9. Серые Стражи

      Эвелин была сильно удивлена, когда узнала, что письмо нашло своего адресата. Но ещё больше она поразилась, когда спустилась во двор и воочию увидела прославленную Героиню.       Солона Амелл напоминала невесту графа Дракулы. Эвелин не могла точно сказать, что именно навело её на эту мысль: возможно, клыкастая улыбка или карие глаза с красными отблесками. В полном доспехе Героиня Ферелдена, вероятно, внушала бы благоговейный трепет, но так, одетая в простой дорожный костюм, она ничем не напоминала могущественную магессу, убившую архидемона. Амелл не могла похвастаться высоким ростом, была худой и очень бледной.       «Маг крови», — подумала Эвелин. И ночью, достав из тайника под потолком гримуар, она прочитала всё о побочных эффектах использования этого запретного раздела магии. Никто не обучался магии крови специально, но казалось, что все маги интуитивно знают, как её использовать.       Эвелин подумала о вампиризме и тут же нашла множество подтверждений тому, что все маги крови непременно должны быть упырями. Каждый раз пускать себе кровь и не чуть-чуть, а столько, чтобы хватило на сложное заклинание, — это же не шутки! Где, а главное, как восполнять такие потери? Вряд ли в Тедасе где-то есть подпольная аптека, продающая оптом батончики с гемоглобином.       По телу пробежали мурашки, и Эвелин постаралась выбросить эти мысли из головы. Только вампиров для полного счастья ей не хватало! С неё достаточно вылезающих из разрывов демонов. Сердце — оно одно, и спать по ночам всё же хотелось. Да и вряд ли она объяснит кузнецу, зачем ей нужен хорошо заточенный серебряный кол, а кухарке — чесночное ожерелье.       Но было и другое, более правдоподобное объяснение. Должно быть, все эти признаки — лишь результат Зова, который слышит Амелл. Наверное, для неё Корифей приготовил особенно изощрённую мелодию…       Героиня же!       Амелл окружали со всех сторон. Казалось, что весь Скайхолд сбежался посмотреть на величайшего Героя века Дракона. Каждый хотел увидеть её, а кто-то даже дотронуться, как до святыни. Амелл же улыбалась, говорила со всеми, кто к ней обращался, и была настолько спокойна, словно находилась в родной стихии.       Каллен быстро разогнал возбуждённую толпу, и Эвелин заметила, что Солона отступает от бывшего храмовника на шаг, стараясь держать с ним дистанцию. Наблюдение показалось Эвелин интересным, и она отложила его в свой личный «ящичек» в голове, надеясь позднее проанализировать как следует.       Они перекинулись парочкой фраз. Амелл владела собой не в пример лучше сэра Каллена, который всё время тянулся к волосам на затылке и отводил взгляд. Наконец во двор спустилась Лелиана.       Эвелин впервые видела на лице тайного канцлера такую искреннюю радостную улыбку. Женщины обнялись, после чего вместе с Калленом удалились в ставку командования.       Эвелин приглашена не была.       Разочарования она не чувствовала. Или негодования за столь открытое пренебрежение. У неё были дела поважнее, чем в который раз разбираться, что задержало очередную поставку и кого выделить для сопровождения каравана.       Эвелин посвятила всю себя поиску полезной информации. Она исследовала каждый угол подвала, пока не обнаружила парочку старых томов, показавшихся ей весьма обнадёживающими. Она надеялась запереться у себя в покоях и провести ещё одну бессонную ночь за изучением этих книг. Но, казалось, весь Скайхолд стоял на ушах, и в этом шуме было совершенно невозможно ни на чём сосредоточиться.       Эвелин было жаль, что эта ночь будет потрачена впустую. К сожалению, днём у неё не было на это времени: Лелиана, словно голодный коршун, набрасывалась на неё, грузя всеми проблемами и задачами, требующими немедленного внимания. На смену ей приходила Жозефина, приглашая в свой кабинет обсудить бесконечную вереницу важных гостей, которых совершенно невозможно было оставить без внимания!       Один только Каллен… Впрочем, в последнее время он приобрёл гадкую привычку приглашать её на вечерний обход. Иногда Эвелин соглашалась, иногда ссылалась на кучу важных дел и почти даже не врала.       А потом, когда уже совсем стемнеет, тащилась в таверну, словно на любимую работу. Там её уже ждали Бык или Сэра. Оба делились последними сплетнями, которые удавалось узнать за день. Ах, ну сведения — сведения, конечно же! Они же тут за шпионов. Как ни странно, их слушать хотелось.       Вот и сейчас, за неимением других дел, Эвелин спустилась в таверну.       Час был поздний, и все завсегдатаи либо спали, либо были вусмерть пьяны. Один только рыжий гном каким-то чудом продолжал держаться. Заметив её, с тоской оглядывающую помещение, он махнул ей рукой.       Так она и познакомилась с Огреном.       Вживую он был ещё забавнее, чем на экране компьютера. Эвелин отлично помнила этого персонажа, потому что он был единственным, кто почти не раздражал её, и к чьим перебранкам с обитателями лагеря она иногда прислушивалась.       — Что пьёшь? — деловито спросил гном вместо положенного «здравствуй».       — Что нальёшь, то и буду, — серьёзно ответила она.       Огрен оценил её ответ, и, видимо, этим она ему и понравилась.       Рыжий гном — под градусом, естественно — поведал историю своего начальника. О том, как Солона спалилась на использовании запретной магии, пытаясь выкрасть свою филактерию, и как за это едва не подверглась ритуалу усмирения. Если бы не вербовщик Серых Стражей, по счастливой случайности прибывший в Круг, то так бы Амелл бесславно и сгинула в стенах мрачной башни, а может, погибла бы во время бунта.       История не любит сослагательного наклонения. А Эвелин просто повезло прийти под самый конец застолья, когда «в живых» остался только пьяный, а оттого охочий до разговоров о старых временах Страж.       Раньше Эвелин считала, что перепить Быка невозможно, да и сам коссит искренне был в этом уверен. Но сыскался в мире тот, кто доказал обратное. И не кто-то, а гном, меньше огромного гуманоида раза в три!       Да, ей просто повезло узнать немного о новом гипотетическом союзнике, что Героиня начинала как преступница, и ещё больше повезло, что правду услышала только она.       Пьяного разговорить легче лёгкого. Особенно тогда, когда он и сам не прочь поделиться всеми компрометирующими подробностями своей жизни. Огрен рассказал ей про свою первую жену, как спился, когда не смог найти её на Глубинных Тропах, поведал все подробности их встречи, не скупясь на эпитеты в адрес Бранки. Рассказал о Фельзи и их сыне. Вторая жена, естественно, выгнала его, но хоть с сынишкой видеться разрешала.       Эвелин понимающе кивала, не забывая подливать в кружку сегодняшнего собутыльника ещё алкоголя.       Огрен был с Амелл с самого начала её становления Героем, видел все её взлёты и падения, был рядом, когда она сразила архидемона и потом — когда стала Первым Стражем крепости Андерфелс. Именно она приняла его в Орден, и с тех пор Огрен был всецело предан Амелл.       Ни на что особо не надеясь, Эвелин припомнила историю, которую слышала ещё в Убежище: о двух эльфах в Брессилианском лесу, нашедших волшебное зеркало.       — Ну дык, было такое! — важно кивнул Огрен. — Это, значица, порожденья тьмы мальчишек тех сгубили, да!       — А это зеркало всё ещё там? — нетерпеливо потребовала Эвелин. Огрен как раз допивал десятую по счёту кружку (из тех, что он пил при ней). Эвелин боялась даже предположить, сколько он выпил до того, как она подсела к нему. Но, видимо, даже у этого гнома был какой-то предел, потому что кружка выпала у него из рук и покатилась по полу, а сам Огрен уже сладко похрапывал, уложив голову на стол.       Эвелин с раздражением выдохнула. И вот кто, спрашивается, ещё мог знать про элувианы?       Кроме Соласа, естественно. Да в конце концов, не мог же он единственный знать всё на свете…       О, ну конечно!

