26. Одинокий волк

      Эвелин трезво оценивала свои шансы.       Ворочаясь ночами без сна, она всё чаще вспоминала рассказы из своего мира: как главный герой, попав в чужую и незнакомую реальность, собирает вокруг себя сплочённую команду, из самых низов пробивается на вершину, достигая такой запредельной силы, что многие тут же закрывали книгу, прекрасно зная, чем закончится история со всемогущим главным героем.       Эвелин, без сомнения, можно было бы отнести к числу главных героев, вот только ей так и не удалось обзавестись кучей полезных друзей и стать непобедимой, сравнявшись силой с богами наподобие Зевса или Геракла.       Видимо, её смысл был в другом — дать жизнь такой силе.       Эвелин боялась того мига, когда силу Эры уже не получится скрывать. Ей разрешалось пользоваться магией только в присутствии Дориана и то строго за закрытыми дверьми. Даже слуги, которые всегда знали всю подноготную своих господ, не узнали эту страшную тайну, бережно и ревностно оберегаемую супругами Павус.       Даже от их гостей — Фенриса и Хоук — это тщательнейшим образом скрывалось. Лишь только Коул и проводящий много времени рядом с новой семьёй Эльдар знали этот секрет. Но Эльдар был достаточно взрослым, чтобы понимать, что когда его просят молчать — на это есть веские причины. А с Коула Эвелин стрясла чуть ли не клятву на крови, что если когда-нибудь горе-дух встретится с Соласом, то не расскажет ему правду: ни о том, куда делась Метка с руки Эвелин, ни тем более о происхождении самой Эры.       Коул всегда стремился помогать, а потому дал обещание без колебаний.       — Эра маленькая и светлая, — говорил мальчик-дух. — Она не такая, как Солас. И не такая, как его братья и сёстры. Она никогда не станет одной из них. Она ничем не поможет Соласу.       И Эвелин было достаточно услышать это, чтобы что-то тяжёлое отлегло от сердца. Пусть маленький, буквально крохотный камешек свалился с её души, но стало ощутимо легче.       Эра не поможет Соласу, не встанет подле него, как когда-то он обещал её матери, и он не воспользуется её талантами, претворяя в жизнь свои безумные планы. И Эра никогда не узнает правды.       Эвелин поклялась себе в этом.       У Эры был отец, и им был Дориан. Человек, который искренне был к ней привязан, заботился о ней и помог выжить, вливая в неё, ещё когда она была в её утробе, свою энергию.       Пока Эра была маленькой, не выпускать секрет наружу почти не составляло никакого труда. Но ещё годик-другой — и Эра подрастёт и заинтересуется внешним миром, и тогда уже не получится скрывать её силу и дальше.       Дориан успокаивал её, говоря, что пусть и редко, но магия пробуждается в детях лет пяти-шести. В нём самом она пробудилась, когда Дориану едва исполнилось семь. Они даже придумали легенду, что так на Эру повлияла магия Тени, когда Якорь ещё красовался на руке Эвелин.       Дориан подробно изучил этот вопрос, делал расчёты и заверил её, что эта теория не так уж неправдоподобна. Будет легко убедить окружающих в её богатой наследственности, доставшейся Эре со стороны Павусов. Нужно лишь сохранить эту тайну ещё какое-то время.       Якорь исчез, стал частью её дочери — эта сила растворилась в ней, став её собственной. Эвелин не видела в этом ничего удивительного: подобное всегда притягивает подобное, и Эра оказалась более подходящим вместилищем для этой энергии, приняв её как родную. Так что у Эвелин больше не было повода искать Соласа.       За эти три года она смирилась, что теперь её дом здесь, рядом с её детьми и мужем. Они — её новая семья, и Эвелин живёт ради них.       Эвелин нетипичная хозяйка, как не раз замечала Альва. Эвелин не гнушалась уборкой и готовкой, всегда сама ходила на рынок, выбирая только лучшее для семьи. Со слугами она была приветлива, время от времени разделяя с ними трапезу или приглашая сыграть в карты.       Слуги в доме Павусов любили молодую госпожу, стараясь оправдать такое хорошее отношение к себе.       Галвард всё время бранил её за это, напоминая, что с чернью так нельзя: однажды они сядут на голову, начнут требовать больше, и лучше сразу указать им их законное место.       Эвелин не спорила, но и точку зрения магистра не разделяла. Она не видела необходимости делить людей по сословиям и относиться к ним исходя только лишь из этой позиции.       Её история в качестве Инквизитора была окончена. Теперь, когда во главе Инквизиции встала новая Верховная жрица, Эвелин лишь смогла выпросить, чтобы Скайхолд остался прибежищем для всех нуждающихся. И Орлей, и Ферелден пообещали оставить крепость неприкосновенной.       Она получала отчёты о деятельности своего приюта. Теперь в нём было пятьдесят воспитанников, нашлись учителя: детей учили грамоте, арифметике и истории, а тех, кто был постарше, обучали какой-нибудь профессии. Так, мальчишка из тал-васготов стал подмастерьем у кузнеца, а эльфийская девочка — вышивальщицей. Бойкие близняшки из Священных равнин учились стрелять из лука и представляли себя лучшими охотниками, вполне способными посоперничать в мастерстве с Андруил.       Этого было достаточно, чтобы закрыть свой внутренний гештальт и порадоваться собственным немногочисленным заслугам.       Эвелин было чем гордиться.       В ту ночь она уснула ещё до полуночи, и впервые за три года ей приснился Солас.       Он появился из зелёного тумана, совсем непохожий на самого себя. Блестящий доспех из дорогого металла делал его образ внушительнее и опаснее, перекинутая через плечо волчья шкура — мощнее и сильнее.       Он больше не притворялся обычным отступником, он больше не прятал свою силу.       Но он взирал на Эвелин с затаённой печалью и, увидев её, лишь выдохнул:       — Ты жива…       — Жива, — кивнула Эвелин. Она знала, что это всего лишь сон, а настоящий Солас где-то очень далеко, занят чем-то очень важным и уже давно забыл о ней, вычеркнул из своей жизни и больше не позволяет себе оглянуться.       Солас окинул её внимательным взглядом, задержал его на её левой руке и нахмурился.       — Метка. Что с ней случилось?       Он говорил странно отрывисто, спрашивал прямо и только то, на что рассчитывал получить ответы. Он — всего лишь плод её воображения. В последнее время она думала о нём непозволительно много, вот сознание и нарисовало его образ, а этот доспех… Возможно, когда-то давно, ещё в прошлой её жизни, она мельком видела его таким на экране компьютера.       Настоящий Солас не мог прийти в её сон, он сам однажды признался ей в этом. Но видеть его, даже зная, что он ненастоящий, было тяжело.       — Она просто исчезла, — не стала вдаваться в подробности Эвелин.       — Это невозможно, — возразил Солас. Он шагнул к ней, но вдруг остановился. — Расскажи, что с ней случилось?       — Я уже сказала… — немного раздражённо откликнулась Эвелин. — И вообще, я впервые вижу тебя во сне и надеялась, что хотя бы здесь ты не будешь меня ни в чём упрекать.       Солас покачал головой.       А может, это не образ из её подсознания, а какой-то демон?       Слишком похож на него. И в то же время — совсем другой. Должно быть, этот демон хорошо знал Фен’Харела, раз воссоздал его облик с такой кропотливой тщательностью, не сделав даже поправки на её воспоминания.       Она знала Соласа только как эльфа-отступника и ни разу не видела его в амплуа всемогущего бога.       Зачем ей знать? Зачем видеть это напоминание, насколько они разные: в буквальном и переносном смысле из разных миров. Ни единой точки соприкосновения.       И на что, спрашивается, демону информация о Метке?       — Ты нашёл её — Митал? — спросила она.       В глубине души она надеялась, что они никогда не встретятся, что Солас не последует за ней, не позволит памяти воскресить былые чувства. Но это был самообман, ведь Эвелин прекрасно понимала, что рано или поздно им суждено было встретиться. И если он нашёл её спустя тысячи лет разлуки, то теперь его сердце должно успокоиться.       — Да, — коротко ответил Солас.       — Ты счастлив?       Нет, он не был счастлив. Эвелин увидела это в его глазах и кожей почувствовала боль, мурашками пробежавшую вдоль загривка. Она поёжилась и опустила взгляд.       — А ты? — ответил он вопросом на вопрос.       — Пожалуй, — тепло усмехнулась она, обращаясь к своим босым пальцам на ногах. — Когда ты оставил меня, я думала, что погибну. Но сейчас… Боль больше не терзает меня. И сердце успокоилось. И раз уж ты всё равно плод моего воображения и настоящий Солас никогда не услышит моих слов, то нет смысла и распинаться.       — Эвелин, — произнёс он её имя с непонятным сожалением.       Эвелин подняла взгляд, лишь слегка неуверенно улыбнувшись ему.       — Я рада, что у тебя всё хорошо.       — Мне приходилось принимать трудные решения. Оставить тебя было одним из них.       Но кроме сожаления в его голосе звучал и упрёк, недосказанность, которую он так и не решился озвучить вслух.       — Что ж… Чем бы ты ни руководствовался, из каких благих побуждений ни исходил, меня ты всё равно не пожалел и буквально столкнул в бездну. Но как бы парадоксально это ни звучало — я благодарна. Чем больнее падение, тем сильнее будет желание выкарабкаться. К счастью, я не была одна. Должно быть, твои шпионы доложили тебе, что я живу в Тевинтере, стала мадам Павус, у нас с Дорианом есть ребёнок. И Эльдар. Помнишь его?       Солас нахмурился, но ничего не сказал. Эвелин смотрела на него и впервые не могла прочесть в его глазах, какие чувства он испытывает по этому поводу.       Она затаила дыхание, давая себе ещё миг, чтобы понять его. Но тут же с досадой напомнила себе, что она просто спит. Ведь настоящий Солас никогда бы не смог прийти к ней в сон.       Солас вдруг приблизился к ней — движение, неуловимое глазу, и вот он уже стоит рядом, так близко, что у Эвелин невольно перехватывает дыхание.       Такие сильные чувства не могут просто в одночасье исчезнуть, как и полностью трансформироваться во что-то другое. Сейчас, когда он был так близко, когда с деликатной осторожностью взял её за левую руку и поднял повыше, с серьёзным видом рассматривая её ладонь, у Эвелин пробежали ледяные мурашки по спине.       Она чувствовала. И это не было мороком.       Она отдёрнула руку раньше, чем Солас удовлетворил свой интерес, отпрянула. Солас медленно поднял взгляд, посмотрев ей прямо в глаза.       — Что с тобой случилось? — задал он вопрос.       — И ты ещё смеешь спрашивать?! — не веря, воскликнула Эвелин. — Ты бросил меня! Бросил умирать! Хотя обещал… Ты обещал…       Голос дрогнул, скатившись до шёпота. Она так и не смогла озвучить ни одно из его обещаний. Потому что это уже было неважно. Сейчас, стоя перед ним, перед древним богом, а не Соласом, которого она любила и знала, Эвелин как никогда остро ощущала собственную никчёмность и с поразительной ясностью поняла, что ей никогда не нашлось бы подле него места.       — Да, — на удивление легко согласился Солас. — Как и ты.       — Выполнять свои обещания довольно трудно, когда не знаешь, куда всё идёт, — недовольно буркнула Эвелин.       — Мои агенты в Тевинтере сообщали мне, что ты помогала эльфам покинуть Минратос. Я благодарен за твою помощь.       Эвелин поджала губы, более не решаясь взглянуть на него. Она бы могла возразить, что вовсе не для него старалась, что не хотела косвенно или намеренно способствовать пополнению его армии. Но… Это тоже было уже неважно.       — Зачем ты пришёл? — глухо спросила она.       — Я много раз пытался связаться с тобой, — вздохнув, признался Солас. — После Священного совета, когда ты так и не появилась… Я думал, что мои агенты ошиблись и ты давно мертва. Думал, что кто-то другой взял твоё имя…       — Я жива, — сказала она. — Но это вовсе не твоя заслуга.       Теперь, когда он понял, что его агенты приносили ему верную информацию, он может уйти. Он успокоил свою совесть, убедившись, что его сила более не представляет для неё угрозы.       Но…       Почему-то он не уходил.       Он смотрел на неё с какой-то жадностью, будто пытался запечатлеть её образ в своём подсознании, а ещё найти различия с той наивной девчонкой, которая бегала за ним, ища его внимания.       Прошло три года. От наивной девчонки мало что осталось. Она повзрослела, стала сильнее. Солас изменился тоже. Или он всегда был таким, просто слишком хорошо притворялся? А может, это она не хотела замечать?       И вот они тут, те, кто они есть. С общим мимолётным прошлым, но теперь чужие, далёкие друг от друга настолько, насколько это было возможно. Будто никогда и ничего их не связывало.       Но это было. Был мудрый Солас, всегда готовый выслушать и ответить на все её вопросы, и была Эвелин Тревельян, обещавшая помочь ему сорвать Завесу и уничтожить мир.       А теперь она Эвелин Павус — госпожа могущественного Дома, жена и мать. А он Фен’Харел — восставший бог из глубин истории, внушающий трепет и страх сердцам своих врагов.       В её сердце этот трепет и страх появился тоже. Сейчас, прямо перед ним, Эвелин страшила мысль, что однажды он придёт за Эрой. Она не думала, зачем или как он узнает, но мысль, что он отнимет у неё дочь, приводила её в ужас. Без неё Эвелин не нужно ничего, если её отнимут, то и смысла жить у Эвелин не будет.       