I.

      «Мне здесь не нравится.       «Здесь» — это я про Вороново. Пускай госпожа директриса сколько хочет вещает, какой здесь чистый и просторный воздух, как «девочкам тут будет лучше, чем в городе», как мы, такие дружные, будем гулять под ручку в саду и читать Книгу Соборов.       Здесь не лучше. Никто не гуляет под руку в саду, а моя Книга Соборов уже давно пылится в нижнем ящике стола. Я достаю её только тогда, когда Сафронова делает обход комнат, потому что если она не увидит Книгу на видном месте, она станет браниться, якобы, я «не считаю должным подкреплять свою веру» ежевечерним чтением.       А мне просто до смерти скучно читать Книгу Соборов, потому что любая мало-мальски интересная история сводится к тому, что девице нужно быть «покорной, скромной и ласковой», а иных, за неимением этих качеств будут ждать всяческие невзгоды на этом и на том Свете.       Эти истории вводят меня в уныние.       Во всём этом проклятом сельском воздухе ощущается какая-то липкая медлительность, голова постоянно клонится к подушке. Я нехотя спросила у Настёны (мы с нею живём в одной комнате), как она справляется со скукой. Та распахнула свои и без того огромные глаза запуганного кролика, тараторя, что «леность и праздность» к добру не приводят. Этот ответ настолько меня доконал, что я со злобой запустила в Настёну подушкой — с тех пор она молчала на мои вопросы.       Настёна вообще безмерно меня раздражает своим вечным суеверием, набожностью и боязнью всего на свете. Иногда я воспринимаю её не иначе как юродивую, настолько речь её преисполнена странными присказками. Вообще, ходят слухи, что у Настёны только отец барин, а мать — крестьянка, и оттого дочь у них такая… «Блаженная».       Так вот. Про Вороново.       Привезли нас сюда в вагонах паровоза, и ехали мы целых три дня. Я всё время глазела в окна, надеясь увидеть хоть что-то интересное, но кругом лишь угрожающей стеной высились леса. Чаще ельники. Потом вдруг показались широкие пшеничные поля, и мне даже полегчало, но ненадолго. Потом снова пошли леса, которые покрывали близ лежащие холмы, и только потом мы увидели признаки хоть какой-то жизни.       В низине слева располагалась сама деревня — крепко сколоченные почерневшие избы, мостившиеся к друг другу. А ещё дальше, почти за семью верстами, раскинулась вороновская усадьба. О.Н. говорила, что тут провела своё детство сама госпожа Ге́рен, храни её Единый.       Усадьба, право слово, славная, здесь не буду спорить. В целых три этажа, с просторными коридорами и множеством дортуаров. Эк мне свезло — меня распределяли последней, и пусть и поселили с этой дурой Настёной, зато мы с ней вдвоём, а не вчетвером, как остальные. Так что я даже могу её шугать, хотя, честно, сил на это тратить не хочется.       Завтра начало новой недели; занятий ещё не было. Так хорошо без этих проклятых уроков! Была бы моя воля, я бы оставила только словесность. И то потому что их ведёт Ольга Николаевна».       Внезапно расплывшаяся мерзкая клякса положила конец потоку мыслей. Рина чуть не сломала тонкое перо пальцами — она ещё не всё записала! А как же случай с Румянцевым, ссора Нади и Агаты, насмешки над очередными изречениями Эльки?       Но перо всё же пришлось отложить. Потому что до уха долетели скрипы половиц за дверью.       Время клонилось к трём часам, а значит, скоро прогулка.       Рина, вздохнув, лениво сползла с высокой кровати. Дневник следовало прятать куда-нибудь в «самое надёжное из самых надёжных мест». Не то что у Настёны хватило бы смелости рыскать в поисках личных вещей соседки — но мало ли… Сафронова неожиданно приедет и нагрянет с проверкой комнат. Или старшие решат поискать у младшегодок чего-нибудь полезного. Или Элька со своими прихвостнями…       С губ Рины сорвалось хмыканье. Так куда ж его всё-таки деть?       