***

      Эвелин наблюдала за Героиней Ферелдена со стены крепости. Амелл играла с Кираном в саду, и со стороны они выглядели как… семья. Киран смеялся как самый обычный ребёнок, а Солона выглядела счастливой.       — Она его мать даже больше, чем я, — раздался совсем рядом голос леди Морриган, немало испугав Эвелин. Она вздрогнула и повернулась к ведьме.       — Потому что она разрешила вам провести ритуал и зачать его? — не подумав, ляпнула Эвелин.       Ведьма усмехнулась, но глаза у неё засверкали чем-то предостерегающим и недобрым.       — Понятия не имею, как вы узнали о ритуале… Но да. Солона действительно, хм… нашла слова, чтобы убедить отца Кирана зачать его.       Эвелин не хотела знать никаких подробностей. Это выглядело нелепо и забавно только по ту сторону экрана, но не тогда, когда такой опасный человек зачем-то решил рассказать ей одну из главных тайн своей жизни. И Эвелин не могла не ломать голову: зачем?       — Вы сказали, что Солона ему больше мать, чем вы… — решила перевести тему Эвелин.       Ведьма посмотрела вниз, какое-то время наблюдая за своим сыном и подругой, а потом, вздохнув, сказала:       — Есть такие знания, Инквизитор, которые необходимо сохранить во что бы то ни стало. И цена за них может оказаться слишком высока. Тогда я… была легкомысленнее и, что скрывать, самоувереннее. Это чуть не стоило мне жизни. Если бы не Солона… Я бы так и умерла, даже не увидев лица своего сына.       — Она спасла вас? — уточнила Эвелин.       — Не просто спасла… — Морриган вдруг улыбнулась. — Но это я расскажу как-нибудь в другой раз. Просто знайте, Инквизитор, что никого важнее её и сына у меня нет.       — Это угроза? — прищурившись, прямо спросила Эвелин.       — Понимайте как хотите, — ничуть не обидевшись, заявила ведьма. — Я рассказала вам это лишь затем, чтобы вы помнили, что за любое знание, особенно древнее, всегда нужно дорого заплатить.       С этими словами ведьма поспешила откланяться, оставляя Эвелин обдумать эту без сомнения важную информацию.       Что она хотела этим сказать? Что возвращение домой будет стоить ей жизни?       Эвелин смутно помнила, что в конце игры был квест «Найти ведьму». Вот, видимо, Амелл и нашла и, кажется, была вполне счастлива воспитывать чужого ребёнка.       На самом деле Эвелин не интересовали подробности чужой личной жизни, но очень волновала одна-единственная деталь: как Амелл оказалась в Скайхолде так быстро?       Прошла всего неделя с тех пор, как письмо было отправлено. Даже если бы она находилась во Внутренних землях, то ни за что бы не успела появиться так скоро.       Ответ напрашивался только один — элувианы. По словам Соласа, с помощью этих зеркал можно было мгновенно перемещаться из одного места в другое, видимо, так Морриган с сыном попали в Скайхолд. Как и Амелл с Огреном.       Но, к сожалению, Эвелин так и не придумала, как подступиться к ведьме и задать интересующий её вопрос. А сегодняшний разговор окончательно погубил надежду получить ответ у посла императрицы.       Но оставался ещё один человек, с кем она не успела испортить отношения.       Дождавшись, когда Кирана позовёт мать, Эвелин спустилась во двор и успела перехватить Солону до того, как кто-нибудь успеет занять её внимание.       Эвелин выразила радость, что Героиня нашла время принять приглашение Инквизиции, и извинилась, что не могла поприветствовать её раньше. Желая исправить это досадное упущение, она пригласила Солону пропустить по стаканчику.       Так, слово за слово, и вот Амелл уже рассказывает ей о жизни в Круге, не скрывая свою радость от того, что их больше нет. Эвелин понимающе кивала, не забывая улыбаться там, где нужно, сочувствовать, когда требовала ситуация, и осторожно подводить разговор к тому, что её действительно заботило.       Эвелин сделала всё, чтобы их никто не побеспокоил: столик они заняли в самом углу на втором этаже подальше от окна, трактирщика она попросила всем давать от ворот поворот и говорить, что Амелл, как и Инквизитора, здесь нет и сегодня не было. С мужичком она была в хороших отношениях, и он даже не стал вызнавать никаких подробностей.       — Вы не подумайте, Инквизитор, что меня тяготит ваша компания, но, может, вы уже перейдёте к делу? — спросила Амелл, когда Эвелин откупорила вторую бутылку вина.       На мгновение Эвелин замерла, но, быстро взяв себя в руки, в очередной раз наполнила их стаканы.       — А вы прозорливы, — тепло усмехнувшись, поддела Эвелин.       