8. Иллюзии

      Эвелин зябко поёжилась, укутываясь в тёплое одеяло.       Утро в горах по-прежнему на любителя, а вечно распахнутый настежь балкон не делает пробуждение действительно добрым. Оторвать бы руки тому, кто устанавливал здесь дверь… Впрочем, сейчас её это совсем не беспокоит.       Добрым утро делает эфемерное прикосновение к плечу и тихий ласковый шёпот на певучем чужом наречии, зовущий её то драгоценностью, то звёздным светом, но никогда — душой и сердцем.       А Эвелин говорит, обращается так, ничуть не стыдясь своих чувств. Произносит пылко, прижимаясь со спины и смыкая руки на животе Соласа.       Эльф всегда замирает в такие моменты, понурив плечи, поворачивает голову, насколько хватает гибкости, и Эвелин чувствует, знает, что в этот момент его сердце рвётся в клочья от желания ответить на её чувственный, искренний порыв.       Но он не может. Боится чего-то, опасается.       Собственные чувства кричат в нём, две противоборствующие стороны ведут сражение в его душе. Когда выигрывает одна, он приходит к ней с видом побеждённого, сдающегося на милость завоевателя, заключает в объятия и целует с такой самозабвенной страстью, что Эвелин кажется, что она может умереть, расплавиться в его руках.       Но когда побеждает другая сторона — та, что каждый раз смотрит на неё, словно озлобленный хищник, — Солас отдаляется. То он расписывает стены ротонды, то куда-то уходит со своей протеже.       Эвелин не ревнует к долийской чародейке, не таит на неё обиду, но наблюдает пристально и всё время морщится, заметив на лице эльфийки мечтательную улыбку.       Эвелин чувствует беспомощность, и та убивает, буквально жжёт сердце, заставляя сжимать кулаки от обиды, от раздирающей черепную коробку головной боли. Тогда ноги сами ведут её в таверну, и она пьёт в компании наёмников или Сэры. Становится легче. Ненадолго. Но так, по крайней мере, не думается, забывается.       В такие моменты Эвелин испытывает отвращение к себе.       «Что тебя связывает с ним?» — каждый раз хочет спросить она у Лавеллан, но каждый раз одёргивает саму себя и, прежде чем Эллана замечает её интерес, меняет траекторию движения. Куда легче придумать повод подойти к Кассандре или заявиться к Сэре, в очередной раз уступив ей, и принять участие в расшатывании нервов окружающих, особенно своих советников.       Однажды она даже сунулась к Коулу, но почти сразу об этом пожалела.       — Запах сушёных трав… Вкус остывшего чая. Он держал тебя за руку, и тебе хотелось остаться там навсегда. Тёплая хижина… Горит очаг. Ты часто видишь это во сне, а потом смотришь в зеркало и плачешь. Все другие становятся здесь эльфами. А ты — это ты… — Коул часто-часто моргает, словно гоня прочь видения чужой боли, поднимает голову, взглянув на окаменевшую и бледную Эвелин из-под полей широкой старой шляпы. — Разве плохо, что ты — это ты?       — Проще быть кем-то другим. Красивым, сильным, успешным, — бормочет Эвелин, опустив взгляд. — Тогда тебя все любят, в тебе все нуждаются, идут за тобой, помнят…       — Он помнит, — возражает Коул.       Эвелин поджимает губы.       Конечно, Солас помнит о ней, ведь на её руке Метка, способная вернуть ему желанную эльфийскую реликвию. То, что связывает их, — не любовь. Потребность.       Общественный туалет, пошутила бы сестра. Кажется, её героиня-эльфийка не испытывала тех же трудностей, через которые приходится проходить Эвелин. У героини сестры всё получалось так просто: все её любили, никто не порицал, и Солас, кажется, в ней души не чаял…       — Конечно помнит, — соглашается она. — Но забудет, когда я стану не нужна.       Коул молчит, наверное, ища слова, чтобы помочь ей. Эвелин сбегает до того, как дух заберёт её воспоминания. Да и что он может ей сказать, чем поможет? А от мыслей она и без него прекрасно может ненадолго избавиться.       