Она не просто была её ребёнком, она была её исцелением. В тот момент, когда Якорь исчез, оставив после себя уродливый шрам на ладони, Эвелин плакала, боясь поверить в случившееся чудо. Но потом, когда первый восторг схлынул, Эвелин задумалась, что такая сила не может просто так взять и в никуда испариться. Иначе Солас давно придумал бы, как её забрать, ещё тогда, в Убежище.       Дориан тоже не знал, как избавить её от этого бремени. Он даже не был уверен, что, отрубив ей руку, получится нивелировать пагубное воздействие.       Рука осталась, а Якорь — нет.       Потом родилась Эра, и Эвелин видела свет вокруг неё. Но послеродовая горячка не дала ей и шанса задуматься об этом, а когда в дочери пробудилась магия, Эвелин поделилась своими домыслами с Дорианом.       И, к своему ужасу, получила подтверждение. Сила Волка стала частью Эры.       Эвелин была безутешна. Она помнила ту боль, те мысли о скорой смерти, когда Якорь вытягивал из неё все жизненные силы, и, узнав, что теперь это проклятие досталось её ребёнку, Эвелин проклинала Небо, что не дало ей умереть тогда. Потому что лучше страдать самой, чем смотреть, как страдает твой ребёнок.       Но она была не единственной, кто боялся. Дориан тоже беспокоился. Раз проснулась магия, то и сила Якоря должна пробудиться, и чародей не мог допустить, чтобы его дочь испытала хоть каплю той боли, через которую прошла её мать.       Но Эра весело агукала, таща в рот всё, что попадало ей в руки. И боль она испытывала вполне естественную — от режущихся молочных зубов да, пожалуй, редких колик. Это пройдёт, как проходило у всех. В этом не было ничего страшного.       Страхи ушли, уступив своё место простым человеческим заботам. У них получилось создать действительно крепкую любящую семью. И Эвелин ни на что бы это не променяла.       Но сейчас она не могла не думать: а что было бы, если бы Солас сдержал своё обещание и взял её с собой? Получилось бы у них создать такую же счастливую семью, построить свой дом, где они бы отдыхали от всей мирской суеты? Принял бы он дочь, как принял её Дориан?       Впрочем, что толку думать о несбыточном? Жизнь сложилась вот так, и назад уже ничего не отмотаешь. Эра принадлежит Дому Павус. И ни Солас, ни тем более Ужасный Волк не имеют к ней никакого отношения.       — Верно, — медленно произнёс Солас. — Полагаю, это заслуга Дориана Павуса.       То, с какой интонацией он произнёс имя её мужа, с какой снисходительностью, не понравилось Эвелин. Она вскинула голову, без всякого страха посмотрев Соласу прямо в глаза. Её взгляд был резким и предупреждающим.       — Ты прав. Это полностью заслуга моего мужа.       Солас усмехнулся, и в этом не было ничего хорошего. Его черты заострились, делая его похожим на хищника, на того, кто готов вонзить ей кинжал в сердце, если она рискнёт подойти ближе. Но его выражение быстро сменилось на снисходительное, смеющееся, будто его забавляла эта игра.       А в том, что он играл с ней, у Эвелин не было никаких сомнений.       — А ты знаешь, что твой муж делает, когда не возвращается по вечерам домой? С кем проводит время?       Намёк в его тоне услышал бы даже глухой. Эвелин нахмурилась, не понимая, зачем он говорит ей об этом. С тех пор как они вместе покинули Скайхолд, ни она, ни Дориан ничего друг от друга не скрывали. Поэтому…       — Разумеется, — с достоинством кивнула Эвелин. — Но я не лезу в его дела и не понимаю, почему ты должен.       Солас вскинул бровь, явно удивившись подобному ответу. Наверное, он хотел «открыть ей глаза» на неверность супруга, рассказать обо всех тёмных делишках, которые тот проворачивает в своём подполье. Солас явно не ожидал, что Эвелин обо всём знает.       — Поразительно, — озадаченно выдохнул Солас, сцепив за спиной руки в нетипичном для него жесте. Нет, нетипичном для мага-отступника, которым он притворялся, но вполне привычном для Фен’Харела. — Ты так сильно влюблена в него, что готова мириться с его неверностью…       Эвелин не позволила гневу отразиться на своём лице, но уголок рта всё равно дёрнулся вниз.       — Я лишь раз в своей жизни делила мужчину с кем-то ещё, — выплюнула она. И, кажется, попала точно в цель. Солас прикрыл глаза, слегка опустив плечи.       Но радость от ничего не значащей победы была горькой. Ведь даже спустя три года, после всей этой лжи и боли…       Она всё ещё любила его.       И то, что его задевало её равнодушие, не могло не отозваться в ней, сгустившись в знакомый тугой комочек в груди.       — Но знаешь… — Эвелин опустила голову, обхватив руками предплечья, обтянутые ночной сорочкой. — Несмотря ни на что, я всё равно тебе верила.       Она не видела, каким взглядом одарил её Солас, но заметила, что свет будто стал немного ярче, зелёный туман поредел, а её босые ноги уже не чувствовали холодка, бегущего вверх по ногам, бесстыдно забираясь под сорочку.       Эвелин сглотнула, боясь поднять взгляд, увидеть в его глазах отголосок тех чувств, что она видела в них когда-то. Прошлого не вернуть, а на ошибках полагается учиться. Во второй раз она не имеет права попасть в эту ловушку. Всё! Хватит!       — Эвелин, — позвал он её.       Эвелин скривилась, словно от зубной боли, и сильнее сжала ткань на своих руках. Она не хотела больше ничего слушать, не хотела ни о чём знать. Ей надо проснуться, надо сбежать из этого проклятого места и больше никогда не возвращаться. Отныне Тень для неё навсегда будет закрыта. Если она ещё раз встретит его, если он ещё раз решит поговорить с ней по душам, напомнив об их прошлом, то…       То что?       — Надеюсь, ты убедился, что твои агенты тебе не врали. Я жива, здорова и счастлива. Поэтому, пожалуйста… — Эвелин сделала паузу, набираясь решимости, чтобы поднять уверенный, твёрдый взгляд и без колебаний произнести: — Больше не приходи.       Туман, словно песчаная буря, поднялся в мгновение ока, отделяя её от Соласа. Она слышала, как он зовёт её, когда в следующий миг она открыла глаза в своей спальне.       Она попробовала подняться, но даже не смогла привстать на локтях. Слабость, тяжестью разливающаяся по всему телу, тянула её обратно к подушке, а глаза закрылись сами собой.       Эвелин успела подумать, что это ненормально. Её состояние было похоже на выход из наркоза, когда человек после операции ещё какое-то время приходит в себя.       А её уже тянуло, затягивало обратно в Тень.       На этот раз пейзаж изменился, и вместо пустоты посреди зелёного тумана Эвелин оказалась на знакомом поле под ярким тёплым солнцем.       