Солона вернула ей улыбку. Чокнулись стаканами и выпили за знакомство.       — Огрен — мой лучший друг. Так что я прекрасно знаю, когда меня пытаются споить, — поделилась Амелл. — Но я не понимаю, зачем такие ухищрения, если вы просто могли меня прямо обо всём спросить…       Эвелин решила, что с этой женщиной сработает только честность.       Она отодвинула свой стакан подальше, давая понять, что больше не собирается прибегать ни к каким уловкам.       — Боялась не получить честный ответ, — сказала она.       — Это касается вашего эксперта по Тени? — прямо спросила Солона. Эвелин подняла голову, с недоумением взглянув на собеседницу. — Ох, простите мою прямолинейность…       — Ничего, — на миг поджав губы, поспешила ответить Эвелин. — Но я не понимаю… Как? Как вы узнали?       — Я выросла в Круге магов, там, если не будешь наблюдательным и осторожным, можешь попасть под горячую руку храмовников. — Солона криво усмехнулась, повертев в руке стакан, после чего вздохнула и сделала глоток. — Я не могла не заметить, что вы избегаете друг друга, а потом услышала гуляющие по Скайхолду сплетни, что имел место один занимательный инцидент…       — Когда я его поцеловала? — догадалась Эвелин. — Ну да, было дело.       Солона вдруг вздохнула, и улыбка сошла с её лица. Она сама потянулась за бутылкой и плеснула себе ещё вина.       — С эльфами всегда так. Может, поэтому люди их и не любят…       — Но я думала… — растерялась от такого заявления Эвелин. — Ходили слухи, что вы в прекрасных отношениях со своим спутником из Антиванских Воронов…       Солона коротко рассмеялась и посмотрела на неё, слегка приподняв бровь.       — Слухи на то и слухи, чтобы ходить, согласитесь? — но вдруг она нахмурилась, и Эвелин увидела в её глазах отголоски старой, ещё не до конца зажившей раны. — Вот что я скажу: когда заводите отношения, никогда, слышите, никогда не заводите их с эльфом! Эти поверхностные, эгоистичные, самодовольные козлы непременно разобьют вам сердце.       Боль звучала в её словах, опущенный взгляд и сжатые на стакане пальцы рассказывали историю этой женщины лучше любого барда. Видимо, поэтому Амелл подыграла ей, согласившись составить компанию: она увидела то, что их объединяло и о чём они могли поговорить.       О любви. Вернее, о её плачевном итоге.       — Он разбил вам сердце? — дрогнувшим голосом спросила она.       — Разбил — это ничего не сказать, — мрачно усмехнулась Солона. — Единожды разбитую вещь можно починить, если найти правильные материалы. Но если её разбивать снова и снова, эта вещь станет лишь пылью — достаточно лёгкого порыва ветра, чтобы сдуть. Я думала, что моё сердце и стало пылью. Конечно, для этого его надо было не просто разбить — раздавить, топтаться на нём, вдавливать в грязь, пока от него ничего не осталось.       — Но вы не выглядите как та, кого раздавили, — осторожно заметила Эвелин.       Да. Не выглядит. Солона Амелл была улыбчива и приветлива со всеми, её глаза лучились счастьем и неподдельной радостью, когда она играла с Кираном. Амелл сумела склеить себя, собрать по кусочкам, и Эвелин было очень интересно, как же ей это удалось. Даже несмотря на свой откровенно болезненный вид, Солона была полна жизни. В отличие от самой Эвелин, не узнающей себя в собственном отражении.       — Это всё Морриган и Киран, — ответила Амелл, и на её лице появилась мягкая и нежная улыбка. Её глаза наполнились светом — совсем как тогда, когда рядом с ней был мальчик. — Это они собрали пыль моего сердца и слепили из него новое.       Эвелин поблагодарила Героиню за разговор, напрочь забыв, о чём собиралась с ней поговорить изначально. Но эта беседа произвела на неё очень глубокое впечатление, заставив её задуматься обо всём: об отношениях с Соласом, о её месте в Инквизиции и, конечно, о её попадании в Тедас. Всё это ломало её, превращая сердце в пыль. И Эвелин не могла не думать, сможет ли она найти свою отдушину, кого-то, кто будет достаточно терпелив, чтобы собрать её заново?       Но такие люди есть — они ждут её там, куда могло помочь ей попасть волшебное зеркало.       Эвелин встрепенулась, вернув на лицо доброжелательную улыбку.       — Вы правы, с эльфами каши не сваришь, — она схватила свой стакан и, снова чокнувшись с Амелл, в пару глотков осушила его. — Но ладно, не будем о них. Пусть катятся в Бездну. Кстати… Хотела у вас поинтересоваться, как вы так быстро оказались в Скайхолде?