Они всё равно придут позже, никуда не денутся. Сомнения будут множиться, пока в очередной и далеко не прекрасный день предстанут перед ней самой болезненной правдой.       Как-то раз, бесцельно блуждая по саду Скайхолда, она наткнулась на незнакомого мальчишку с гербом Серых Стражей на груди.       — Вы леди Инквизитор? — спросил мальчуган, спросил так, словно заранее знал ответ.       — И что же меня выдало? — протянула она, действительно задумавшись, с чего бы ребёнку принимать её за грозу всей орлесианской знати. На её голове не было короны, за ней не тянулся шлейф из красного бархата, отороченный горностаевым мехом. В руках она не держала скипетр, и её не окружало мистическое сияние, словно ореол.       Одежду Эвелин носила простую и удобную, а на поясе держала кинжал — так, на всякий случай. Обращаться с ним она, конечно же, так и не научилась.       Неправильная гномка, занимающаяся магией, зачаровала её оружие, заверив, что если Эвелин умудрится коснуться остриём противника, то он тут же будет заморожен.       Мальчик не стушевался, даже не отвёл взгляд, когда Эвелин взглянула ему прямо в глаза.       — Вы другая, — будто понимая, о чём говорит, поделился своими наблюдениями мальчишка. — Вы яркая, сверкаете, словно драгоценный камень. Но так хрупки, что достаточно лишь слова, чтобы расколоть.       Эвелин нахмурилась, не понимая, как он вообще пришёл к подобным выводам.       — Как и любой другой человек, — мрачно заключила она. Ребёнок пугал её и настораживал, вселял чувство неправильности. Совсем как Коул. Но мотивация духа была понятна — тот хотел помогать, даже если ради этого он без спроса вторгался в чужие головы и подчищал на своё усмотрение негативные воспоминания.       Почему же этот мальчик вёл себя подобным образом, Эвелин не имела ни малейшего представления.       — Киран! — окликнула его навязанная императрицей Селиной ведьма. В самом откровенном наряде, какой Эвелин только видела за свою жизнь в Тедасе, леди Морриган вышла из-за беседки, взглянув на мальчишку со всей присущей только матерям строгостью. — Ты докучаешь леди Инквизитору.       — Конечно нет, мамочка, — улыбнулся ребёнок. Эвелин знатно передёрнуло. — Ты только посмотри на её руку!       Эвелин поспешила спрятать левую руку в карман кожаной жилетки.       — Тебе пора заниматься, — напомнила Морриган, спеша спровадить куда-нибудь сына.       Киран тяжело вздохнул, становясь наконец похожим на обычного ребёнка, которого заставляют в законный выходной делать уроки, вместо того чтобы отпустить во двор попинать с соседскими приятелями мяч.       — Мой сын, — с теплотой в голосе поделилась Морриган, когда Киран поднялся по ступенькам, ведущим в галерею, и скрылся за одной из дверей.       — Я уже поняла, — пасмурно отозвалась Эвелин, не чувствуя в себе никакого желания разговаривать с послом императрицы.       Морриган рассказала ей, что когда-то вместе с Героиней Ферелдена остановила Мор. Эвелин никогда бы не подумала, что такой нелюдимый человек может бросить всё и отправиться в мир без чётко обозначенных перспектив. Морриган производила впечатление человека, во всём и всегда ищущего своей выгоды и не пошевелящего даже пальцем, если награда не будет соизмерима затраченным усилиям.       Поэтому её нахождение в Инквизиции, как и участие в победе над Пятым Мором, казалось невероятным. И подозрительным.       Соласу ведьма не нравилась. Слишком горделива, кичится своими знаниями и всерьёз считает, что знает всё на свете. Особенно о том, что касалось эльфийской культуры.       Всезнаек никто не любит, да и они, в принципе, редко когда сходятся с кем-то характерами.       Но тут случился конфликт интересов, и всем сопартийцам было очень интересно, кто же одержит верх в этом противостоянии.       Эвелин была уверена, что никто. Но ни одному из них она не говорила, что надо работать сообща, предпочитая в очередной раз держать собственные мысли при себе.