Выбор был невелик: дубовые половицы явно недавно чинили, так что приподнять даже одну дощечку и спрятать в подполье драгоценные записки не было возможным. Голые стены белели и дышали жутким холодом. Из мебели в ученических дортуарах стояли две кровати с тонкими простынями, жёсткими матрасами и плохо набитыми подушками. У окна, намертво закрытого витыми решётками, высился выскобленный стол, на котором сейчас покоились учебники, книги Соборов и чернильницы. А довершал обстановку маленький шкафчик, где висели форма, сорочки и манишки. Впрочем, именно сейчас вся одежда всё равно небрежной гурьбой складывалась на Настёниной постели.       «Куда? Куда же?»       Неожиданно в дортуар с отвратительным визгом петель распахнулась дверь. Рина вжала голову в плечи, не столько от противного звука, сколько от испуга. Руки сами собой спрятали потёртый дневник в складках коричневого платья.       Но мимолётный страх тут же сменился на очередную волну раздражения: в проёме показалась русая голова Настёны.       — Стучать не учили? — огрызнулась Рина, хмуря брови. Пальцы всё ещё цепко держали корешок дневника.       Настёна в ответ шмыгнула носом и по своему обыкновению тихо и пискляво протянула:       — Из-звини. Нас собирают гул-лять.       — Ну так иди, чего перед глазами маячишь? — цыкнула Рина. Пусть поскорее уж исчезнет эта мышь и не мешает думать над действительно важными вещами!       — Я за манишкой, — Настёна робко переступила порог дортуара, не переставая виновато глядеть на Рину, будто сама она совершала непростительное преступление.       Рина закатила глаза. «Да бери ты что хочешь, дурында! Только поди долой!» Нетерпение всё глубже проникало иглой в душу Рины. Как можно быть такой нерешительной, медленной, глупой в конце концов? Обязательно надо мяться, мямлить перед другими и выделывать из себя невесть что, какую-то зашуганную замухрышку!       Настёна в три прыжка достигла кровати и рывком схватила белую кофту. Заметив взгляд соседки, Настя не решилась возиться с манишкой в комнате, а, накинув её на себя, юрко вынырнула из дортуара, будто и не было никого тут. Такая незаметность, по мнению Рины, могла бы быть просто благословением — будь у Настёны хоть капля ума.       «Дура иль не дура, а вот за кофтой она зашла вовремя», — вздохнула Рина. Она вынужденно отложила дневник в самый дальний ящик стола, утешая себя, что это ненадолго. Ну нет сейчас времени дальше искать секретное место! Ещё от классной дамы попадёт…       И, накинув на тонкие плечи шерстяную манишку, которая когда-то была белоснежной, Рина с неохотой направилась к двери.

***

      В коридорах этой усадьбы заплутать было легче лёгкого — в основном из-за переплетений лестниц и целых стен, которые, казалось, состояли из одних сплошных дубовых дверей.       У Рины всегда было плохо с запоминанием мелких деталей, которые бы помогли понять, где конкретно она сейчас находится. Обычно она просто следовала за стайкой одноклассниц и не особо вглядывалась в окружение, что в городе, что… здесь.       Перед тем, как найти лестницу, ведущую на первый этаж в вестибюль, Рина обежала весь коридор и даже умудрилась наткнуться на запертый балкон на углу. Пол под её туфлями ужасно скрипел, словно постанывал.       «Гадость».       С горем пополам, Рина отыскала несчастный выход с этажа. Он узкой лестничной полоской притаился между двумя огромными комнатами, будто так и норовил раствориться в них. И как можно было сделать его таким незаметным?       Рина с неприятным сжимающим чувством прислонила ладонь к шершавой стене, словно это могло уберечь её от падения с крутых ступеней. Вот ещё позора не хватало!       Может, рано она назвала эту усадьбу «славной»? Лестницы всё портят. До того они были узкие, топорные, точно их специально сделали под наклоном. С них определённо нельзя сбегать — убьёшься.       Рина принялась осторожно спускаться. И на каждый её шаг ступени под ней жалобно охали и всхлипывали. Неужели каждый раз её будут преследовать эти отвратительные звуки?       В городе Иван Семёнович, бывало, устраивал ученицам «муштру» — пройти по классу так легко, с такой невесомостью, чтобы ни одна половица не «рыкнула». В случае неудачи он небрежно хлопал девиц по икрам своей тростью, приговаривая «не так тяжело, не тяжело!».       «Вот уж дудки! Надеюсь, не вздумает он это здесь устраивать…»       Лишь только одна девочка способна была пройти эту «муштру». Эленька.       Вот она и здесь.       Рина застыла на последней ступеньке, прямо перед входом в широкий коридор. Эленька стояла на углу и ловкими движениями тонких пальцев завязывала себе бант на манишке.       Нечестивый.       Некоторые вещи вызывали в Рине слишком глубокое раздражение. Они словно стали частью её сущности, её души, и, как ей самой казалось, они просто были предопределены с рождения. Например, её злило, когда ветер бился в оконные ставни. Когда свечной воск попадал на пальцы. Когда пауки плели тонкие дорожки паутины в углах дортуаров. Когда воспоминания настойчиво рисовали в её голове образ Ма́ри.       Эленька. Её очень злила Эленька. И в отличие от всего прочего, на то были причины. Пока Рина пыталась сдержать разгорающуюся искру гнева, взгляд Эленьки переместился на одноклассницу.       Эленька — конфета на железной палочке. Комок сахара, смочённый ядом.       Подруги называли её «ангелом». Ну а почему нет? Светлые пушистые волосы, которые словно облако обрамляли бледное лицо. Не такое бледное, которое имелось у других воспитанниц от болезней, недоедания или жуткого холода. А аристократично бледное, с едва заметным персиковым румянцем на щеках. Как у идиотской фарфоровой куклы.       И вся Элька была такая… светлая. Фаянсовая. И глаза-то у неё большие, голубые, и нос у неё аккуратный, и губы складывались в прелестный бантик, и пальцы тонкие.       «Кукла, кукла, кукла».       На ней никогда не заметишь ни крошки, ни даже мельчайшего чернильного пятна. Накрахмаленный воротник всегда шуршал, платье без складок, туфли поблёскивали.       Но идеал этот лживый. Уж Рина-то знала.       Губы Эленьки расплылись в усмешке, которую та явно попыталась сделать беззлобной.       — Потерялась, Чернякова? — проворковала она, потянув за концы своего безупречного банта на манишке.       Искра вспыхнула с новой силой. Вот так и охота этот самый бант вырвать с корнем из Эленькиной кофты.       Часто Рина воображала себе, как едко и отрывисто отвечает на издёвки Эли. Вкладывает в слова столько презрения и равнодушия, что Морозова просто не смогла бы не остаться униженной.       Но всегда, каждый раз, Рина просто замирала на месте, а горло словно сжимали чьи-то ледяные пальцы, не давая сказать и слова.       И чего она боялась? Наткнуться на ещё более злостные комментарии? Эленькиных подружек? Учителей на стороне этой лживой змеи?       Да, чего-то Рина боялась. Но себе в этом он бы ни за что не призналась.       Ринка опустила взгляд и молча прошла по коридору вперёд. Осталось только свернуть за угол.       «Не смотри, не смотри, не смотри».       — Собери волосы, — это полузамечание-полуприказ хлёстко ударило по спине уходящей Рины.       «Да кто она, Нечестивый, такая, чтобы указывать?»       — Разберусь без тебя, — прошипела Рина. Только это она и смогла из себя выдавить, искоса посматривая на непроницаемое лицо Эленьки.       Вечно поучает. Вечно хочет выделиться на фоне других. Выискивает, к чему придраться, наверняка думая, что самая умная.       Рина, чувствуя, как нарастает внутри бешенство, свернула за угол, почти бесшумно прошмыгнула мимо ныне запертого кабинета госпожи директрисы (Сафронова ещё не приехала, разбираясь с управлением городского здания Пансиона) и оказалась у широких резных входных дверей.       Не заперто.       Холодный порыв ветра тут же остудил горящие щёки Рины. На глаза залезли чёрные кудри.       Да, Рине претила кукольная внешность, но если бы предоставилась возможность заиметь такую же, как у Эльки, Рина бы без раздумий согласилась.       Рина была не очень складной девицей с тощим телом и острыми скулами. Её смоляные волосы вились кольцами на плечах, были плотными и длинными, отчего убирать их в причёску становилось невыполнимым. Выражение лица у Рины всегда казалось хмурым — даже если сама она была спокойна. Широкие брови гнулись к переносице, острый нос без причины морщился, а губы не знали улыбки — только усмешки. Очень злобные усмешки.       