***

      Все проблемы мира имеют одно начало: жил-был на свете непризнанный гений, мечтающий доказать недоказуемое, создать то, о чём другие даже подумать не могли.       Сколько было учёных, чьи имена сейчас у всех на слуху! А ведь в своё время они подвергались общественной критике и даже гонениям: Галилей, Форд, Дарвин… Но именно эти люди создали мир, каким его знают сегодня.       Листая книги по истории, Эвелин всё больше убеждалась, что между Землёй и Тедасом не так много различий, как кажется на первый взгляд: путь от рабства до феодализма, например — правда, Тедас так и застрял в средневековье, но в плане равноправия однозначно шагнул дальше её мира; открытия, заставляющие спорить великие умы до сих пор, сомнительные эксперименты, общественные движения…       Но Тедас интересовал Эвелин так же мало, как и вымирание динозавров, и изучала она всё это лишь из желания получить ответы, которые живые окружающие её люди отказывались ей давать.       Амелл сделала вид, что понятия не имеет, о чём она её спрашивает.       «Я и так направлялась в Скайхолд, письмо застало меня как раз в пути», — ловко ушла она от ответа.       Морриган даже под пытками не выдаст стратегически важную информацию и никому не раскроет свои козыри. Да и у Эвелин не было возможностей действительно заставить ведьму говорить.       А Солас… Ну, он сразу дал понять, чтобы Эвелин не лезла во всё это и вообще держалась от всяких сомнительных книг как можно дальше.       В одном он, конечно, помог — учил её правильному эльфийскому языку. Наверное, просто устал слышать её чудовищный акцент и как она коверкает многие слова, точно не зная, когда было бы уместно блеснуть своими познаниями.       Они, словно два хищника, кружили друг перед другом, выжидая удобный момент для броска: Соласу почему-то жизненно необходимо было разведать, откуда она знает давно мёртвый и забытый язык, а ей — выудить из него всё, что поможет ей расшифровать книгу.       Теперь этот источник ценнейшей информации по понятным причинам был от неё закрыт, и Эвелин, обложившись самодельными словарями, пыталась додумать смысл тех слов, которые не знала, самостоятельно.       Занятие было долгим, трудоёмким, но необходимым. Она перестала появляться в таверне по вечерам; когда вставал вопрос о вылазке за пределы Скайхолда, отправляла вместо себя кого-нибудь другого. К счастью, присутствие Инквизитора действительно не требовалось, а то, в чём её пытались убедить — якобы её появление поднимет боевой дух солдат и разведчиков, — Эвелин игнорировала. Ещё чего, будут они давить ей на совесть…       Помимо того, что в гримуаре действительно были упоминания о магии крови и даже приводились подробные схемы рунических рисунков, в нём также подробно описывался эксперимент одного непризнанного, а потому безымянного гения, решившего доказать существование других миров.       Дело было в Арлатане, эксперимент проводился под личной протекцией Диртамена. Почему эльфийский бог был заинтересован в результатах опыта, сказано не было, но это было совсем неважно. А важно было то, что он хотел создать элувиан, способный переносить в другие миры. Что за миры, в книге не уточнялось, но в одной из глав Эвелин смогла разобрать слово «mar».       Дальше приводились схемы, рассуждения, почему опыты раз за разом проваливались и зеркала оставались нерабочими. И вот, спустя почти двести лет кропотливой работы удалось подобрать формулу. Конечно, Эвелин ничего не поняла из этих записей, зато итог эксперимента был прописан вполне доходчиво: «Слуга вошёл, но не вышел. Пришлось применить магию крови».       И к кому можно обратиться за консультацией? Морриган пошлёт её далеко и надолго, а ещё вполне может отобрать бесценную книгу, решив самой разобраться в вопросе на досуге. Вивьен точно сожжёт гримуар, только увидев формулы и узнав о магии крови, а потом ещё и её обвинит в ведьмовстве и самолично оттащит на костёр. Да и в эльфийской культуре она разбиралась чуть хуже, чем сама Эвелин, кроме этого, для мадам де Фер все эльфы были на одно лицо и в её мире никогда не поднимались выше полагающегося ранга слуги. Тогда, как бы тяжело ни было признавать, оставалась Эллана. Она, конечно, выслушает её, даже, возможно, попытается помочь, — а потом побежит докладывать своему любовничку, что леди Инквизитор ударилась в запретную магию и наверняка хочет всех их сгубить во славу Сатане.       Солас, разумеется, не оценит подобной инициативы, а лишних проблем с ним не хотелось. Инквизиции всё ещё нужны его знания, а если Солас решит уйти, то где искать другого сновидца?       Неожиданно она вспомнила о матери Морриган и подумала: чем чёрт не шутит? Может, с ней как раз удастся договориться? Старой ведьме наверняка был без надобности портал в другой мир, ведь вся её власть и сила была в этом, а вот помочь найти его хотя бы ради интереса — почему нет?       Но тут возникала другая сложность: как найти саму ведьму? Конечно, можно попробовать обратиться за помощью к Лелиане, но вряд ли Эвелин, даже при всём своём красноречии, сумеет объяснить, зачем ей понадобилась страшная колдунья. Да и Морриган сделает всё, чтобы её мать и близко не появлялась рядом с ней или её сыном как минимум в радиусе двадцати километров. А узнав, кто был инициатором приглашения, Морриган точно расскажет Амелл, и та затаит на Инквизитора обиду. За ней подтянутся Огрен и наверняка Лелиана. Там и Жозефина начнёт косо на неё смотреть, и в итоге она ополчит против себя весь Скайхолд.       Нет, искать ведьму — задача ещё более обречённая, чем в одиночку пытаться разгадать тайну древних эльфов.       Оставалось лишь ждать, когда ведьма проявит себя сама. И Эвелин была уверена, что обязательно дождётся.

