1. Упрямая

      – Ты сошла с ума! Я запрещаю!       С самого раннего утра в уютном доме семейства Рал слышны громкие голоса. Не такие, когда вся округа в курсе будничных проблем, нет. Повышенный, звонкий и твердый голос госпожи Рал и совсем юный, серебристый и звучный, словно горный ручей, но не по возрасту уверенный ее тринадцатилетней дочери. Они сплетались в споре, словно в пресловутом танце: девичий голос в большей части убеждал и спорил, в то время как голос взрослый выражал свое крайнее недовольство и пытался вразумить.       Шум поднялся с того момента, как почтальон с холщовой сумкой наперевес громко постучался в выкрашенную красным деревянную дверь. Ему открыла хорошенькая, словно куколка, девчушка в голубом платье и золотистыми длинными волосами. Ее глаза цвета меда заблестели радостью и ликованием, а щеки вспыхнули ярким румянцем, когда мужчина в смешной кепке протянул письмо, адресованное Петре Рал. Почтальон улыбнулся в пышные усы. Видимо, пришли хорошие новости. Пожелав доброго дня, девчушка скрылась за дверью. И с этого самого мига в доме разгорелся скандал.       – А я и не спрашиваю разрешения, матушка. Прими это как факт.       – Факт?! – голос матери сорвался на хрип.       Высокая женщина с довольно жесткими чертами лица поднесла пальцы к тонким дрожащим губам, широко распахнув красивые ореховые глаза. Точно такие же, как и у дочери. Длинные золотистые волосы с полосами седины были собраны в тугой низкий пучок. Прилизанная и строгая госпожа Рал напоминала послушницу церкви. Сходства прибавляло простое темно-коричневое платье в пол, полностью закрывающее руки и ноги, оставляя видимыми только удобные мягкие туфли. Однако самым забавным было то, что она являлась учительницей в церковноприходской школе. И невыносимо гордилась этим, воспитывая Петру в строгости, надеясь, что со временем она перестанет упрямиться и встанет на путь добродетели.       – Побойся Бога! – сердито прошипела она, с нескрываемым осуждением оглядывая свою дочь и сжимая губы в тонкую нитку.       Петра закатила глаза к потолку, зная наперед все возможные приемы и попытки манипуляции своей матери. Ведь этот спор длился уже несколько месяцев, приостанавливаясь на время лишь для того, чтобы разразиться еще большим скандалом с каждым новым разом.       – Я не боюсь твоего Бога, матушка, – жестко парировала Петра, приготовившись к реакции, которая непременно последует после ее слов, – и тебе не советую.       Госпожа Рал беспомощно опустила руки, пораженная до глубины души. В глазах застыло недоверие и страх, она не узнавала свою дочь. Пальцы взметнулись и быстро окрестили сначала ее саму, потом и Петру. Девочка сердито проследила за кистью матери, плотно сжимая алые губы. Когда она была совсем малышкой, ей хотелось, чтобы мать приласкала, обняла этими руками. Она надеялась, что руки у нее мягкие и нежные. Однако единственным прикосновением была звонкая пощечина, когда Петра заявила о своем намерении отправиться в армию.       Семья Рал проживала в хорошем районе города Хлорба, расположенного на западном краю Стены Роза. Они не были богатыми, но считались весьма обеспеченными благодаря отцу. Его родня по мужской линии поголовно занималась изготовлением и ремонтом обуви. А он всего лишь продолжал семейное дело, завоевавшее отличную репутацию во всем городе. Он получал хорошее жалование, но обстановка в их доме была проста и функциональна. Госпожа Рал не терпела праздности и вычурности, одевая себя в скучные тона и не балуя семью ласковыми словами и участием.       – Господин Рал, скажите хоть вы этой неблагодарной девчонке! – матушка решила прибегнуть к запрещенному приему, поворачиваясь к фигуре мужа. Он медленно раскачивался в кресле-качалке.       В семье господствовал тотальный матриархат — за все отвечала госпожа Рал. Исключением оказалась дочь, управу на которую так и не удалось найти. В детстве угроз и лишений игрушек было достаточно, чтобы приструнить маленькую упрямицу. Вот только с возрастом она научилась отстаивать свое мнение и интересы. Тогда мать и подключала господина Рала, ведь он пречудеснейшим образом находил понимание со стороны дочери.       