***

      — С Бриалой получилось не очень, — трагично делится она с Варриком.       Гном пожимает плечами, справедливо заметив, что Эвелин нашла самое дипломатичное решение из всех, заставив трёх лидеров работать сообща.       — Но почему ты говоришь об этом со мной, Принцесса, а не с нашим экспертом по Тени?       — Боюсь, — совершенно честно призналась Эвелин, вздохнув и отпив из кружки сладкой медовухи. — Он наверняка скажет, что с Бриалой у него нет ничего общего, как, в принципе, с любыми другими представителями рода человеческого. Нагонит туману, а ты потом сиди и думай, где правда, а где завуалированный намёк пойти по известному адресу.       — Ну не скажи, — хмыкнул Варрик, взболтнув осадок в своей кружке. — Кажется, наш Колокольчик растопила чёрствое сердце этого остроухого старого дурака.       Эвелин сглотнула, улыбнувшись натянуто и совсем безрадостно. Когда это Эллана успела стать «нашей» и как умудрилась сделать то, чего не получилось у самой Вестницы, чтоб её, Андрасте?       Сегодня в таверне менестрель играла, как назло, лирические и унылые песни про любовь. Слушая их, хотелось не то всплакнуть, не то лезть на стенку, ощущая понятную тяжесть на душе безответно влюблённого человека.       Знал ли кто-то в Скайхолде о них с Соласом, Эвелин не представляла. Но была своя пикантность в том, чтобы скрывать их изменившиеся отношения от глаз широкой публики.       На людях они были подчёркнуто вежливы друг с другом и держали предполагаемую приличиями дистанцию, нарушая её только в те моменты, когда Эвелин требовалась помощь во время утомительного перехода.       Иногда Солас забирал её рюкзак, а иногда касался плеч, окутанных зелёными всполохами магии, даря напряжённым мышцам желаемое расслабление после изнурительного пути.       Они почти не разговаривали при посторонних, и у Эвелин не было времени пересекаться с ним днём.       Но ночью, когда советники и Вивьен оставляли её, наконец, в покое, она пробиралась по тёмным коридорам к дальней комнатушке без окон, где жил Солас.       Заходила, обозначив своё появление парочкой робких стуков, и тихо прикрывала за собой дверь.       Солас уже мог спать, и тогда Эвелин ложилась рядом с ним, чувствуя, как все беды и тревоги прошедшего дня отпускают её, когда его руки заключали её в объятия. Но чаще Солас был чем-то занят: иногда читал, иногда возился с каким-нибудь амулетом; тогда Эвелин садилась на пол у его ног, клала голову ему на колени, и Солас рассказывал ей, о чём читает или что мастерит. Убаюканная его голосом, Эвелин засыпала, словно собака у ног хозяина, а просыпалась на кровати, укрытая одеялом и лёжа головой на неудобной подушке.       «Что ты чувствуешь к ней?» — каждый раз порывалась спросить она, но каждый раз вопрос застревал в гортани, вызывая чувство тошноты и покорного смирения.       — Чем же Смеюн так успел тебя напугать? — ехидно поинтересовался Тетрас у загрустившей Эвелин.       Она подпирает щёку рукой, с усталой тоской окидывая взглядом заполненный зал. Быка сегодня нет на привычном месте, зато Крэм торчит в углу и жадно ловит каждую ноту в песне менестреля.       У всех свои дела и своя жизнь. Эвелин хоть и часть этого, но всё равно ощущает себя посторонней.       — Не только он, — многозначительно изрекает она. И на этом разговор как-то затухает.       Она возвращается в свои покои поздно, идёт обходным путём — сначала поднявшись на стену, потом обойдя строящуюся башню храмовников.       И замирает, слыша знакомые голоса.       — …просто я уважаю тебя, hahren, — говорит кому-то Эллана. Голос её звучит негромко, с характерным придыханием.       — Я это ценю, — вежливо отвечает ей до боли знакомый голос. В его тоне угадывается та теплота, с которой он никогда не говорил с ней и, наверное, никогда и не заговорит.       Обычно такие разговоры заканчиваются признаниями в чём-то сокровенном и, без сомнения, важном.       Эвелин хватается за стену, чувствуя, как мир вдруг покачнулся, грозясь обрушиться у неё под ногами.       