***

      На повестке дня всегда была одна и та же тема — крепость Адамант.       Эвелин, сидя в сторонке, наблюдала, как сэр Каллен и Солона спорили по поводу стратегии и конечной цели кампании. Здесь был не просто конфликт интересов, а нечто большее, то, что тянулось за ними на протяжении многих лет.       Она — маг, угнетённая единица населения, у кого отняли свободу и все права лишь за факт её рождения; он — храмовник, ответственный за то, чтобы вверенный ему политзаключённый… ох, простите, вверенный ему маг не стал одержимым и не приобщился к запретным знаниям.       Откровенно говоря, ни с одной задачей Каллен так и не справился. И вот этому человеку доверили возглавлять армию Инквизиции? Неужели не нашлось никого более компетентного?       А кроме этого, у Каллена были просто налицо все признаки ломки: и выступающий пот на лбу, и тремор рук, и характерная бледность, и синяки под глазами… Ну просто всё как по учебнику!       Маг крови и лириумный наркоман — да они просто идеальная парочка и друг друга стоили!       Лелиана иногда отваживалась прерывать спор, но на её ценные замечания и призывы работать сообща никто не обращал внимания. Продуктивная работа длилась ровно несколько минут, потом один из спорщиков упоминал что-нибудь эдакое, другому не позволяли смолчать личные убеждения, и спор начинался по-новой.       Однажды Эвелин просто не пришла.       Никто не стал её искать.       Конечно, она могла бы счесть это плевком в свою сторону, могла бы справедливо возмутиться столь явному пренебрежению к ней и титулу, который ей даровали. Так всё и было бы, если бы она действительно хотела заслужить чьё-то уважение, вписать своё имя в историю, став тем Инквизитором, с чьим мнением будут считаться и которого будут уважать.       Но правда была в том, что ей было попросту плевать. Она больше не считала себя участником событий, все её мысли, силы и время были отданы лишь одной единственной цели — вернуться. Этот мир выпил, раздавил, иссушил её, и она не собиралась отдавать ему то немногое, что ещё сумела сохранить.       Эвелин огибает заледеневшую лужу, останавливается во дворе, какое-то время понаблюдав за тренировкой солдат. Новобранцы — сразу видно, их движения не отточенные, хаотичные, но чувство собственной важности от того, что им доверили настоящие доспехи и вручили мечи, поднимает их самоуверенность чуть ли не до небес.       «Разве на тренировках не положено использовать муляжи?» — подумала Эвелин. Собравшиеся поглазеть на бесплатное представление зрители делали ставки, и Эвелин зачем-то поставила на низкорослого мальчишку. Конечно, это не состязания сумоистов, и здесь решающим фактором являлось мастерство, но ей просто было скучно и, если честно, совсем нечем заняться.       Гримуар не открыл ей новых секретов. Недостаток знаний чувствовался особенно остро, и ей было жизненно необходимо в кратчайшие сроки найти того, кто мог бы ей помочь с расшифровкой. Но все размышления всё время возвращали её к Соласу. Тогда Эвелин с раздражением захлопывала старый талмуд и до самого рассвета смотрела на звёздное небо, пытаясь собрать разбитую душу по кусочкам. Она приказывала себе не отчаиваться, а просто делать то, что делала. Любые знания можно восполнить, да, с подсказками извне это будет быстрее, но раз возможности спросить у кого-то совета не было, значит, ей просто придётся потратить на это больше времени.       Насколько в таком случае растянется поиск истины, она старалась не думать. Ни к чему хорошему эти мысли не приведут.       Она вернётся. Чего бы это ни стоило.       — Эй, босс! — позвал её вдруг Бык. Эвелин решила, что будет невежливо игнорировать товарища, тем более они уже встретились взглядом, поэтому, тяжело вздохнув и уже предвкушая очередной занятный квест, который ей могут поручить, Эвелин без всякой охоты приблизилась к косситу.       — Привет, — улыбнулась она. — Боюсь, прогорит моя ставка. Парнишка совсем никакущий.       Бык окинул оценивающим взглядом сражающихся, хмыкнул, но не стал никак это комментировать.       — В таверне делают более солидные ставки. Всем интересно, куда ты запропастилась.       Эвелин приподняла бровь.       — О, — протянула она. — И какие бытуют версии?       — Одни считают, что ты всерьёз взялась за исполнение обязанностей Инквизитора, другие распускают слухи о наладившейся личной жизни, правда, спорят об имени любовника, но кого волнуют такие детали? — Бык хохотнул, а Эвелин скривилась.       — Вот людям делать нечего! — посетовала она.       Провести приятный вечер в компании хороших знакомых — почему бы и нет? Не друзей, естественно, ведь в Тедасе у Эвелин друзей не было, да и товарищами их можно было назвать с большой натяжкой. Скорее уж собутыльниками, а у неё репутация пьянчуги, конченой алкоголички, сбегающей от своих обязанностей и всех сопутствующих статусу проблем.       Но, как ни странно, простые обитатели Скайхолда пороком это отнюдь не считали. Бык как-то потащил её с собой выпить с солдатнёй, и Эвелин узнала о себе много нового: да, она никудышный руководитель, ещё худший боец и недальновидный политик, но она близка к простому люду. Да что там — она одна из них.       Эвелин никому не отказывала в помощи, всегда старалась выслушать всех, кто делился с ней своими печалями, помогала дельным советом и этим заработала себе репутацию.       Это открытие воодушевило её, заставило взглянуть на своё, как ей казалось, безнадёжное положение совершенно под другим углом. Да, она не тот герой, которого все ожидали, но она совестливая, сострадательная и отзывчивая. А что ещё простому люду надо?       В таверне её встретили радостным улюлюканьем, в честь её возвращения поднялись кружки.       Бык усадил её на почётное место у бочки и сам налил ей чарку.       — Давненько вас не было видно, леди Инквизитор. Никак, вся в делах? — полюбопытствовал Крэм.       — В делах, в делах, — важно кивнула Эвелин, расплывшись в благодушной улыбке.       Кто-то из Быков спросил у Долийки, может ли она запустить своим луком фейерверк. Долийка принялась рьяно спорить, доказывая, что никакой она не маг, а её лук вовсе не посох, а просто слишком вычурный арбалет.       Менестрель наигрывала быструю мелодию. Под неё беседа шла весело и живо.       В какой-то момент Эвелин поняла, что на сегодня ей хватит: выпитое встало комом в горле, и голова начала болеть. Но Бык не собирался так просто отпускать её, не вызнав всех подробностей, что происходит за закрытыми дверями ставки командования.       Конечно, ему надо писать отчёты Бен-Хазрату, наверняка поджимают сроки, и начальство недовольно очередным промедлением. Эвелин наклонилась, прищурилась, пытаясь представить Быка в деловом костюме и галстуке за тысячу долларов. Не получилось. Зато Бык расценил её внимание за немую просьбу подлить ей ещё.       — Давай на брудершафт! — провозгласила она, подсев к Быку ближе. И плевать ей было, что никто здесь знать не знал, как пить на брудершафт. Играть в алкогольные игры она же местных завсегдатаев научила — научит и этому. Целоваться потом, конечно, никто не будет. Хотя…       Нет, она ещё не настолько пьяна и пока ещё не растеряла остатки растоптанного достоинства.       А мелодия тем временем сменилась на медленную, лирическую. Мариден запела песню, которую Эвелин до этого никогда не слышала. Менестрель пела о любви, о разлуке и душевной боли. Откуда только выкопала её, да и зачем? Душевных мук здесь всем и без песен хватало, нет бы играть и дальше что-то весёлое и не обременяющее.       