Часть 5

Работа с мефрау одновременно и удовольствие, и наказание. Она требовательна — даже слишком. Внимательна — чересчур. Сама выкладывается в работе на двести процентов и от других требует такого же — почти невозможного. При этом он не может не отметить живой ум, логическое мышление, кругозор, которому можно только позавидовать. Она знает всё и обо всём, её можно назвать гениальной — и не преуменьшить. Только вот у Димы не лучшие воспоминания от прошлой встречи с гением и главой корпорации, поэтому он держит ухо востро. Старается, во всяком случае. Получается, к его великому сожалению, не всегда. Тихий голос с акцентом действует гипнотически, поэтому Дубину приходится себя одергивать, вслушиваться не только в интонации, но и в саму речь. Она всегда говорит тихо, зная, что её и без того услышат. Ему кажется, что с ним она старается быть… Будто бы мягче. Будто бы не желает пугать, хотя подобное и звучит смешно — ну что он, ребенок что ли, в самом деле? Главное не забывать хмуриться и делать вид, что сосредоточен на чтении очередного протокола. И всё же к своим сотрудникам она более жестока, чем к нему. Приказы на английском звучат рублено, жестко и по-своему завораживающе. Августа раздает их не глядя, и слова ее не предполагают ослушания. Каждый должен быть на своем месте. Каждый должен выполнять свою работу. — А иначе зачем они все мне нужны? — Звучит несколько цинично, в этот момент, сидя в кресле на фоне окна, она напоминает жрицу жестокого бога — не меньше. Лучи солнца подсвечивают вороную макушку, создавая ореол. Только вот святостью там и не пахнет. Она любит деньги. Она не любит людей. Она хитра настолько, насколько вообще может быть человек. И даже немного больше. Наблюдательна. Дима сам уже чувствует себя зверем, на которого идёт осторожная охота. Августа ведет какую-то свою игру, и он не может отделаться от ощущения, что в ней он — главный приз. Хорошо это, или плохо? Он предпочёл бы быть просто сторонним наблюдателем. Оказываться в центре событий — плохая примета. Но Дубина же не пугают сложности? Не пугают. Хотя с возрастом страхов стало больше, где-то в глубине души всё еще сидит пятилетний мальчишка, который может справиться с драконом одним ударом меча. И он не испугался бы сразиться с чудовищем, поймать преступника, вступить в драку — что угодно. Но эта тонкая игра слов, будто случайные прикосновения, от которых по рукам бегут мурашки… И понимающий, слишком мудрый взгляд. Сны же словно издеваются, сходят с ума, снятся почти каждую ночь. На утро он просыпается совершенно разбитый, а в груди всё сильнее натягивается тугой канат. Где второй конец — он пока не знает. Сны же подкидывают совершенно невероятные кадры, места, которые он никогда не видел. Дима в начале просто старается зарисовать как можно больше, а после ему в голову приходит гениальная — как ему кажется — идея. Он фотографирует рисунки, пытается найти нечто похожее в сети и, — о чудо, — у него получается. Только вот к разгадке это не приближает его ни на шаг. Дубин тяжело вздыхает, опуская лицо в ладони. Трет глаза, которые уже наверняка покраснели от долгого сидения за экраном. Разминает плечи. Снова смотрит в ноутбук. Городок Тиль, недалеко от Гааги. Раскопки, археологи. Катастрофически мало кадров, за час он успевает прочитать все иностранные и российские новостные сводки. Одно точно — именно это место он видит во снах, хотя и различий хватает. Рисунки Димы словно сделаны за тысячу — а то и две — лет до того, как археологи нашли святилище, удивительно напоминающее шотландский Стоунхендж. Ему становится не по себе, и он со стуком захлопывает крышку ноутбука, словно пытаясь убежать от правды. Только разве получится? Этой находки ему мало, и он продолжает упорно рисовать всё, что получается запомнить из снов. Приходят больше полуразмытые образы, иногда после них на душе становится муторно. Например, последний сон, где он, кажется, поймал кролика. Дубин долго чистит зубы в ванной, пытаясь избавиться от металлического вкуса чужой крови во рту. Неприятно. Его передёргивает. Если с ним хотят поиграть — что же, он был бы не против узнать правила, но и вслепую двигаться тоже может. Он запоминает сны. Он изучает ван дер Хольт — как диковинку — отмечает каждый жест. Каждое слово. Каждую мелочь. Удобно, когда у тебя есть очки — они отгораживают тебя от внешнего мира, оставляя пару секунд на размышление. На анализ. Мефрау же подначивает: — А что думаете об этом вы, Дмитр’ий? — И голос похож на мурлыканье кошки на солнце. Ему рисуется в голове черепичная крыша где-нибудь у моря, утреннее солнце в дымке тумана, что только встает из-за горизонта. И большая кошка на крыше, что потягивается, выпуская время от времени когти. Поцарапает? Кто её знает… Кошки — существа непредсказуемые. Он отвечает на вопрос, глядя ей прямо в глаза. Черти, что мутят воду в этих бездонных колодцах, уже не пугают. В один из выходных, которые теперь случаются реже, чем обычно — кажется, мефрау тот еще трудоголик, — Дима едет в архив. Точнее, в начале он ищет в сети, в библиотеках — везде, где только можно — информацию о драконах. Он не спит, ест на