Красноречивая пауза заставляет сердце замереть, а тошноту подкатить к горлу, когда Эвелин думает, от чего могут возникать в подобном разговоре вот такие смысловые паузы.       — Эллана, — хрипло выдохнул имя эльфийки Солас. В его голосе Эвелин расслышала растерянность и едва уловимый налёт строгости.       — Просто я… — голос Лавеллан падает, обрывается. Порывистый вздох готового сорваться с языка признания больно колет Эвелин, наполняя душу разжигающейся ревностью.       Эвелин несётся прочь, перемахивает сразу через несколько ступенек. Обида, такая жгучая и неправильная, бушует внутри неё, раздирая голову невыносимой болью. Она не слышит, как удивлённо окликнул её у самых дверей в тронный зал Варрик, как Дориан едва успел посторониться, чтобы она не влетела в него. Эвелин не видит ничего, никого, и ей плевать, что подумают о ней.       Она захлопывает за собой дверь, выбегает на балкон, вцепляясь дрожащими пальцами в широкие перила, и кусает до крови губу. Разрыдаться в голос — нет. Слишком много чести. Хотя и очень хочется.       Обида подстёгивает её к решительным действиям. Ей нужен Солас. Нужен во всех возможных смыслах, в любых вообразимых границах дозволенного.       Он — её опора в этом безумном мире, он единственный, кто был и остаётся маяком для неё.       Вот так и выглядит любовь? Она не мыслит себя без него, не представляет, что будет с ней, где она окажется, если его не будет рядом. Или, вероятно, это просто зависимость, отражение её слабой натуры, неспособной самой брать на себя столь колоссальную ответственность за судьбу мира.       Эвелин не спит, меряя беспокойными шагами комнату. Останавливается, то и дело бросая взгляд на исписанные листы самодельного словаря. В последние часы перед рассветом она вчитывается в самолично выведенные строки, впечатывая в памяти каждое слово и ударение.       А утром, опоздав на внеочередное собрание, спускается вниз, ищет глазами Соласа и, найдя его беседующим с Варриком и Лавеллан, уверенным шагом спешит к ним.       Варрик подшучивает над парочкой, мол, наконец нашёлся кто-то, кто растопил чёрствое сердце нелюдимого эльфа; Эллана трогательно краснеет, нервно теребя прядку волос.       — Солас, — мягко окликает эльфа Эвелин и, когда тот поворачивается к ней, не говоря больше ни слова хватает его за ворот шерстяного кафтана, тянет к себе, припадая к его удивлённо приоткрывшемуся рту своими искусанными в кровь губами.       Она чувствует повисшую в зале тишину почти на физическом уровне, слышит эти удивлённые выдохи и возгласы.       Но ей так плевать, если честно.       Она отстраняется, мазнув блестящим взглядом по его лицу — от губ к глазам; рука сама тянется к его рту, проводя большим пальцем по нижней губе, словно стирая след своего поцелуя.       Эвелин ничего не говорит, никак не объясняет свой импульсивный поступок, но, когда она быстрым шагом уходит, спеша таки явиться пред светлы очи советников и погрузиться в решение мировых проблем, она испытывает лёгкость и тихо звенящую радость в душе.       Она любит его. Он нужен ей. И в этой войне она может выиграть.       А ещё душу грел взгляд Элланы, каким она глядела на них с Соласом. Что, не думала, что он уже может быть с кем-то, всерьёз рассчитывала, что он достанется тебе? Пусть теперь тебе будет так же больно. Запомни это, Эллана, и вспоминай почаще!       Давно надо было так сделать, а не прятаться от всех, скрываться. Эльф он или нет, ей было совершенно неважно. В своих чувствах она была уверена, и осуждение не имеющих никакого для неё значения людей её совсем не волновало.       Внезапно Эвелин остановилась, привалившись плечом к стене в коридоре, ведущим в штаб. Она вдруг подумала, что ведёт себя будто какая-то стерва-разлучница из мыльной оперы, вставляющая палки в колёса главной паре. Отталкивающий типаж — Эвелин никогда не нравились такие героини в сериалах. Она не думала, что когда-нибудь станет одной из них.       Но ей понравилось.