Всё настроение тут же улетучилось, словно его и не было. И, как назло, в поле зрения появилась чья-то приглашающая рука.       — Давайте потанцуем? — предложил Крэм. Голос его звучал шутливо, будто он приглашал потанцевать ничего не значащего для себя человека, просто веселья ради, но Эвелин увидела, прочла в его глазах нечто, что заставило её невольно поёжиться.       — Прости, конечно, но я не по девочкам, — извиняющимся тоном, но не чувствуя ни капли сожаления, сказала она.       Мариден всё пела, но Эвелин казалось, что в зале воцарилась гробовая тишина. Но нет, просто наёмники удивлённо замолчали, уставившись на неё с немым укором. Крэм так и замер с протянутой рукой, но потом он сжал пальцы, лицо его исказилось.       Эвелин ничуть не жалела. Ей бы следовало извиниться, следовало понять, как сильно она ранила человека, но вместо этого, откинувшись на спинку стула и беззаботно пригубив из своей кружки, она тоном университетского профессора принялась объяснять, что желание Крэма быть тем, кем он не является, — отклонение в психике или результат разбалованности, попытка привлечь к себе внимание. Она порекомендовала терапию и между делом осведомилась, когда с ним это началось.       От обидного удара кулаком в лицо её спас вовремя сориентировавшийся Бык. Он оттолкнул Крэма от Эвелин, встав перед ней скалой. Они сверлили друг друга взглядом, пока Крэм не швырнул кружку, выплюнув «сука», развернулся и ушёл.       Теперь уже и менестрель не играла. Да что такого? Можно подумать, пьяные дебоши — это какая-то редкость в подобных заведениях! Но одного грозного взгляда трактирщика хватило, чтобы Мариден, спохватившись, затянула пошленькую песенку про Сэру. И, словно по команде, все тут же потеряли к их углу интерес.       Но здесь напряжение можно было пощупать руками.       Бык обернулся к ней, смерив её суровым, таким непривычным в её сторону взглядом.       — Ты перегнула палку, босс, — сообщил он.       — Может быть, — не стала отрицать очевидное Эвелин. — Но у меня эта тема уже знаешь где сидит?       В её мире пропаганда звучала из каждой рекламы, была сунута в каждый фильм, портя такой прекрасный сюжет никому не нужными деталями. Это же ненормально! Ненормально, когда кто-то пытается навязать своё видение мира, заставляет поверить в то, что отклонение является самой естественной вещью из всех! Как психолог, она прекрасно знала предпосылки подобных психологических травм. Это нужно лечить, а не потакать, и ни в коем случае не поощрять!       Конечно, объяснять свою точку зрения она не стала, как не собиралась вдаваться в подробности, почему эта тема вызывает в ней такое раздражение.       Вечер был безнадёжно испорчен. Это факт. Как и то, что вряд ли она сможет снова прийти в таверну, пытаясь сбежать от собственных мыслей.       Она уже собиралась вежливо распрощаться, надеясь хоть немного сгладить острые углы сегодняшнего происшествия, но огромная лапища Железного Быка, опустившаяся ей на плечо, остановила поспешное стратегическое отступление.       — Надо поговорить, — не терпя возражений сказал он.       Эвелин фыркнула. Никуда идти она не хотела, как не хотела и обсуждать произошедшее. Понятно, что Бык примется объяснять, что она не права, что в образе жизни Крэма нет ничего из ряда вон… Эвелин заранее знала всё, что он может ей сказать, и это было совсем не интересно.       Но Бык стоял перед ней такой огромный и грозный, что Эвелин сразу как-то стушевалась и не решилась возразить.       В несколько глотков она осушила свою кружку, бухнула ей о бочку и с видом, будто делает огромное одолжение, последовала за кунари.       Они поднялись на чердак, в пыльную неотремонтированную комнату. Бык зажёг масляную лампу, и комната озарилась тусклым подрагивающим светом. Зловещие тени окружили со всех сторон, делая и без того тяжёлую атмосферу ещё более угнетающей. А когда захлопнулась дверь, отрезая все звуки внешнего мира, Эвелин и вовсе неуютно поёжилась.       Она села на скрипучую кровать. Сюда её принесли явно специально, ведь кровать единственная из всего, что находилось в помещении, выглядела относительно новой и не грозила развалиться от старости при любом неосторожном прикосновении.       Зачем здесь понадобился подобный предмет мебели, спрашивать было не нужно, и Эвелин вдруг подумала, сколько же парочек несчастная кровать успела повидать за эти несколько месяцев. Наверное, не стоило так опрометчиво садиться сюда, но ничего менять она уже не стала.       — И что такого важного ты хотел мне сообщить, чего нельзя было сказать при твоих ребятах? — скучающе поинтересовалась Эвелин, сложив на груди руки.       Бык не выглядел разозлённым, даже не хмурился, когда окинул её острым, подмечающим любые детали взглядом опытного шпиона и спокойно произнёс:       — Когда ты собираешься с ним поговорить? — спросил кунари.       Эвелин вздохнула и пожала плечами.       — При первой же возможности. Признаю: была не права. Кто я такая, чтобы лезть в жизнь Крэма…       — Я о Соласе, — безжалостно перебил её Бык.       Эвелин подняла голову, с недоумением посмотрев на него.       — Прости?.. — начала она, но была снова перебита:       — Вы были любовниками, — констатировал он главную трагедию её жизни, как нечто само собой разумеющееся, факт, который не стоил никакого внимания. — Уж не знаю, что между вами произошло, но это не должно влиять на общее дело. И это не даёт тебе права срываться на других.       Ничто не отозвалось внутри, не надавило на чувство стыда. Эвелин упёрлась локтями в колени, опустила голову, глядя куда-то ничего не выражающим взглядом.       Она не станет спрашивать, как он узнал. Шпион такого уровня наверняка приметил всё с самого начала, но до сих пор молчал. Почему? Такие сведения должны уходить «на сторону» в первую очередь. Но Бык шпионом был странным, удивительно, как столько лет держался на этой должности и что именно его кунарийское руководство назначило «приглядывать» за Инквизицией.       Отрицать всё, вставать в позу было бы бесполезно и глупо. С любым другим — да, может быть, и сработало бы, но только не с Быком.       — Мне кажется, это тебя не касается, — прохладно заметила она.       — Конечно. Меня совершенно не волнует, с кем ты спишь. Но ты позволила личному влиять на работу. А это совершенно недопустимо.       — Я согласна — недопустимо, — кивнула Эвелин, так и не найдя в себе сил посмотреть на него. — И я обещаю, что впредь тщательно буду выбирать слова и держать себя в руках.       