Учителя ругали её за это — и за уныние на лице, и за неаккуратные кудряшки волос, которые зачастую свободно пушились у Рины за спиной. Она получала за них не один выговор, но всё же при каждом удобном случае распускала их из причёски. Вот как сейчас.       С маленькой полукруглой террасы Рина спустилась на давно протоптанную кем-то дорожку. Лето уже увяло: высокая трава сероватого цвета, шелестящая от едва ощутимого касания, беспорядочно росла повсюду в саду усадьбы. Немногочисленные деревья (большинство спилили, когда госпожа Герен покинула дом) вырисовывались голыми стволами с острыми погнутыми ветвями, похожими на крючковатые пальцы старика. Вот безнадёга, даже остатков золотой листвы нет.       Из-за пустоты и отсутствия кустарников с кронами деревьев, весь сад и всё, что расстилалось за ним, было как на ладони.       Там, вдалеке, за чугунными воротами с узкими решётками и пиками на концах, виднелось сероватое полотно неба с тяжёлыми свинцовыми тучами, которые как будто вот-вот, и растекутся на землю. А потом небо превращалось в поля бесцветной осоки и жалкими остатками пшеницы. Её давно собрали.       Рина знала, что за усадьбой с другой стороны нерушимой стеной стоял сосновый бор — она видела его кусочек из окна комнаты. К тому же Дарья Ивановна обещала сводить воспитанниц на сбор грибов, если те будут вести себя благопристойно.       Ох, лучше бы она смотрела на лес, чем на бесконечные бледные поля.       Рина, так и не завязав манишку, поплелась по дорожке вперёд, уставившись под ноги.       Ей не нужно было видеть, что одноклассницы, младшегодки и старшие разбрелись в большинстве своём по парам или по трое. Достаточно слышать их хихиканье, переговоры, а иногда и взрывы хохота.       Рина никогда с ними не смеялась.       У неё класс не был очень уж большим, да и попала она в Пансион не слишком поздно. Раньше Эленьки даже. Но так и не нашла себе «подругу», с которой девочки обычно обязательно везде ходили под руку и сидели за одной партой. Все как-то… сбились в пары сами по себе. Хохотушка Соня и скромница Нинка. Дуэт лучших (после Эльки, конечно) учениц Ксении и Яны. Тройка других. Сама Эленька с двумя прихвостнями-подружками. Вот и остались только Ринка, Настёна да Василиса. Но Василиса слишком бойкая для Рины, сама себе на уме, а Настёна… блаженная, прости Единый.       Не нужна ей никакая компания. Все кругом только и знают, как тренироваться в кокетстве, хлопать ресницами и болтать о чепухе!       «Я сама себе друг».       Рина дошла до запертых ворот. По инерции протянула руку вперёд, между решёток.       «Интересно, за сколько бы я дошла до города?» — вдруг пронеслось в голове. Но Рина тут же ущипнула себя за щеку. Бывало, её посещали до ужаса странные мысли. Она вообще любила задумываться над какими-то случайными вещами и долго-долго их мусолить.       Заканчивалось это плохо.       Ринин взгляд заскользил по усадьбе. Когда их подгоняли по приезде, она толком и не успела рассмотреть их временное пристанище.       Усадьба была угловой и фактически разделялась на два крыла. Выкрасили её, наверное, недавно, потому что бордовая краска была яркой, свежей и нигде даже не отваливалась. Узкие окна, практически все скрытые за прутьями, были выбелены. Где-то справа даже выступал небольшой балкончик. Только детей туда, конечно, ни за что не пустят.       «Обычная усадьба…» — вздохнула Рина. Простая. Потому что госпожа Герен, храни её Единый, как все учителя в один голос твердили, не любила роскошь, а была скромной и неприхотливой.       «Это честь, это благодать, — заявляла Сафронова в городе перед гостями из столицы. — Что именно нам позволили вывезти девочек в прекрасную провинцию! Это им пойдёт только на пользу!»       «Ага, как же, — Рина криво ухмыльнулась. — Это до первых холодов».       Кстати, о холоде.       Ветер настойчиво продолжал трепыхать тонкую манишку. Рина обняла себя руками, чувствуя, как неприятные ледяные лапы осени щипают за кожу.       Она бы пошла к усадьбе, но… Там, вот неудача, как раз вышагивает круги со своей «свитой» Эленька.       Рина бросила на них усталый взгляд и сцепила зубы.