Она узнала это место, ведь именно здесь начался её путь в бездну. Именно здесь она впервые поцеловала его.       У Эвелин перехватило дыхание; внутренняя дрожь поднялась в ней, пробежавшись по телу неприятными ледяными волнами. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и такой уязвимой — совсем как тогда, когда Тень впервые нарисовала перед ней образ родного дома.       И последним способным добить её был печальный голос, раздавшийся у неё прямо за спиной:       — Оксана.       — Я же просила не называть меня этим именем, — упавшим голосом напомнила она.       Эвелин почувствовала движение у себя за спиной, а в следующий момент тёплые ладони легли ей на плечи. Тонкая ткань её ночной сорочки давала как нельзя хорошо прочувствовать силу его рук, как они давили, проводя вниз — почти до локтей — и снова возвращаясь к плечам.       Сердце — это предательское сердце — дрогнуло, воскрешая в памяти моменты. Слёзы обожгли глазницы за закрытыми веками. Эвелин зажмурилась, не позволив старым чувствам пошатнуть её решимость. Она больше не позволит играть с собой. Это было жестоко тогда, а сейчас выглядело настоящей насмешкой.       — Чего ты хочешь? — спросила Эвелин, усилием воли подавив внутреннюю дрожь. Когда она напомнила себе, ради чего должна быть сильной, ради кого ни за что не должна снова попасть в эту ловушку, стало легче. Она открыла глаза и медленно повернулась, взглянув на Соласа с затаённым в глазах осуждением.       — Тогда, год назад… Почему ты не пришла?       Эвелин чуть приметно нахмурилась, не понимая, серьёзно ли он сейчас или это какая-то тонкая издёвка, которую она не понимала. Но он ничего не добавил и смотрел так, будто ему действительно важно услышать её ответ.       — У меня были свои дела, — холодно проговорила она. — Да и повода искать встречи с тобой не было.       — Разве? — будто всерьёз удивился Солас. — Не ты ли говорила, что последуешь за мной куда угодно, примешь меня любым и вместе со мной встретишь последствия моих ошибок?       Эвелин вскинула голову, опалив его взглядом. Она дёрнула плечами, сбрасывая с себя его руки, но сделать шаг назад не смогла.       — Ты не дал мне даже шанса! — начала злиться она. В душе всколыхнулась старая обида, до этого крепко спавшая там и не дававшая о себе знать вот уже три года. А теперь… Теперь она тяжело дышала, щёки раскраснелись от переполняющих её эмоций, а глаза горели. Вот только сердцу было тяжело. Хотелось его просто вырвать, перекроить, чтобы удалить оттуда эти непонятные даже ей неправильные чувства, а потом вернуть обратно.       Жаль, что это невозможно. Проблема не в сердце, а в голове. И она столько прочитала и в художественных произведениях, и в книгах по психологии, что делать с несчастной любовью. А теперь стоит тут и злится, неспособная сделать хоть что-то, чтобы ей стало лучше.       — Где ты был все эти годы? Почему вспомнил обо мне только сейчас?! — накинулась на него с обвинениями Эвелин. — У тебя было столько возможностей связаться со мной! Все, кто хотел, нашли способ! Кроме тебя!       — Я не мог… — с грустью признался Солас, но Эвелин не хотела слушать его оправдания.       — Или не хотел, — кивнула она самой себе. — И в это я поверю больше. Я ведь всегда тебе мешала: сначала своим существованием, потом обременяющими тебя чувствами. Но вот твоя сфера разбилась, и поводов играть со мной у тебя не осталось.       — Ты правда думаешь, что это была игра?       Солас опустил взгляд. И это буквально был удар под дых. Эвелин вздрогнула, почувствовав, как вся её злость исчезла, оставив после себя что-то звенящее и лёгкое.       Возможно, он и правда что-то чувствовал к ней. Может, поэтому не взял её с собой, прекрасно зная, что ничем не сможет ей помочь. А видеть, как страдает и мучается небезразличный человек, может не каждый. Да, он бог, но не такой сильный, каким сильным оказался простой человек.       Дориан остался, а Солас ушёл. В этом и была вся ирония.       А теперь уже поздно что-то менять. Их дочь называет отцом другого, любит его, а Эвелин построила свою жизнь вдали от него, урвала у судьбы свой кусочек счастья и не собиралась отказываться от этого ради непонятно чего.       Дориан предлагал защиту и стабильность. Солас же предлагал неопределённость и вечные метания из крайности в крайность. Выбор очевиден.       — Это уже неважно, — прикрыв глаза, выдохнула Эвелин. — Всё закончилось. У каждого из нас своя жизнь. Я счастлива с Дорианом, а ты будь счастлив с кем-то ещё.       Солас горько усмехнулся. Он вдруг коснулся костяшками пальцев её щеки, заставив Эвелин вздрогнуть и поднять голову.       Когда-то он называл её маленькой галлой, и сейчас она чувствовала себя ею перед раскрытой пастью голодного волка. Такими они и были. Всегда. Ничего не изменилось.       Эвелин с поразительной ясностью поняла, что ей не победить в этой войне. Случись так, что Солас действительно объявит свой Священный поход, она никогда не встанет против него. Кому-то другому придётся взвалить на себя эту ответственность — остановить Ужасного Волка.       Но не ей.       — Ни ты, ни я никогда не сможем быть счастливыми, — мягко сказал Солас, приложив всю ладонь к её лицу. Это звучало как проклятие, как предвестник беды.       Эвелин скривилась. Только что чёртов бог сказал ей, что не видать ей счастья, раз она не сумела сделать счастливым его. Таким предостережениям обычно веришь. Вот только чем она заслужила это?       — Моё счастье только в моих руках. И я не позволю никакому богу оспаривать это право, — решительно заявила она.       Рука Соласа опустилась, а брови сошлись на переносице. Должно быть, до этого момента он не осознавал, как сильно она изменилась. Наверняка его агенты сообщали ему, что для мадам Павус были заказаны парные лёгкие мечи, что она тренировалась, не щадя себя, что, рискуя всем, помогает рабам покидать город. Прежняя Эвелин не была такой. Прежняя Эвелин, сидя на коленях, вся в слезах и соплях, умоляла этого жестокого бога убить её. Но эта заявляла, что не позволит ему отбирать её счастье.       — Что случилось с Якорем? — снова и на этот раз резко спросил он.       Эвелин отвела взгляд.       — Я уже говорила — не знаю, — она подняла руку, показывая левую ладонь. — Остался только шрам.       Солас придирчиво рассматривал эту уродливую отметину, щурился, словно хиромант, пытающийся разглядеть в кривых росчерках её ладони уготованную Эвелин судьбу. Эвелин знала её без всяких предсказаний, а потому, посчитав, что удовлетворила его исследовательский интерес, спрятала руку за спиной.       — Это невозможно, — заключил Солас. — Эта магия очень сильна.       — Охотно верю, — степенно кивнула Эвелин, стараясь не встречаться с ним взглядом. — В конце концов, твоя магия, и тебе виднее.       — Что ты скрываешь? — прямо спросил Солас. Эвелин совершенно не понравился его тон. Она фыркнула, жалея, что оказалась в Тени в одной только тонкой ночной сорочке и у неё не было возможности убрать руки в карманы. Сейчас ей бы очень этого хотелось.       — Тебе начать с «Теневых Драконов» или Лириумного Призрака, оккупировавшего мой подвал? — без намёка на иронию огрызнулась она. Солас смотрел на неё испытующе, и Эвелин было крайне тяжело выдержать этот взгляд.       — Начни с того, откуда ты, — подсказал Солас. Эвелин удивлённо приоткрыла рот. Солас усмехнулся: — Я искал подтверждение тому, что ты мне рассказала. Я посещал храмы Диртамена, путешествовал по Перекрёстку и спрашивал духов. И нашёл доказательства.       — Что?.. — выдохнула Эвелин, силясь поверить в услышанное.       Солас склонил голову к плечу, будто давая себе время насладиться произведённым эффектом.       — Диртамен действительно создал элувиан, о котором ты говорила. В разное время в разных частях Тедаса появлялись те, кто отличался от других. И каждый раз Тедас менялся.       — Что значит менялся? — осторожно уточнила Эвелин.       — К примеру, кунари изобрели гаатлок, у ривейнцев появился костюм, позволяющий исследовать морское дно, у эльфов — праздники, каких не было во времена Арлатана… — Солас замолчал, давая ей переварить услышанную информацию. — И вот появляешься ты, создаёшь приют для сирот и говоришь о том, что все равны перед законом.       Шокированная Эвелин молчала. Действительно, если так подумать: застрявший в средневековье Тедас — и вдруг какое-то научное достижение, гремящее на весь мир. А потом снова всё возвращалось на круги своя. Были рыцари, маги, рабы и рабовладельцы, и об изобретении парового двигателя никто даже не задумывается, не говоря уже о полётах в космос.       До неё в Тедасе не было детских приютов. Почему-то никому не пришла в голову такая банальная в своей простоте мысль — собрать обездоленных детей и дать им кров на постоянной основе.       И если Солас прав, если до неё в Тедасе появлялись такие «попаданцы», то где они теперь, каким был их жизненный путь, куда они потом ушли?       Она с волнением посмотрела на Соласа и не заметила, как шагнула, схватив его за край рукава.       — И что это значит, Солас? — требовательно спросила она, не сводя с него взгляда.       — Это значит, что мир намного больше, чем я думал раньше, — он ненадолго умолк, опустив голову и размышляя над своими следующими словами. — Ты спрашивала меня, зачем я хотел встретиться с тобой, — заговорил он, понизив голос. — Не только для того, чтобы избавить тебя от Якоря, но и для того, чтобы сказать, что я смогу вернуть тебя домой.       Это был удар. Бесповоротный и окончательный. Эвелин вздрогнула всем телом, а её пальцы сначала сильнее стиснули чужой рукав, а после обессиленно разжались.       Вернуться… Её душа, её сердце всегда стремились к этому, но…       — А моя дочь? — быстро осведомилась она, чувствуя, что ступает на опасную территорию. — Она сможет уйти вместе со мной?       Солас дёрнул углом рта, будто напоминание о её ребёнке вызывало в нём глубокое чувство отвращения.       — Она останется, — жёстко произнёс он. — Вернуться сможешь только ты.       Эвелин потребовалось всё её мужество, чтобы произнести свои следующие слова:       — Тогда и я останусь. Я не брошу свою семью.       — Семью? — задумчиво повторил Солас и внезапно схватил её за плечи, несильно, но ощутимо встряхнув. — Не ты ли так хотела вернуться к своим родным, врала всем вокруг, разворошила всевозможные тайны прошлого и даже узнала то, чего не знал я?.. Так скажи мне, Эвелин, почему сейчас для тебя это всё стало неважным?       Эвелин не смогла встретиться с ним взглядом. Она отвернулась, мелко задрожав и чувствуя себя совершенно обессиленной в его руках.       — Потому что я стала матерью. И я оставлю своего ребёнка только в одном случае, — она вскинула голову, уверенно взглянув на него. — Только если умру.       Хватка на её плечах стала слабее, а лицо Соласа — растерянным. Кажется, он никогда не думал, что может услышать от неё отказ, и ему было странно осознавать её мотивы. Для него, для древнего бога, вряд ли имела значение семья, и ему никогда не понять узы, соединяющие ребёнка с его родителями.       От этой мысли Эвелин стало горько. Ещё одна ирония жизни.       — Ты не поймёшь, ведь ты никогда не был отцом. Но если когда-нибудь какая-нибудь женщина подарит тебе детей и ты впервые возьмёшь своего ребёнка на руки, то уже не сможешь от него отказаться. Поэтому я избавляю тебя от этого обещания. Не ищи меня и больше не приходи.       В то мгновение, когда Солас смотрел на неё — сначала удивлённо, не ожидая услышать столь категоричный отказ, затем хмуро и слегка раздражённо, — Эвелин подумала, что он отпустит её, поймёт, что она говорит серьёзно и не отступится от своего решения не следовать за ним и не принимать его помощь. И Солас действительно покачнулся, будто хотел отступить, разжать руки, но внезапно он сжал пальцы с такой силой, что у Эвелин из груди вырвался сдавленный удивлённый вскрик.       — Вот как, значит? Вот чего стоит твоё слово? — Его тон отражал его злость, но в глазах читалась боль. Такое невозможно подделать, невозможно притворяться, не испытывая этого разрушающего чувства.       Эвелин замерла, не зная, что думать, как реагировать на столь дикий в своей невозможности контраст.       А Солас продолжал:       — Ты ведь знаешь, что произойдёт, что случится, когда я сорву Завесу. Ты можешь спастись, можешь вернуться домой и начать всё сначала!       Сердце больно ударилось о грудную клетку, проламывая ледяную корку, покрывающую его.       Так он пришёл, чтобы попытаться спасти её от последствий своей войны? Он заманил её сюда, наверняка приказав своим агентам опоить её, чтобы вытащить в Тень, а до этого пытался дозваться целый год, надеясь, что она услышит и откликнется на его зов, как раньше. Но она не приходила, не давала знать о себе и в Тени не появлялась; она не встречала и духов, которые могли рассказать Соласу, что она — это она, а не фальшивка, используемая «Теневыми Драконами». Всё это время он думал, что она мертва, что это какой-то изощрённый план Дориана Павуса — выдавать за неё другого человека, чтобы собирать сторонников вокруг её титула и имени. И вот они встретились, он увидел, убедился, что она жива, но изменилась так сильно, что готова отказаться от своей первоначальной цели, отказаться от своей любви к нему, в которой столько времени его убеждала, ради того, чего ему было никогда не понять…       Наверное, это было так трудно и так больно…       И Эвелин бы радоваться, что она сумела причинить ему такую же боль, какую он причинил когда-то ей… Но… Не могла.       