На этом разговор можно было счесть завершённым. Он высказался, она выслушала и согласилась с его позицией. Когда она не права — тогда уж не права. И она обязательно поговорит с Крэмом, извинится — на этот раз искренне скажет, что ей жаль. А ведь так и было. Никто и ничто не давало ей права вести себя подобным отвратительным образом. Слова бывают острее любого меча и, как правило, всегда бьют на поражение. Она ни за что унизила человека, обидела за то, что он просто хотел её приободрить и развеселить.       Эвелин чувствовала себя просто ужасно.       Она поднялась с кровати, сделав шаг к двери, как неожиданно почувствовала прикосновение к своей руке.       В следующий момент она была прижата к широкой груди Быка, а его горячие руки заключили её в объятия. До этого момента Эвелин не чувствовала холода, но сейчас поняла, как сильно замёрзла. И почему-то слёзы защипали глаза, и она часто-часто заморгала, пытаясь не дать им пролиться.       — Не пытайся быть сильной, — порекомендовал Бык. — Если плохо, то просто скажи.       Эвелин поймала ртом вздох и уже сама прижалась к нему, неуклюже обняв за широкое туловище.       — Да. Мне плохо, — выдохнула она. — Я всё делаю не так, я совершенно бесполезна.       Бык утешающе провёл ладонью по её спине, и Эвелин всхлипнула, позволив себе проявить эту непростительную слабость.       — Прости меня. Я не тот босс, которого ты, наверное, хотел видеть.       В ответ Бык хохотнул, и звук вибрацией ударил её в грудь, распространив по телу нечто до мурашек живое и тёплое.       Он отстранил её от себя, держа за плечи.       — Ты лучший босс, — улыбаясь, сказал коссит. — Просто боишься каждого шороха… Но для этого меня и наняли — защищать тебя.       Эвелин не смогла сдержать улыбки. Благодарность переполняла её, и ей действительно захотелось быть лучше, найти в себе силы избавиться от этого тяжкого груза, камнем лежащего на сердце.       — А с Соласом всё же поговори, — строго порекомендовал Бык. Эвелин поджала губы, но после устало вздохнула.       — Он очень меня обидел. И, честно говоря, мне не то чтобы не о чем с ним говорить — я просто не хочу ни о чём с ним разговаривать.       — Это неважно, — отрезал Бык. — Мы все делаем общее дело, и пока это так, тебе придётся сотрудничать с ним, нравится вам обоим это или нет. — Он вдруг взял её лицо в ладони и приподнял голову, заставив посмотреть на себя. — Не позволяй этому сломить тебя. Будь сильнее всех обстоятельств. Именно поэтому Инквизитор ты, а не кто-то другой.       Эвелин дотронулась до его пальцев, а после приложила всю ладонь, прижав ту к своей щеке.       — Спасибо, — со всей искренностью, на какую была способна, сказала она.       Со стороны крепости вдруг заскрипела дверь, и чей-то удивлённый возглас безжалостно разрушил всю исключительность момента. Эвелин хотела, могла бы сказать ещё столько… Ей захотелось поделиться с кем-то, рассказать всю правду. Тогда бы ей стало легче. Может, Бык ничего бы ей и не посоветовал, но, выговорившись, Эвелин смогла бы осознать корень проблемы и найти хоть какое-то успокоение.       Но это у неё отняли.       И снова это была проклятая Лавеллан.       Эльфийка стояла в дверях, с удивлением и ничем не прикрытым интересом рассматривая их. Наверняка со стороны они смотрелись донельзя комично: Бык, такой высокий, огромный, словно целая гора, и она, маленькая, словно куколка, едва доставала макушкой ему до диафрагмы.       Бык отпустил её, сделав шаг назад, и бросил пристальный взгляд на пришедших, будто осуждая, что те посмели помешать.       — Простите, мы не знали, что тут кто-то есть… — виновато пискнула Эллана.       Эвелин даже не услышала — её взгляд был прикован к Соласу, стоящему у эльфийки за спиной.       Глаза Соласа были не просто ледяными — казалось, в них горит, разгорается что-то тёмное и такое страшное, что по спине побежали колючие мурашки, заставив против воли нервно передёрнуть плечами.       Она уже было хотела открыть рот и сказать, что ничему такому, о чём, вероятно, любой мог бы подумать, они не помешали, как неожиданно была прижата к горячему боку Быка. Его лапища притянула её к себе за плечи, и Эвелин сдавленно ойкнула, не ожидав подобного вторжения в личное пространство.       — Да, момент вы выбрали действительно неудачный, — оскалившись, с лёгкой иронией сообщил Бык.       И Эвелин вдруг поняла, что он пытался сделать. Её взгляд вновь вернулся к Соласу, пробежался по нему: руки были сжаты, плечи расправлены, а прищуренный взгляд сверлил их пристально и не предвещал ничего хорошего. Он будто смотрел на брошенную собаку, которую кто-то подобрал, отогрел в любви и заботе, и теперь недоумевал, как же так — она отказывается возвращаться к своему истинному хозяину.       Эвелин вдруг расслабилась. Никакие более чувства были не способны поколебать её уверенность.       — Пойдём, Бык, — мягко сказала она. — Я всё ещё не научила тебя пить на брудершафт.       Она чувствовала обжигающий взгляд себе в спину, но не позволила себе обернуться и даже выдать своё волнение.       А ночью, оставшись в тишине своих покоев, наедине с собой и собственными мыслями, она ещё раз прокрутила в голове их разговор с Быком. Он был прав — дело превыше всего. Только не победа над Корифеем была её приоритетом, а знания, которыми никто, кроме Соласа, не мог с ней поделиться.       Что ж, если другого способа нет, то ей придётся затолкать обиду куда подальше, забыть обо всём и играть влюблённую дуру, не имеющую и капли самоуважения, так долго и так убедительно, сколько потребуется.       Она выудила из комода белое простое платье, тщательно расчесала волосы и немного подкрасила ресницы. Перед зеркалом она пощипала себя за щёки, чтобы не казаться неупокоенным духом, и отрепетировала парочку улыбок.       Она не стала накидывать на плечи даже шаль, как не стала обуваться. Она придёт к нему открытой, демонстрируя искренность своих намерений во всём.       Это нужно, необходимо, убеждала она себя, пока пробиралась по коридорам Скайхолда по выученному до мелочей пути.       Но чем ближе она подходила к знакомой двери, тем сильнее стучало её сердце. Волнение охватило её, а склизкое чувство омерзения затопило, буквально заставило её остановиться на полпути, чтобы перевести дыхание.       Нет, она уже всё решила. Гордость не имела значения. Она просто собирается использовать его точно так же, как он пользовался ей. Если для этого потребуется лгать — она будет, если любить — полюбит.       Чего бы это ни стоило.       У двери, ведущей в его комнатёнку, она снова остановилась, глубоко вздохнула и, не давая себе времени передумать, постучала.       