***

      Вечером учителя, которые до этого только и были заняты обустройством комнат и перевозкой провизии из Воронова (её на телеге привез мужик из деревни), наконец вспомнили, что надо бы взяться за воспитательную указку. «Верно, считают, что прогулка без присмотра и два свободных часа испортят нашу натуру до неузнаваемости», — скривилась Рина, стоя в коридоре вместе с рядом одноклассниц.       Максимова Дарья Ивановна вела у них домоводство, и, следовательно, на ней негласно лежала ответственность за внешний вид учениц. Никто не знал, сколько Максимова уже трудилась на благо Пансиона, но в любом случае, подкована в своём деле она была хорошо. Иначе как объяснить её скрупулёзные проверки у всех на виду почти каждый вечер?       — Мятая манжета, — сурово цыкнула она, глядя на Аню. — А у тебя, — это она бросила уже Аниной соседке, — чернильная полоса на рукаве.       И так потихоньку Максимова подбиралась к Рине. И от этого по спине невольно пробегали мурашки.       Нет, конечно, навряд ли её отпорют розгами за волосы. Но вот повесить позорную табличку вполне могли.       Рина заправила волнистые пряди за уши, будто это исправляло положение. «Глупости всё».       Многим девочкам управляться с причёсками помогали опять же, пресловутые подружки. Элька, сама что ли себе делает идеальный колосок? Дудки! Лизка или Аська ей косы плетут!       — Чернякова… — Максимова, наконец, добралась до своей проблемной ученицы. Рина, которая до этого не в силах была поднять взгляд, с неожиданной смелостью взглянула прямо в серые глаза Дарьи Ивановны. Храбрилась. Хотя и так понятно, что выглядела Рина жалко и пристыженно, даже и без выговора как такового.       — Ну что мне с тобой делать? — тяжело вздохнула Максимова. — Сколько у нас с тобой длится этот разговор?       Щёки Рины загорелись краской. Который раз за день.       — Я… ненадолго. Не выходит у меня… — пробормотала Рина, теребя между пальцев складки подола.       — Так не пойдёт, Марина, — сложила губы трубочкой Максимова. — Надо научиться. Посмотри, как у Эленьки выходит, попроси у неё помощи.       Смущение за секунду превратилось в кипящий гнев, и Рина тут же злобно засопела. Нет, она даже не взглянет на ликующую одноклассницу — наверняка та издевательски лыбилась или кивала в подтверждение учительских слов.       — Больно уж вы строги, Дарья Ивановна, — стайка воспитанниц, все как одна, повернули головы в сторону лестницы и принялись приветливо махать руками. На последней ступеньке стояла светловолосая женщина со сдержанной, но оттого не менее милой улыбкой.       Ольга Николаевна. Человек, который смог вызвать симпатию даже у Рины.       Будто от сердца отлегло. Ольга Николаевна вообще умела своим присутствием разряжать атмосферу и сглаживать острые углы.       Рина оторвала руки от подола и робко помахала учительнице, и более того, даже смогла выдавить из себя подобие искренней радости.       А вот Дарья Ивановна ещё больше насупилась.       — Госпожа Ушакова, вы прекрасно знаете, как должны держать себя юные барышни. Сами-то, — она по-доброму прыснула. — Не ходите испачканная в чернилах!       Рина облегчённо выдохнула. Слава Единому, Максимова отвлеклась! «Спасибо вам, Ольга Николавна!»       — Научатся, у них ещё полно времени. Вот за выпускницами нужен глаз да глаз, — Ушакова лёгкой походкой направилась к коллеге и как-то незаметно… затянула её в разговор. Умела она это.       Уже через пару минут сдерживающая хохот Максимова небрежно махнула классу Рины рукой — мол, идите-идите, не мешайте. А девочки только и ждали этого момента, чтобы довольные, разбежаться по своим дортуарам — уроки только завтра, а значит пока можно порезвиться с подругами — похвастаться безделушками, которые они успели урвать в городе, а если повезёт, то смогут погадать и поворожить. Четырнадцать лет — самый возраст для того, чтобы верить во всякую нечисть, разгуливающую по коридорам старой усадьбы. Младшегодки ещё слишком боялись и тряслись даже при упоминании Нечестивого, а старшие, наоборот, давно выросли из этих глупостей. Их голова была забита скорыми экзаменами и грандиозным выпуском в начале весны.       