бегу — эта загадка не дает Дубину покоя, кажется, что вот информация, рядом где-то, а всё не то. Старые сказки, легенды, мифы — конечно же, любовные романы он сразу отмёл. Только исторические источники. Даже если это лишь пара слов в старом журнале. Но ничего конкретного он не находит. Будто кто-то старательно и осторожно зачищал следы. Он каждый день устраивает засаду на зверя, который давно сменил тропу. Бег по замкнутому кругу, где нет ни выхода, ни просвета. В итоге он засыпает за чтением очередной книге прямо в отделе. И, когда его будит Романенко , еще пару секунд не может сообразить, о чём идёт речь: — Ты чего, опять за то дело взялся? Да брось, там уже выяснили, что это не поджог был. — Какое дело? — Дима снимает очки, трет глаза и пытается сфокусировать взгляд. Кажется, ночью всё же следует спать — какое чудное открытие, не правда ли? — Ну как, пару лет назад точно также все сидели с книжками, сектантов ловили, а потом выяснилось, что в пожаре они не виноваты. — Прости, каких сектантов? — Да ты че, не по этому поводу, что ли? — Романенко смеётся, жмёт плечами и поясняет, — Ну, там мутное дело было, то ли они идолопоклонники были, то ли кельтами себя возомнили. Я на вещдоках, которые изъяли, похожие как у тебя на книжке вензеля видел, вот и решил, что ты опять за дело взяться за то решил. Оно такое было, наособицу. Дубин внимательно, будто впервые, рассматривает книгу. Да, на ней действительно изображены кельтские узлы, а в самой книге собраны старые легенды — в одной из них говорится как раз о драконе. — А какие конкретно вензеля? Сможешь вспомнить? Романенко морщится, но листает книгу, а после уверенно тыкает пальцем в символы под картинкой дракона: — Ну, вот такие примерно. Еще и другие были, но эти — наверняка. В животе Димы сворачивается клубком щекочущее ощущение близкой разгадки. Сердце заходится в бешеном ритме. — А где сейчас дело? Можно его посмотреть? Коллега смотрит на него, как на сумасшедшего — Дубин раскраснелся, оживился, только что не подпрыгивая на месте. Через час он уже стоит на набережной Фонтанки. Старинное здание смотрит на него унылыми провалами темных окон. Деревянные двери со скрипом открываются, глухо захлопываются за спиной. Шаги гулко звучат в коридоре: бух, бух, бух. Ты при-шёл, ты при-шёл… В центральном архиве пыльно, сумрачно и скучно. Но Дубин решительно отгоняет малодушные мысли развернуться и выйти на крыльцо, а потом идти дальше, никогда больше не возвращаясь в эту душную обитель старых дел. Его оставляют в маленькой комнате с желтой лампой под потолком. Металлический стол, куча папок, тишина. Только он, один на один со своей личной загадкой. И Дубину кажется, что он близок к ключу как никогда. Дело он читает через строчку. Кучка дураков, возомнивших себя потомками драконов, проделала достаточно объемную работу, плодами которой он планирует воспользоваться в попытке найти хоть одно подтверждение своей гипотезы. Хоть одну ниточку, которая подскажет ему, что он на правильном пути. Иначе он склонен предполагать, что безумие передается воздушно-капельным путём, и Разумовский-таки умудрился поделиться с ним диагнозом. Но нет. И Дима даже не понимает, радость ли он испытывает, вглядываясь в поплывшие линии на пергаменте. Не узнать её — просто невозможно. Те же черты лица, надменный взгляд, тонкие, чуть нахмуренные, брови. От рисунка веет холодом, ощущением превосходства. Она прекрасна как древнее божество, спустившееся карать виновных и отступников. По краю листа идут вязью какие-то заметки на непонятном языке. Переводчик на него не реагирует, и Дима делает пару снимков листа вблизи так, чтобы было не видно всего рисунка. Слишком уж похож портрет. Он увидел — и будто током прошибло, сразу понятно, кто изображён. А если увидит не только он? Дима воровато оглядывается. Пусто. Тихо. Жёлтая лампа равнодушно-ровно освещает стол. Листы лежат в беспорядке, их настолько много, что никто и не заметит, если один из них, напрямую к делу не относящийся, исчезнет. Может, его никогда и не было? Ведь никто не видит. Он поворачивается спиной к оку камеры, чтобы со стороны не было видно этого вопиющего правонарушения. На секунду Дубину становится не по себе. Разве это он? Этот человек, пробравшийся в архив — и не важно, что его впустили без проблем и вопросов, он всё равно чувствует себя вором, проникшим в дом, где ему доверяли. Но последствия, представляющиеся ему, если кто-то увидит этот рисунок, кажутся гораздо более страшными. Конечно, время охоты на ведьм уже прошло, но… Но Дубин решается. Он осторожно складывает лист, опуская его в файл. И прячет его в рюкзак, для верности зажав между папками. Осторожно оглядывается, будто кто-то мог заметить это вопиющее превышение полномочий, грабеж среди бела дня. Дубин чувствует как, кажется, полыхают щеки, и отпивает воды из бутылки, чтобы унять начавшую грызть совесть. Это ради дела. Это… Ради дела? Скорее уж, ради мефрау-вы-все-ничтожества. Только готов ли он это признать? Мысли о том, что может его находка значить, он старательно гонит от себя, как надоедливых мух. Об этом Дима подумает завтра, в лучших традициях Скарлетт.