За дверью было тихо, но Эвелин всё равно подумала: вдруг он там не один? Что, если Эллана добилась своего и теперь согревает ему постель? Впрочем, какая разница? Она важнее какой-то эльфийки. Пока на её руке есть Метка, пока Солас не вернул сферу своему богу, он будет терпеть её столько, сколько потребуется. А свою пассию — ничего, выгонит. С неё не убудет.       Когда дверь начала открываться, Эвелин поспешила натянуть на лицо одну из отрепетированных улыбок.       — Инквизитор? — удивился Солас, обнаружив не кого-то, а именно её за дверью. Он окинул её взглядом, остановив внимание сначала на босых ступнях, потом на голых, ничем не прикрытых руках, а после — на глазах, смотрящих на него спокойно и прямо.       — Мы можем поговорить? — тихо спросила она.       Солас молча посторонился, пропуская её внутрь.       Эвелин обвела знакомую комнатёнку взглядом, против воли ища любые намёки на недавнее пребывание здесь женщины, но, не найдя ничего, что выбивалось бы из привычного интерьера, уверенно подошла к табурету. Она уселась на него, поджав под него ноги и чинно сложив на коленях руки.       — Ты замёрзла, — сказал Солас. Эвелин так и не поняла, с каким оттенком была произнесена эта простая констатация факта.       — Ты прав, — спокойно кивнула она. — Как был прав и во многом другом. Я верю в то, во что хочу верить, и это моя главная ошибка.       Эвелин ненадолго замолчала, обдумав свои следующие слова. Солас стоял перед ней, ожидая, когда она скажет то, зачем пришла к нему. И Эвелин не собиралась растягивать это на полночи.       — С моей стороны было глупо обижаться на то, что тебе мог кто-то запасть в душу. Это нормально. Но мне было обидно, что ты не счёл нужным честно сказать мне об этом. Сейчас я успокоилась, ещё раз всё обдумала и пришла к выводу, что наши личные отношения не должны мешать нашей общей цели. Я была не права, ты был не прав, мы оба гордецы, которым трудно признать собственные ошибки. Давай просто забудем обо всём и попробуем работать сообща?       Она дрожала. Дрожала от волнения сильнее, чем от гуляющих по всему замку сквозняков. Она ждала его ответ. Её колотила изнутри мелкая дрожь, и лишь усилием воли она не позволила проявиться физическим неудобствам на своём лице. Её взгляд, всё такой же спокойный, был обращён к Соласу. Она ждала, что он скажет, а он не торопился ничего ей говорить.       Но вот он шевельнулся, подошёл к кровати, снимая одеяло, и накинул его ей на плечи.       — Значит, — неуверенно протянул Солас, — обо всём забудем?       — Да, — твёрдо кивнула Эвелин. — Забудем. И начнём с чистого листа.       Чистые листы опасны. Любой автор скажет об этом. Закончив одну книгу, очень сложно начать новую. День ото дня приходится смотреть на чистый лист, играть со словами, вертя фразы то так, то эдак, но ничего не получается, мысль всё время ускользает, а обрывки собственных разрозненных мыслей кажутся смехотворными, не стоящими и капли внимания. Чистый лист каждый день предстаёт перед глазами, пока в какой-то момент не начинаешь его бояться.       Боязнь чистого листа. Вот как это называется.       Вот только Эвелин не боялась запачкать его отвратительными кляксами, заполнить чем-то несуразным, далёким от того идеала, что взращивался в ней с самого детства.       Всё кончено. Ничего не получится исправить, изменить. Но она станет для него тем, кем он хочет, будет играть свою роль так безупречно, что у него не возникнет ни малейшего подозрения…       Но собственная уверенность дала ей болезненную оплеуху и противно загоготала, когда Солас шагнул к ней, коснувшись её волос и аккуратно заправив их за ухо, — она вздрогнула.       Солас внимательно посмотрел на неё; мрачная усмешка застыла в углу его рта.       — Ты боишься меня, da'hall'n? — вкрадчиво произнёс он. — Я тебе противен?       Эвелин вздрогнула, осознав свою ошибку.       Глупая… Как наивно было думать, что она смогла убедить себя, что может себя заставить…       Собственному сердцу не прикажешь, его не заставить не чувствовать, не испытывать боль или сожаление.       Она потупила взгляд — этот раунд она проиграла. Но она не могла, не имела права сдаваться так легко!       — Ты сделал мне больно, — шепнула она. — Такое… сложно забыть. Но это не значит, что я лукавлю. Я действительно хочу перешагнуть наши разногласия и двигаться дальше.       — И куда же? — усмехнулся Солас. Он сложил на груди руки, давая понять, что не верит ни единому её слову. И в общем-то он прав, что не верит. С чего бы ей, действительно, приходить к нему, говорить то, что она сказала…       Эвелин испустила раздражённый выдох; решительно скинув с плеч одеяло, она поднялась с табурета.       Она сделала пару шагов, остановилась прямо перед ним и, вскинув голову, посмотрела ему прямо в глаза.       — А это ты мне скажи, дорогой. Я решение приняла. Теперь выбор за тобой.       Эвелин растянула губы в кривоватой улыбке. Оскал маленькой, совсем не страшной собачонки. Но такие кусаются особенно больно и всегда до нелепого обидно.       Эвелин поднимает руку, касается его плеча и проводит по нему лишь подушечками пальцев, словно стряхивая с ткани его рубахи несуществующие пылинки.       Взгляд Соласа вспыхивает. Он хищник намного больше и страшнее, шутить с ним никому не стоит. Эвелин и не шутит, но чувствует движение его рук, пытающихся поймать её за талию, прижать к себе, наверняка рывком, порывисто, чтобы кости непременно хрустнули, а ещё лучше сломались, чтобы она даже подумать не смогла о побеге — тогда он вопьётся в её шею зубами, крадя дыхание и забирая последние остатки жизни. Но разве это сможет утолить его голод, сможет насытить?       Нет, конечно, нет. Его взгляд горит жаждой обладания, он хочет подавить её, заставить делать то, что хочет он, заявить на неё свои права, а она после этого больше даже мысли не допустит обращать свой взор на кого-то другого.       Но этого не происходит.       Эвелин ускользает из его рук в тот момент, когда уже может ощутить ауру тепла, исходящую от них. Делает шаг назад, разворачивается и просто уходит.       Дрожь по-прежнему бьёт её изнутри, когда она добирается до своих покоев; на ходу снимает платье и тут же отправляет его в камин.       Оно — символ её падения, предательство гордости, и она никогда не сможет взглянуть на него без чувства поднимающегося к самой глотке липкого омерзения.       Но она нуждалась в Соласе, ведь в его знаниях — ключ к возвращению домой. Нет, не это было столь отвратительным, а то, что где-то в глубине души она действительно хотела наладить их отношения: если не вернуться к тому, с чего они начинали, то хотя бы не смотреть друг на друга, словно голодные звери.       Что ж, она свой ход сделала, теперь оставалось лишь ждать ответного.