Её губы растянулись в слабой улыбке, а ладони легли на его нагрудник, нагретый теплом его тела. Она сделала шаг, прижавшись к ним — к нему, — но сохраняя иллюзорный барьер между ними.       — Я знаю, — тихо шепнула она. — Но я не могу.       Солас резко выдохнул, ему будто не хватало воздуха, будто все слова в мгновение ока потеряли своё значение.       Он наклонился, касаясь её лба своим, прикрыл глаза, а руки на её плечах снова пробежались вверх-вниз, будто извиняясь за причинённую боль.       — Vhenan, sathan ma…       В его голосе отчётливо звучала мольба. Эвелин стало так больно… Почему теперь, зачем ей сейчас эти чувства?       Ей хотелось плакать. А ещё рассмеяться. Когда она видела в нём обычного отступника, знающего чуточку больше других и имеющего на всё собственное мнение, он отвергал её чувства, страшился их, но теперь, став всемогущим богом, он зовёт её своим сердцем, этим, казалось бы, простым словом признаваясь, как на самом деле она была ему дорога.       Она чувствовала на своём лице его дыхание, и было так легко воскресить в памяти те моменты, когда он точно так же прикасался к ней, когда дыхание опаляло губы, а вся она трепетала, тянувшись к нему, словно к самому важному и бесценному оазису, который мог бы даровать ей заботу и покой.       — Прошу, — повторил Солас дрогнувшим голосом. — Я не хочу, чтобы ты погибала в моей войне. Твой мир — там, и ты не имеешь никакого отношения к моим ошибкам.       — Так всё ради этого? Развязав войну, погубив сотни тысяч таких же, как я — непричастных, ты хочешь исправить свои ошибки?       Эвелин не знала, чего в ней было больше: искреннего недоумения или ужаса.       Но она чувствовала, чувствовала сквозящую в его словах боль, ощущала в его прикосновении и видела во взгляде.       Его глаза уже не серые — перламутрово-стальные, будто в них отражалась сама Тень. Эвелин не находила в этих глазах того Соласа, которого любила и знала. Сейчас перед ней был незнакомец со знакомыми чертами лица. И такой знакомой болью.       — Кто это сделал с тобой? — прошептала она, содрогнувшись от ужаса, от осознания тяжести его грехов. Ведь она знала его, видела, читала в его жестах, в мимике и вскользь брошенных словах его суть. Он не был беспощаден, он не был жесток. Тогда почему стремится к тотальному геноциду, почему так отчаянно хочет исправить то, что сегодня ни для кого уже не имело значения?       Это болезнь. Точно, это какая-то болезнь! И Эвелин знала её название — выудила из закромов памяти из курса клинической психиатрии. Почему она не замечала этого раньше?       «Она была всем для меня», — как наяву прозвучали его слова.       — Митал? Это она с тобой сделала?       Солас порывисто выдохнул и наконец разжал руки. Он сделал пару шагов назад и отвернулся. Он не хотел отвечать.       Но ещё ей вспомнились слова из письма Диртамена неизвестному адресату: «Его выманили из Тени…»       Эвелин вздрогнула. Вот здесь, в этом уголке Тени, где мистическое измерение воспроизвело кусочек её прошлого, она говорила о своей тоске по дому, к которому не сможет вернуться. Как не мог вернуться и Солас. И это нашло в нём отклик, проникло, задело потаённые струны его души, возрождая тысячелетиями подавляемую такую знакомую ему тоску. Поэтому он переступил черту, которую при других обстоятельствах никогда бы не пересёк.       Общая боль сблизила их. А теперь растащила по разным углам. Ведь дом Эвелин теперь был здесь, рядом с её семьёй. Солас же пытается отнять это у неё, разрушить, стремясь вернуться туда, где всё это время было его сердце.       Но ведь в Тени обитают лишь духи и демоны. Как он мог там жить… Если только был духом когда-то.       Нет, это бессмысленно!       Но Коул ведь как-то обрёл тело. Значит, и Солас мог.       Эвелин шагнула вперёд, сокращая расстояние между ними, и обняла, прижавшись к его спине.       Она не понимала, почему слёзы защипали глазницы, почему одна всё же скатилась по впадинкам узора его доспеха.       Солас замер, будто она застала его врасплох, но даже сквозь доспех она почувствовала его дрожь. Его голова опустилась, а широкая ладонь накрыла её руку.       — Ты должен отпустить прошлое, — тихо заговорила она. — Всё, что было до этого момента, уже прошло, это уже неважно. Если ты хочешь сделать мир лучше, так сделай. Помоги мне освободить эльфов из-под гнёта рабства. А потом найди в этом новом мире место для себя, где ты сможешь быть счастлив. Я знаю, знаю, ma fen'uel, как это нелегко. Но это возможно. Ты ведь такой сильный, мудрый — не чета мне, шемленке-неудачнице. Ты можешь всё, я верю в это. Поверь и ты в себя.       Время замерло, растянулось… Тысяча лет уместились в одном мгновении. Эвелин стояла, прижавшись к нему и неосознанно крепче сцепляя руки поперёк его туловища.       Она знала, что должна отпустить его, знала, что должна вернуться в реальность, где её ждала дочь. Но… Это было так трудно.       Её сердце рвалось в клочья, душа кричала, что это нечестно, что так не должно быть. И лишь где-то на самом краешке сознания потерянная девочка, только-только попавшая в чужой, враждебный к ней мир, тихо радовалась, услышав, что всё же была небезразлична.       — Я не могу, — нарушил затянувшееся молчание Солас, разрушив своим голосом тот исключительный миг, когда вокруг них не существовало больше ничего.       Он не сделал шаг, разрывая миг близости — Эвелин сделала это сама: медленно разжала руки и наблюдала, как Солас поворачивается к ней.       — Если я поступлю так, оставлю всё как есть, — заговорил он, не дав ей ничего сказать, — тогда её смерть была напрасна.       Эвелин не могла в это поверить.       — Что?.. — запнувшись, выдохнула она. Теперь страх действительно сковал всё её существо. Она получала подтверждение, что он ненормален, с каждым новым произнесённым словом. Но ведь он понимал… Он ведь всё понимал!       Будто прочтя отразившийся ужас в её глазах, Солас спросил:       — Ты боишься меня? Почему?       — Потому что это ненормально, — едва слышно прошептала она.       Солас невесело хмыкнул.       — Ты одна видишь меня таким, каков я есть. И ты никогда меня не осуждала.       — Я не осуждаю, — осторожно возразила Эвелин. — Просто не понимаю. Митал извратила тебя, лишила всего, что было тебе дорого, а ты всё равно делаешь всё ради неё.       — Когда-то я поднял восстание, пытаясь освободить свой народ от тирании мнимых богов. Создав Завесу, я разрушил их мир. Завеса уничтожила многие чудеса, которые могли существовать, только подпитываясь энергией Тени, а также отняла у эльфов бессмертие.       — Бессмертия не бывает, — зачем-то возразила Эвелин. — Даже Солнце однажды потухнет.       Солас взглянул на неё с удивлением, будто никогда не рассматривал вопрос под таким углом. Может быть, это так и есть. Он знает лишь о Тедасе и Тени, а Эвелин знала то, чему её учили на Земле.       На его губах появилась лёгкая улыбка:       — Так было в твоём мире?       Нет, он не хотел снова совершить ту же уловку — перевести разговор на другую тему, чтобы не отвечать на её вопросы, ему действительно было интересно.       Эвелин неуверенно пожала плечами.       — Будет когда-то. Учёные говорят, пять-шесть миллиардов лет в запасе у человечества ещё есть. Но вопрос перенаселения остро стоит уже сейчас, так что ищем, куда можно переехать.       — Удивительно, — вполне искренне произнёс Солас. — Мне было бы интересно узнать больше о твоём мире.       Она хотела бы пошутить, что когда-нибудь, если он будет проездом в Минратосе, он может заглянуть к ней на чашечку чая, и тогда они смогут обсудить научный прогресс её мира. Но, встрепенувшись, Эвелин подумала, что едва не совершила роковую ошибку. Она слишком расслабилась.       Нет. Это пора прекратить.       — Так значит, из-за Завесы Тедас совсем не развивается? — слишком поспешно спросила она.       Немного помолчав, Солас ответил:       — Люди перестали стремиться покорять новые вершины, учиться, узнавать новое, — он печально усмехнулся, на мгновение прикрыв глаза. — Когда-то в мире обитало много духов, но теперь о них никто уже не помнит.       — Как это связано? — нахмурилась Эвелин.       — Тебе доводилось ехать в телеге и чувствовать, как дорога под колёсами меняется с мощёной на грунтовую, как лошадь замедляет свой ход, пока наконец не останавливается, и наступает тишина? — ответил он вопросом на вопрос. — Как ты назовёшь это чувство?       — Зависит от того, куда я еду и откуда возвращаюсь… — Эвелин прервалась, заметив его мягкий, но всё же тоскливый взгляд.       Картинка вдруг сложилась. Эвелин впервые ощутила это — сродство, поняла и прочувствовала его боль. У них была одна боль и одна мечта: тоска по дому заставляла их действовать, служила мотиватором их поступков. Но, в отличие от Соласа, Эвелин смогла смириться, приспособилась и теперь училась жить в новом для себя мире, училась любить его со всеми его достоинствами и недостатками. А Солас так и не принял. Ни тогда, когда был Арлатан и эванурисы, ни тем более сейчас, когда от прежнего мира, который он знал, ничего не осталось.       В нём зиждились сожаления; разочарований тоже было немало. И, вместо того чтобы преодолевать, перешагивать через эту боль, он копил её и будто лелеял, всерьёз веря, что не заслуживает быть счастливым.       И дело тут было не только в Митал, не только в Завесе, но в чём-то ещё, чего Эвелин не знала и не была уверена, что хочет узнавать.       Но если она не узнает, то не сможет ничем ему помочь, не сможет переубедить оставить свои планы. Он сорвёт Завесу, и тогда мир наводнят тысячи озлобленных демонов. Никто не спасётся, кроме горстки избранных, кого бог лжи посчитает достойными нового мира.       И, конечно же, в их число не войдёт её семья.       Видит Небо, Эвелин не хотела копаться в прошлом, извлекать наружу новые тайны, но если она хочет, чтобы её дети жили и были счастливы, не зная горя, то ей придётся это сделать.       Ей придётся убедить Ужасного Волка пощадить её новый мир.       Но она не могла. Не она посадила его на эту цепь, не она превратила его в раба и довела до безумия. Поэтому только Митал могла освободить его, только она имела над ним эту власть. Договариваться придётся не с Соласом, а с этой жестокой богиней. Знать бы ещё, как это сделать…       — Вернись ко мне, — вдруг сказал Солас.       В первый момент Эвелин подумала, что ей просто это померещилось, ведь он не мог на полном серьёзе предлагать ей…       Эвелин неуверенно посмотрела на него и была ошеломлена, увидев на его лице ту же растерянность. Его просьба была необдуманной и спонтанной, он будто сам не ожидал, что скажет нечто подобное. Но он не стал делать вид, будто ничего не было. Слова уже были произнесены и услышаны.       Он не мог не понимать, что ей не было места в его жизни. Будь она эльфом, тогда, может быть… Но она была простым человеком без каких-либо полезных навыков — одним словом, бесполезной. Да и к тому же не мог же он на полном серьёзе думать, что она бросит всё: своих детей, Дориана, друзей, ставших для неё за этот год дорогими и важными, и побежит за ним в неизвестность, подвергаясь опасности.       — Нет, — твёрдо ответила она. — Я не могу. Я не брошу свою семью.       Слабенький огонёк надежды, что был едва различим в его взгляде, потух. Должно быть, её отказ воспринимался им как личное оскорбление, потому что он выпрямил спину, вновь возвращаясь к своему образу бога.       Эвелин понимала, что это конец, что её отказ пойти с ним поставил окончательную точку в их истории. Но отпустить его просто так, зная, что он собирается сделать, что не собирается щадить её дочь, Эвелин просто не могла.       — Но позволь мне кое-что сказать, — быстро заговорила Эвелин, боясь, что у них больше не осталось времени, что он уйдёт, так и не выслушав её. — Я прошу тебя, поговори с Митал, реши с ней все свои дела. Каким бы ни было ваше общее прошлое, какими бы горькими ни были последствия ваших ошибок, мир не имеет к этому никакого отношения — он не должен страдать из-за ваших разногласий. Да, это будет трудно, но потом станет легче. Прежде всего легче станет тебе. Хватит. Не тащи больше этот груз в одиночку. То, каким стал мир, не только твоя ответственность, но и всех эванурисов. Ты не виноват, что поддался уговорам той, кого любил, и покинул свой дом. Пусть ей будет стыдно. Но не тебе.       В его глазах горела чернота. Эвелин показалось, что эта тьма может поглотить даже свет и время, она вздрогнула, но не посмела сделать ни шагу назад. Чужие чувства: горечь, печаль, вина, стыд, раскаянье — окружили её, словно плотный кокон. Эвелин было трудно дышать.       