Говорят, что в замужестве супруг олицетворяет голову, супруга же — шею. В семействе Рал шея была настолько мясистой и несгибаемой, что голове оставалось лишь робко радоваться своему скромному существованию. Несмотря на все обстоятельства, последней инстанцией в разрешении споров и конфликтов между женской частью семьи оставался господин Рал. И уж его вердикт являлся воистину непоколебим.       Петра обернулась к креслу-качалке у горящего очага, сжимая побелевшими пальцами ответное письмо. Длинные волосы вспыхнули золотом на свету, свесившись на угловатое лицо.       Отец опустил газету, внимательно читавшую до того, как госпожа Рал обратилась к нему. Его карие теплые глаза пристально посмотрели на дочь из-под густых седых бровей.       Петра с вызовом встретила взгляд, упрямо выпятив подбородок.       Отец долго изучал ее, прежде чем произнести:       – Я не могу отпустить тебя.       Госпожа Рал всплеснула руками и закивала головой, победоносно поджав тонкие губы. А сердце Петры ухнуло в желудок, и холод заполнил образовавшуюся дыру в груди. Она было открыла рот, чтобы возразить отцу, но он не позволил вымолвить и слова, подняв ладонь и продолжив говорить:       – Но и запретить я тоже не могу.       – Что?!       Петра шумно вдохнула, не веря ушам. Ее лицо озарилось улыбкой, медовые глаза широко распахнулись и заблестели влагой. Сердце вернулось на свое место, разливая теплоту по венам.       – Спасибо, отец! – молвила она на одном дыхании и, не глядя на причитавшую мать, вылетела из общей комнаты. Вслед доносились сетования и упреки госпожи Рал.       Петра радостно вбежала по лестнице в свою комнату, волосы медным водопадом плескались за спиной. Она уселась за письменный стол, положив заветное письмо и разглаживая его ладонями.       «Уважаемая госпожа Рал, спешим сообщить Вам, что командование Кадетского училища рассмотрело Ваше заявление о намерении вступить в ряды курсантов.       Вы приняты.       Вам положено явиться на место сбора у главных ворот города Хлорба 1 мая 844 года на рассвете с личными вещами.       С уважением, главный инструктор Рик Стоун.»       Петра перечитывала письмо снова и снова, и уже выучила его наизусть.       Госпожа.       Раньше к ней никто так не обращался. Госпожой Рал в их доме величалась только мать. Петра вздохнула и прерывисто выдохнула, улыбаясь и радуясь, что командование училища приняло положительное решение относительно ее персоны. В груди разливалось тягучее тепло предвкушения.       У нее получилось!       Она действительно покинет этот дом, ставшей настоящей тюрьмой для юного боевого духа девочки, рвавшегося прочь на свободу от материнской тирании.       Петра не могла сказать, что мать не любила ее. Она попросту не знала. С самого детства в нее вдолбили понимание, что любовь, как и хорошее отношение к себе, необходимо заслужить. Никто не полюбит тебя просто так. И никто не будет к тебе добр и участлив просто за то, что ты есть. Поэтому, едва научившись понимать окружающий мир, Петра старалась завоевать хоть малейшую крупицу теплоты матери, хоть единственное доброе и ласковое слово. Нужно ли говорить, что она потерпела полнейшее поражение на этом поприще? Чтобы Петра не делала, как бы не старалась угодить, мать лишь поджимала сухие губы и сурово глядела на свою дочь, сдвинув брови в немом укоре. Нет желания сильнее и печальнее, чем стремление одинокого ребенка понравиться собственной матери.       Девочка крепко зажмурилась, часто вдыхая весенний воздух, наполнявший небольшую, но уютную комнату через распахнутое окно. Она прижала ладошки к носу, провела по щекам, смахивая набежавшие слезинки, по-прежнему растягивая дрожащие губы в улыбке, прогоняя меланхоличные мысли.       Солнечные зайчики, отбрасываемые красивыми витражными ставнями, играли между собой в причудливую затею, прыгая по лицу Петры, по книжным полкам и бордовому лоскутному покрывалу, застилавшему кровать. Золотистая пыльца, медленно плавающая в воздухе, создавала поистине сказочную атмосферу. Игрушки и куклы, расставленные на комоде, и часть, восседающая прямо на кровати, с ожиданием на искусственных мордочках и личиках взирали на Петру, стремясь увлечь в свой волшебный мир выдуманных приключений. Но Петру отныне не интересовали ни игры, ни куклы.       Она станет кадетом! А потом настоящим солдатом! Не это ли настоящая жизнь? Не к этому ли стремилась ее душа?       – Солдаты умирают в армии! Ты знала об этом? – госпожа Рал угрожающе нависала над дочерью, уперев руки в бока.       Петра глотала слезы от горькой обиды и несправедливости, опустив голову. Прямые волосы свесились по бокам. На щеке алел отпечаток материнской ладони. Она только что сообщила о своем стремлении поступить в Кадетское училище. Надеясь на поддержку и одобрение. Но, видимо, не в этой жизни. Мать с резвостью лесного оленя подскочила к ней и влепила звонкую оплеуху. Петра на долю секунды потерялась в пространстве от внезапного гула в голове.       – Пусть я лучше умру в армии, чем останусь в этом доме, – тихо проговорила девочка, сжимая ладони в кулаки, вскидывая горящий упрямый взор на мать. В глазах плескались невыплаканные слезы, превращая их в настоящий терпкий, живой мед.       Госпожа Рал побледнела и отступила на шаг, гневно затрепетали крылья точеного носа. Она жевала губы изнутри, не веря услышанному.       – Что ты сейчас сказала, неблагодарная?.. – в голосе сталь, во взгляде зимний холод. Она смотрела на свою дочь, как на мерзкого слизняка в огороде, поедающего ее драгоценную брюкву.       Петра упрямо вздернула нос, встречая взгляд и не отводя собственный. Щека пылала болью.       – Я не останусь погибать здесь! – повысила голос девочка и, развернувшись, бросилась к ступеням наверх, в свою комнату. Тело трясло от эмоций: гнев, обида, горе, жалость к себе, ненависть – весь этот кипящий коктейль клокотал внутри, казалось, поджигая саму душу и разум.       Она с силой отодвинула стул, комнату наполнил неприятный короткий гул, и уселась за стол, рывком вытягивая лист пергамента из стопки. Перо дрожало в руках. По красным щекам бежали слезы, Петра уже не старалась их сдерживать. Всхлипывая и шмыгая носом, она написала прошение о вступлении в Кадетское училище. Наперекор матери.       Петра заправила волосы за уши, приглаживая длинные локоны. С того дня прошло около двух месяцев. И каждый день она рано вставала и спускалась вниз, располагалась на нижних ступенях лестницы, дожидаясь почтальона, чтобы первой забрать корреспонденцию.       Числу скандалов за это время не было счета. Несколько раз даже сам господин Рал встревал в их ссору, тут же пресекая и растаскивая по разным комнатам, но спустя два или три дня мать словно забывала о наказе супруга и вновь начинала изводить дочь.       Петра родилась и выросла в отдаленном внутреннем районе, далеком от разговоров о Титанах и внешнем мире. В районе, где не нужно было горбатиться до седьмого пота, зарабатывая себе на пропитание, где открыто не процветала преступность. Мать преподавала в церковной школе, куда и начала таскать маленькую Петру, едва та научилась связывать слова между собой по смыслу. Но вскоре она уже старательно выкорябывала буковки, составляя из них слова, а потом и целые предложения. Петра была очень усидчивым ребенком, и упорства ей было не занимать. Взрослея, стали появляться вполне логичные вопросы об устройстве мира и появлении на свет, вот только госпожа Рал не считала необходимым просвещать дочь по столь щекотливым моментам, стремясь огородить от грязи и порочности. Все, что ей необходимо было знать — она могла почерпнуть из церковной литературы, все остальные источники информации — от лукавого; именно в таком мировоззрении и воспитывалась маленькая Петра.       Отец никогда не принимал участие в воспитании дочери, по крайней мере, пока ей не исполнилось десять. Тогда он постепенно стал обучать фамильному ремеслу, лелея надежду, что Петра продолжит их семейное дело. Вот только сама Петра была совершенно иного мнения. Она старательно училась, выполняя все, что от нее требовал отец. Однако удовольствия ей это не приносило. Скучно и замкнуто. Хотелось разнообразно и живо. Но разочаровать еще и отца она пока что не могла себе позволить.       Тем не менее жажда познания и желание вырваться из золотой клетки были настолько острыми и всепоглощающими, что даже запреты и угрозы матери не смогли повлиять на нее. А ждать одобрения она уже устала, да и не надеялась в принципе.       «Вам положено явиться на место сбора у главных ворот города Хлорба 1 мая 844 года на рассвете с личными вещами.»       До первого мая оставалось полторы недели.