***

      Знания — сила. Эта аксиома никогда не требовала доказательств и какого-либо документально заверенного утверждения. И хорошо, когда эти знания могут работать на тебя, принося реальную пользу и внося свой вклад в общее дело.       Перед Эвелин лежало несколько исписанных листков, где она попыталась структурировать свои мысли.       На первом — всё, что она помнила по рассказам сестры и тем редким видеообзорам, на которых порой останавливалось её внимание. Перечень не очень большой.       В основном знания касались наглой ведьмы, которая мнила себя пупом земли, самой умной, самой талантливой и знающей всё на свете. Что-то там с её сыном было не так. Но это понятно и без всяких знаний извне. Киран пугал почти так же сильно, как и Коул. И, что показательно, дух никогда не совался к мальчугану.       Были на этом листке и немногие записи об Инквизиции.       «Соласу нравятся исключительно эльфийки». Зачёркнуто. Зачёркнутая черта зачёркнута, а потом весь текст безжалостно замазан чернилами. Рядом пометка: «Нет, всё-таки нравятся эльфийки».       Но это не мешает ему обращать внимание на тех, у кого не было острых ушей, торчащих из причёски, и узкой талии, плавно переходящей в бёдра. Видимо, Сэра была права… Она частенько подшучивала, что за возможность хоть раз поспать у неё на груди она готова хоть Коула взасос поцеловать.       Сэра важно поднимала палец вверх и нравоучительным тоном увещевала:       — Всё дело в сиськах! Точно те г`рю!       Эвелин звонко хохотала, утирая из уголков глаз выступившие слёзы.       — А как же богатый внутренний мир? — спрашивала она.       — Пф-ф-ф, ещё замудрённее жопу назвать не могла?       Да, мужчинам нравится большая грудь, милое личико, а если женщина ещё и уступчивая и чуть ли в рот не заглядывает, то это просто джекпот. Но статистика доказывает, что вот таким «идеальным» чаще всего и изменяют.       Но помимо предпочтений одного конкретного эльфа Эвелин заботил ещё один вопрос. Она взяла второй лист, пробежавшись глазами по всем своим пометкам.       «Что-то там с Соласом было не так». Вроде он как-то причастен ко всей творящейся вокруг чертовщине. Знак вопроса.       Эвелин отчаянно гнала от себя мысли о причастности Соласа.       Мог ли он быть как-то связан с эльфийскими богами? Всё, что Эвелин успела узнать о нём, утверждало, что да: и эти знания, лежащие за гранью любого источника информации, и его способности…       Его магия, наконец…       Эвелин трясёт головой, отгоняя воспоминания о его светящихся глазах; всё, что она узнала, находясь в этом мире, и теперь понимала предельно чётко — никакой другой маг так делать не мог.       Эвелин выводит пометку: «Солас = эльфийский бог?» — но тут же уверенно её зачёркивает. Нет, он не может им быть. Тогда как его зовут? Джун? Эльгарнан? Фен’Харел? Смешно!       Все боги, не только долийские, прозябали непонятно где, а настоящий Ужасный Волк обманул всю эльфийскую божественную братию просто от скуки. Но Солас никогда не занимался никакими глупостями — даже здесь, в Скайхолде, он усердно трудился: расписывал стены ротонды, изучал найденные повсюду осколки, собирал целебные травы и готовил зелья. А ещё давал ценные советы, к которым Эвелин прислушивалась в первую очередь.       Но если на секунду представить, что он действительно Ужасный Волк, то все легенды, связанные с ним, — неправда, и за его поступком крылось что-то большее, чем простая скука и желание подгадить ближнему своему.       Эвелин ещё раз перечитала все свои заметки, а потом, усмехнувшись, безжалостно скомкала листок, признав, что в её выводах нет и крупицы истины. Наверное, она просто что-то запомнила неправильно, не так поняла и теперь ухватилась за первую пришедшую в голову мысль, не имея к ней никаких обоснований.       Бог? Это даже для пробившего потолок чсв уже перебор. Она всегда верила, что Бог только один — создавший Небо и Землю за шесть дней, а на седьмой — жизнь. Её так учили, так объясняли, и мысль о том, что какой-то бог может ходить среди смертных без какой-то высшей цели, казалась смешной и где-то даже кощунственной.       Перекреститься бы от таких мыслей и для надёжности сплюнуть через левое плечо. Жаль, что она атеистка.       Будь Солас и правда богом, то допустил бы он хоть что-то из происходящего вокруг? Да Корифей был бы для него не страшнее муравья под ногами!       Нет, полагаться на смутные воспоминания пересказов сестры нельзя. Пока у неё на руках не будет прямых доказательств, она не станет предаваться пустым выдумкам.       