Солас не смотрел на неё, но Эвелин видела, что её слова достигли цели и теперь занимали все его мысли.       Наконец он поднял взгляд, привычно затолкав свою тьму в самый потаённый уголок своей души. Но Соласа там больше не было. Остался лишь Фен’Харел.       — Это невозможно, — без тени сожаления сказал он. — Митал больше нет.       Эвелин похолодела. Он ведь несерьёзно? А как же Флемет? Эллана, испившая из Источника, наконец? Наверняка в Тедасе остались другие «схроны», где Митал могла припрятать частицы своей силы. Хоук рассказывала, как они относили статуэтку в горы, из которой появилась Аша’Белланар.       Но если она и вправду мертва, как утверждает Солас, тогда…       Тогда у этого мира нет ни единого шанса.       Осознание пришло внезапно, заставив Эвелин пошатнуться. Страх сковал грудь, мешая дышать. Он точно, совершенно точно ненормален. Безумен! Как давно? Как?!       Она не могла не заметить, не могла не обратить внимания! Это бы обязательно проявилось, должны были быть намёки!       Солас, тот Солас, кого она знала и любила, не мог убить небезразличную женщину, ради которой собирался уничтожить мир. Но, видимо, мог жестокий бог, которым он стал и который был готов на всё ради достижения своих целей.       А это значит, что он не пощадит ни её, ни её дочь.       — Ты убил её… — поражённо выдохнула Эвелин, прикрыв ладонью рот.       — Это было необходимо, — совершенно спокойно произнёс Солас.       — Я не понимаю… Ты же… Ведь ты любил её! Ради неё ты задумал всё это. Но ты всё равно её не пощадил.       — Ради неё я совершал много ужасных поступков, я создал для неё тот мир, в котором она хотела жить. Но она захотела больше власти, забыла, что никакие мы не боги, она предала всё, за что мы когда-то сражались.       Эвелин хотела бы спросить, с кем именно они воевали, но в глубине души уже знала ответ. Титаны. Они воевали с ними, чтобы отнять у них их мир, их землю и построить на их костях свою Империю. Но теперь не было ни титанов, ни Элвенанской империи. Остался лишь Солас и его сожаления.       — Скажи, почему ты тогда меня бросил? — тихо спросила Эвелин, не узнавая собственный голос. — Я умирала, и ты не мог этого не знать, но ты всё равно выбрал уйти. Ты не мог заставить Митал испытать ту же боль, через которую прошёл сам, поэтому ты решил отыграться на мне?       — Нет! — в ужасе воскликнул Солас. Он сделал шаг к ней, но Эвелин, заметив его движение, отпрянула, словно маленькая раненая птичка. Солас замер, больше не предпринимая попытки приблизиться, чтобы не спугнуть её сильнее. — Я никогда не желал твоей смерти. Я просил тебя жить, разве ты не помнишь?       О, Эвелин помнила. И ненавидела его за эти циничные слова.       — Я бы умерла, если бы не Дориан, — горько произнесла она. — Он был рядом со мной. Но не ты, поклявшийся защищать меня. Ты не вспоминал обо мне целых два года. А теперь, когда я научилась жить без тебя, ты появляешься передо мной, говоришь мне все эти ужасные вещи. Зачем?       — Потому что я надеялся, что ещё не слишком поздно, — в тон ей ответил Солас.       — Ты опоздал, — на удивление спокойно заключила она. — Тебе ведь нужен был Якорь, эта сила? Но её больше нет, и тебе остаётся только с этим смириться.       Эвелин закрыла глаза, сосредотачиваясь на ощущении реальности, где она лежит в своей постели. Она отчаянно хотела проснуться. Наверное, дрянь, которой её опоили, должна была уже ослабнуть. Эвелин надеялась на это, потому что оставаться здесь она больше не могла.       Почувствовав это, Солас нахмурился.       — Ты снова хочешь уйти, — резюмировал он.       — Разумеется, я хочу уйти! Я с самого начала не горела желанием оставаться здесь! — она беспомощно всплеснула руками и постаралась отдышаться. Сердце колотилось в груди, словно сумасшедшее. Ему было больно. И Эвелин тоже было больно. Три года она жила без него, а теперь он появляется как ни в чём не бывало, взбаламутил её чувства и, как завершающий аккорд, окончательно уничтожил веру в него. — Чего ты ожидал от меня, что я брошу всё и побегу за тобой? Что ты бросишь меня умирать, а я прощу это предательство?       — Эвелин…       Солас протянул руку, намериваясь дотронуться до неё, задержать ещё немного, но Эвелин отшатнулась, лишь каким-то чудом не споткнувшись и позорно не упав.       — Не трогай меня! — крикнула она.       Он послушно отступил, спрятав руку за спиной. Его взгляд стал ледяным, как и воздух вокруг них. День превратился в ночь, а сочная летняя трава вокруг стала серой и бесцветной, пригибаясь к земле под порывами безжалостного холодного ветра.       — Ты думаешь, я убью тебя? — с жёсткими нотками спросил Солас. Эвелин не отвела взгляд — она смотрела ему прямо в глаза, не понимая, чем вполне логичный вопрос мог так сильно задеть его, что сейчас преобразил его облик почти до неузнаваемости. И то, как изменилась Тень… Или не её слова, сказанные в порыве, а её недоверие, её страх заставили его потерять контроль?       — Я никогда этого не сделаю, — всё тем же тоном сообщил он, и отчего-то у Эвелин не возникло даже мысли, что он лукавил или виртуозно прятал истину за полуправдой. Но она не позволила этому проникнуть в сознание и укорениться там.       — Ты хочешь убить моего ребёнка, — с ненавистью припечатала она безжалостной действительностью, заставив Соласа нахмуриться. — А это одно и то же. Знай: если хоть волосок упадёт с головы моей дочери по твоей вине, я положу свою жизнь, продам душу дьяволу, но я заставлю тебя заплатить за это!       Она повернулась к нему спиной, сосредоточившись на намерении покинуть это место. Всё, чего она хотела, — проснуться. И больше никогда, ни при каких обстоятельствах не встречаться с ним.       Солас не стал останавливать её, и уже вскоре она открыла глаза в своей спальне. Она чувствовала, что её сорочка была мокрой от пота, а грудь тяжело вздымалась, будто она не лежала всё это время под тёплым пуховым одеялом, а пробежала целый марафон.       Эвелин с трудом поднялась с постели, добрела до кувшина с водой и, не став терять времени на то, чтоб плеснуть воды в стакан, отпила прямо так — из горлышка, не обратив никакого внимания, что добрую часть проливает себе на грудь.       Сердцу было больно. А в мыслях царил настоящий хаос. Прошло три года… Почему именно сейчас…       Но только одна мысль не давала ей окончательно впасть в отчаянье. Эра. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не позволит ему добраться до своей дочери. И она сделает всё, чтобы Ужасный Волк никогда не узнал правды.