***

      Ребята из приходской школы, куда ходила Петра, с молчаливым осуждением приняли ее весть о скором поступлении в Кадетское училище. Так как она отбывала лишь через десять дней, ей пришлось по-прежнему ходить на занятия. Девочки перестали с ней разговаривать, шушукаясь за спиной, мальчишки смеялись и тыкали в нее пальцами. Петра стойко вынесла все дни, зачеркивая числа на листке бумаги над кроватью в своей комнате. Она лишь пожимала плечами, робко улыбаясь и не собираясь доказывать или хоть как-то оправдываться перед ними. У каждого своя дорога, и Петра решилась ступить на свою собственную.       В ночь накануне отбытия в училище Петра не могла уснуть. Пустым невидящим взором смотрела в потолочные балки, время от времени улыбаясь, совершенно по-детски хихикая и закрывая лицо теплыми ладонями. Ей представлялись всевозможные ситуации: учеба и жизнь в казармах, – все это настолько увлекало разум, совершенно не давая возможности хоть немного расслабиться перед дорогой.       Она совершенно не беспокоилась о жизни, которой жертвует, оставляя мать и отца, школу и работу в лавке. Все блага, данные ей семьей, не могли перевесить стремления к свободе воли. Ведь легко отречься от того, что не замечаешь в обыденности.       Скромные пожитки, которые она решилась взять собой, аккуратно лежали в небольшой сумке-торбе, оставленной на стуле около письменного стола. Расческа с красивой деревянной резной ручкой, белая блузка из тонкого хлопка, длинная юбка в пол, также из дорогого льна, батистовая невесомая сорочка без рукавов с самолично вышитыми голубыми лютиками. Несколько лент для волос: две белых и одна красная. Небольшой комплект инструментов для ремонта одежды в мягком пенале из тонкой замши, подаренный отцом ей на десятилетие. В нем было все необходимое для скорой починки: старый помятый наперсток, узкое шило с длинным носиком, иголки, нитки, крючок и острое металлическое перо, заточенное на манер ножа — с двух сторон. Петра была полна уверенности, что ничего более из прошлой жизни ей не понадобиться.       Резко откинув теплое одеяло, босые ступни прошлепали в угол комнаты к платяному шкафу. Порывшись в нижнем ящике, девочка вытащила старые, поношенные и не раз ремонтированные полусапожки из мятой кожи. Они были легкими и безумно мягкими. Петра затолкала их в сумку, предварительно примерив. Не хотелось тащить с собой обувь, которая окажется мала.       Мать так и не заговорила с ней, продолжая хранить обет молчания. Даже на утро, когда Петра — счастливая, с горящими глазами и румянцем на лице; стояла на пороге, сжимая ручку сумки с личными необходимыми вещами, госпожа Рал даже не вышла с кухни проститься со своим единственным ребенком.       Отец подошел к дочери, так внимательно всматривался в ее лицо, словно желая запомнить расположение всех родинок. Глаза Петры увлажнились, но она не собиралась плакать, растягивая губы в улыбке. Не в этот прекрасный день, когда она становится свободной!       Господин Рал крепко сжал девичьи плечи, по-отцовски сухо поцеловав лоб дочери.       – Удачи, моя милая, – произнес он, отпуская Петру.       Она несколько раз кивнула, глаза забегали по лицу отца. Потом, всего на несколько секунд, она заглянула ему за спину — там находилась дверь в кухню. Увидеть мать напоследок ей так и не довелось. Почувствовав горечь на языке Петра, зажмурилась и резко развернулась, почти бегом выйдя вон.       Едва за ней закрылась дверь, на кухне, госпожа Рал горько заплакала, закрывая глаза ладонями и шумно всхлипывая, завывая и раскачиваясь из стороны в сторону.