Итак, какими фактами она располагает? Андрасте действительно жила, как и все, кого упоминает местное Священное Писание. Руины Элвенанской Империи можно найти в каждом уголке Тедаса, да и статуи Ужасного Волка сохранились в Долах достаточно хорошо. Значит, по крайней мере один эльфийский бог действительно был.       Но существует ли он сейчас? Да.       Эвелин помнила длинное дополнение к основной игре — сестра тогда потратила на него целую ночь. Имя Ужасного Волка звучало там часто. И это уже тот факт, с которым можно работать.       Так где же он и, главное, кто? Определённо он должен быть магом-оборотнем, как Морриган, ведь откуда-то взялось это прозвище — Волк. И совершенно необязательно, что эльфом. Будь она на месте Фен`Харела, то замаскировалась бы под кого-нибудь настолько далёкого от всей эльфийской культуры, что его было бы просто невозможно никак связать со всеми этими легендами.       Нет, для того, кто хочет скрыть свою сущность, Солас слишком часто разглагольствует о прежних временах. Он не эльфийский бог, не Фен`Харел, но вполне может знать о нём и даже работать на него.       Да, это многое бы объяснило, если не всё.       Эвелин записала на чистый лист все свои рассуждения, потрясла листком, давая чернилам просохнуть, и отложила его в сторону.       На другом листе, который она начала заполнять только недавно, крупными буквами было выведено:       «Мамаша Морриган» (Эвелин не помнит её имя). Она появится под конец, что-то наплетёт Инквизитору (то есть уже ей), подарит за какие-то заслуги дракона и свалит в закат.       Эвелин не помнила точный сюжет, но ей совершенно не хотелось встречаться с этой ведьмой лицом к лицу. Ей вообще не хотелось общаться с людьми, которые чётко не могли обозначить свои мотивы.       Солас, хоть и многое недоговаривал, утаивал и ловко обходил все подводные камни, тем не менее честно хотел помочь победить Корифея и отдавал общему делу всего себя.       На обратной стороне листа Эвелин записала то, что помнила о Героине Ферелдена, вернее то, что в красках описывала ей сестра. Ничего общего, разумеется, с реальной Героиней эти сведения не имели, но уже что-то.       Хоук утверждала, что проблемы Серых Стражей коснутся всего Тедаса, и Эвелин думала, что Героиню надо хоть из-под земли достать, ведь она единственная могла повлиять на своих товарищей по оружию и заставить прислушаться к гласу разума.       Создавать демонов — это плохо. Магия крови — ужасна. Но, собственно, чего ещё ожидать от этого сумасшедшего мира?       Морриган обещала написать Амелл, но не давала гарантий, что письмо найдёт своего адресата. Лелиана решила попробовать найти Героиню через Зеврана. И если он не знает, где его возлюбленная, то тогда помощь Стража-командора можно смело вычёркивать из перечня припрятанных в рукавах тузов.       Эвелин, наученная горьким опытом, сжигает листки в камине. Ещё не хватало, чтобы чей-то любопытный нос нашёл эти записи. И справедливо поинтересовался, что это за незнакомые каракули и на каком языке Эвелин структурировала информацию.       Нет уж. Свои тайны она будет беречь так же бережно, как берегут их другие. К тому же какая разница, откуда она пришла и кем были её родители, если это никак не влияет на ту миссию, которую насильно на неё возложили?       Внизу хлопнула дверь, и нарочито громкие шаги, будто посетитель специально давал понять о своём присутствии, раздались на лестнице.       — Зачем? — слышит она резкий, будто осуждающий вопрос.       Эвелин медленно поднимает голову. Её спокойный взгляд встречается с прищуренным взглядом Соласа, и она не может сдержать лёгкой улыбки.       — У меня есть пара вариантов. Могу озвучить, а ты выберешь тот, который тебе больше всего понравится.       Солас резко выпускает из лёгких воздух, качает головой. Он отворачивается, вставая лицом к распахнутому балкону, и вглядывается в заснеженные вершины гор.       — Связь с эльфом-отступником пошатнёт твою репутацию, — голосом строгого учителя сообщает Солас, вновь заводя любимую шарманку.       Это замечание Эвелин не нравится, и она хмурится, размышляя над своим ответом.       — Тогда скажи, что я просто кому-то проспорила, — сухо говорит она. Почему это выглядит так, будто он стыдится её; стыдится того, что происходит между ними, инициатором чего он сам частенько являлся?       Она касается пальцами лба, массируя кожу там, где начинает зарождаться боль.       Солас наблюдает за ней, ждёт, что она скажет дальше, или же просто силится поверить, что она поставит свою репутацию под ещё больший удар, сказав, что пошла на поводу у чьих-то провокаций.       Эвелин медленно откидывается на спинку стула, одарив его взглядом, полным невысказанного разочарования.       — Я как-то говорила тебе: не переваливай с больной головы на здоровую. Если ты стыдишься меня, то не жалей. Я подтвержу всё, что ты скажешь. Моей репутации хуже уже не будет.       Солас поражённо замер, глаза стали похожи на лёд. Он сделал шаг, приблизившись к ней, словно хотел как следует встряхнуть, велеть перестать заботиться о его душевном комфорте, но внезапно передумал.       Эвелин было очень интересно, что он хотел ей сказать и как стал бы убеждать в её неправоте. Но она молчала. Ей хотелось, чтобы он ушёл. Каждый раз, когда она делала что-то не подумав, потом это ранило её в самое сердце; было мерзко на душе, и сейчас мерзко было тоже. Она поджала губы, отведя взгляд.       Руки потянулись к лежащим на столе документам. Эвелин наугад взяла одно: им оказалось торговое соглашение на поставку рыбы. И зачем, спрашивается, Жозефина принесла его ей? Ах, ну да, тут надо поставить свою подпись. Бюрократия во всей её красе…       — Твоё поведение абсурдно, — с упрёком сказал Солас.       Эвелин вздрогнула, не ожидая, что он решит с ней заговорить. Как бы ей ни хотелось проигнорировать это замечание, слова всё равно больно ужалили её, заставив сжать листок с такой силой, что он смялся под её пальцами.       Она медленно обернулась к нему с таким видом, будто ослышалась.       — Моё поведение абсурдно? — не веря, переспросила она. — Можно подумать, это я прыгаю из койки в койку… Ах нет, с Элланой же вы по тёмным углам только обжимаетесь. Прости, моя ошибка…       — С Элланой? — тихо сказал Солас, будто не поняв ничего из того, в чём она его упрекала. Он нахмурился, ненадолго о чём-то задумавшись, а потом выдохнул, будто у него гора свалилась с плеч. — Так вот в чём дело…       Головная боль со всей силы ударилась о черепную коробку, заставив Эвелин поморщиться. Комок тошноты подкатил к горлу, и она лишь усилием воли заставила себя остаться на месте и больше ничем не выказывать своего бешенства.       Эвелин окинула его взглядом, ища незначительные детали, жесты, вербальные сигналы — что угодно, что позволило бы ей поверить, что он собирается её разубедить, сказать, что он просто добр с ней, потому что Эллана хочет узнать больше о своих корнях и магии, а она просто всё не так поняла, поверив шуточкам Варрика.       — Хочешь сказать, что я всё не так поняла? — не выдержала она, не получив никакого ответа.       Солас одарил её спокойным прямым взглядом.       — Разве это не значит переваливать с больной головы на здоровую? — вернул он её же слова.       Эвелин поражённо выдохнула. Осознание заставило её вздрогнуть, а внутренности заледенеть.       — Она тебе нравится.       Она не спрашивала. Больше у неё не было никаких сомнений. Но Солас, очевидно, не оценил её проницательности, потому что он расправил плечи, снова напомнив ей хищника, рычанием предупреждающего больше не совершать неосторожных действий.       — Нет, — твёрдо сказал он. И на этом следовало бы успокоиться. Если она хотела сохранить их недоотношения, оставить иллюзию, что у них всё хорошо или может быть когда-то, то она должна была принять такой ответ и смириться, что его сердце никогда не будет принадлежать всецело ей.       Наверное, она эгоистична. Наверное, она просто хотела верить, что нравится ему настолько, что ему хватит совести честно сказать ей, что он полюбил другую женщину.       Она вдруг почувствовала себя… грязной.       Эвелин вскочила со стула, сжав кулаки.       — Я не слепая! — воскликнула она. — А ещё я не дура, как тебе, наверное, хотелось бы думать. Да все вокруг знают, что между вами что-то происходит!       — Нет! — повторил Солас. — Я бы никогда не посмел…       Эвелин показалось, словно её окатили ледяной водой из шланга. В глазах потемнело, и она пошатнулась, лишь в последний момент успев схватиться за край стола.       — Не посмел, значит… — прошептала она.       Солас сделал к ней шаг, видимо, поняв, как скверно это прозвучало и что она могла подумать, но, заметив его движение, Эвелин отшатнулась, вскинув в защитном жесте руку.       — Эвелин… — произнёс он с отголосками сожаления в голосе, но послушно замер, не став подходить ближе.       Эвелин потёрла пальцами глаза у переносицы. В такие моменты принято плакать, закатывать истерику, но её глаза были сухими, только голова кружилась, а внутри было так холодно, что захотелось обхватить себя руками и провести по плечам ладонями, разгоняя застывшую кровь.       — Уходи, — сказала она. Буквально выдавила из себя, потому что если бы ей пришлось заставить себя сказать что-то больше, то она бы точно сорвалась.       Но он не собирался уходить. И, будто ему было мало, он в пару шагов преодолел разделяющее их расстояние, схватил за руку, заставив посмотреть на себя.       — Скажи, почему ты так хочешь убедить себя в том, чего нет?       Эвелин стиснула зубы; вскинув голову, она с нескрываемой яростью посмотрела ему прямо в глаза.       — Я убедила себя в этом только один раз: когда допустила мысль, что могу понравиться тебе!       — И что же изменилось?       Эвелин поражённо ахнула, не понимая, отказываясь понимать, как он может делать ей ещё больнее, чем сделал до этого. Но у него была поразительная способность находить все её слабые места и с изощрённым, буквально садистским удовольствием бить по ним.       — О, конечно. Совершенно ничего. Наверное, это так удобно — спать со мной. Ведь мои чувства в расчёт можно не брать, да? Я же не Эллана Лавеллан. Не эльфийка. Но знаешь что, с меня хватит!       Она попыталась вырвать руку, но пальцы Соласа сжались сильнее, он прищурился, нависнув над ней, давя не только на её запястье, но и подавляя на каком-то энергетическом уровне.       — Ты веришь в то, во что хочешь верить, — холодно сказал он. Его пальцы разжались. И Солас сделал шаг назад, наконец перестав душить её своей тяжёлой аурой. — Мы поговорим, когда ты успокоишься.       Он развернулся, зашагав к выходу. И тогда Эвелин сделала то, чего никак от себя не ожидала. Просто неожиданно под руку подвернулось что-то, просто обида была такой сильной, а эмоции уже переливались через край, что, схватив чернильницу, она в запале швырнула её ему в спину.       Солас, конечно, услышал, или сработали рефлексы, и он без труда плавным движением ушёл в сторону, а чернильница просвистела мимо, ударилась о перила. Пузырёк разбился, и теперь чёрная клякса растекалась по светлому камню, словно одна большая насмешка над ней.       Вот такой же запятнанной она себя и ощущала.       — Если я заслужила такое отношение в твоих глазах, то так тому и быть. Но на этом всё! А своей драгоценной Эллане скажи, что леди Инквизитор накидалась с утра пораньше и её взяли на слабо. Никто не удивится, все же знают, что я вечно прозябаю в таверне. И ни в коем случае не беспокойся о моей репутации — теперь это не твоя забота. Со мной всё понятно, но не поступай так и с ней. И ко мне больше не приходи.       Солас смерил её нечитаемым взглядом, и Эвелин всё ждала, что он что-то ответит ей на это, что-то скажет. Но он не произнёс ни слова. Вместо этого он ушёл, и через пару мгновений за ним захлопнулась дверь.       — Не посмел бы… — с горечью повторила она, усмехнувшись. Злость поднялась в ней: такая неистовая, сильная, какой она не испытывала никогда. В порыве она смахнула всё, что лежало на столе, но этого ей показалось мало; она перевернула стул и саданула кулаком по столешнице — тут же об этом пожалела, но это немного привело её в чувство.       Да как он только посмел, как додумался сказать ей такое?! Значит, она не лучше какой-то продажной девки в его глазах, развлечение, и с ней вообще можно не считаться?       Да и что такого в этой курице, что он боится оскорбить её подобным образом?       Эвелин пошатнулась, лопатки упёрлись в стену, и она с тяжёлым вздохом сползла на пол.       И чего, спрашивается, она так злится? Всё же было очевидно с самого начала. Она всё понимала и всё равно добровольно шагнула в эту пропасть. Так кого ей винить? Соласа? А за что? Что он не любит её? Но это глупо! На самом деле он никогда не лгал ей и уж тем более ни единым полужестом даже не оскорблял её. Он никогда не был с ней груб, никогда не причинял физической боли. Тогда в Эллане всё дело? Но глупо винить её за то, что у неё есть чувства к Соласу, к тому же она не знает, что её со всех сторон идеальный наставник на самом деле спит с Инквизитором. Додумайся она намекнуть ей на это раньше, то, как знать, сейчас этой сцены и не было бы.       Вот и остаётся злиться только на себя. Ведь это она создала эту иллюзию, где может быть любима, значима и в ней будут нуждаться. Она поверила в это, а теперь страдает, что реальность оказалась совсем не такой, в которую ей хотелось верить. И чёртов эльф снова оказался прав… Вот от этого было ещё гаже.       Пора смириться с тем, что это не её мир и она никогда не сможет перекроить его под себя. Для неё здесь не было места. Её любят там, где её семья, её друзья, работа и жизнь. Там она значима, нужна, и её ценят.       Её будущее там, а вовсе не здесь.       Что ж… Наверное, не она стала отвлечением для Соласа, а он для неё. Ненадолго, пусть даже в своих фантазиях, но она смогла забыть обо всём и была счастлива. За это стоило бы сказать ему спасибо.       Но пора просыпаться. Пора вспомнить о том, что действительно важно.       Найти путь домой.