Им выдадут императорские вензеля. Табеля на белоснежной бумаге. А дальше — только светлое будущее. Некоторые отправятся гувернантками в дворянские дома. Некоторым любезные покровители и дальние родственники уже подыскали удачную партию. Ну а самые удачливые и умные попадут прямиком в придворные дамы… Возможно, даже во фрейлины у матушки-императрицы!       Лёжа в постели перед сном Рина часто и себя воображала в этой роли — высокая грациозная девушка в парчовом платье и жемчугом на шее. Лучшая подруга императрицы, которая всегда выслушает и поможет сплести интриги против коварных врагов родины. Пестующая наследников престола и имеющая привилегию мягко их журить.       Только вот не было у Рины ни миловидности, ни хорошего табеля, ни древней родословной. Хотя вот Маря и без всего этого…       «Не вспоминай о ней. Не сейчас…» — замотала головой Рина и уж хотела было проскользнуть в комнату, как вдруг её остановил зов Ольги Николаевны:       — Риночка, — из всех учителей только она называла Рину именно так. — Зайди пожалуйста к Вениамину Алексеичу во врачебный кабинет. Он тебе даст лекарство.       «К доктору? А он что здесь делает?» — недоверчиво нахмурилась Рина. Ближайший город находился слишком далеко отсюда, а она ни за что не поверит, что в такой глуши есть свой врач.       — Лекарство? — выгнула бровь Рина. В животе затянулся узел. Какое ещё лекарство? Зачем? А остальным тоже дадут?       — Профилактика, — увидев полные недоумения глаза ученицы, мягко объяснила Ушакова. — Ты же знаешь, в городе в это время вспыхивают болезни.       «Ну да, в городе. Но не в изолированной деревне», — поёжилась Рина. Ладно… Выбора-то у неё всё равно нет.       Рина, свернув от лестницы в противоположную сторону, поплелась по направлению к угловому крылу. Там располагалась столовая и закрытая вереница рабочих подсобок — прачечная, кухня и кладовая.       В городе вот дела шли лучше. Там кладовая была часто оставлена без присмотра, и потому воспитанницы нередко подворовывали по мелочи — горстку сахара, яблоко, а кто-то даже умудрился однажды стащить мёд на ложке. Вроде это была одна из старших, Феодосия. Та ещё проныра.       По соседству со столовой и притаилась скромная докторская каморка.       «Что же мне? Просто зайти и с порога заявить «Лекарства дайте!»? Скажу, Ольга Николаевна приказала…» — замялась перед дверью Рина.       Внутри жёг стыд. Она просто смешна со своими этими попытками оставаться равнодушной и не показывать страх!       Стараясь унять сердцебиение, Рина тихо постучала в дверь. А затем, не в силах вынести ожидания, сама её распахнула.       Вениамин Алексеич сидел под слабым освещением свеч, склонившись над бумагами.       — Меня Ольга Николаевна послала к вам… — с порога начала бубнить Рина, но доктор сейчас же её прервал:       — Знаю. Поди сюда.       Рина засеменила к столу, по привычке начиная мять подол платья. От врачей всегда немного не по себе. И пахнет от них резко, и сами они всё время какие-то строгие. Прямо как Сафронова.       Вениамин Алексеич поднял голову от бумаг и пристально взглянул на девочку.       — Жалоб на здоровье нет?       «С чего это такой внезапный допрос?» — удивилась Рина, но всё же отрицательно покачала головой.       Доктор внезапно придвинулся ближе к Рине и дотронулся пальцами до её кистей.       — Худосочная, — только и бросил он.       Рина удержалась от того, чтобы закатить глаза. Не он первый это говорит.       И пока Вениамин Алексеич всё щупал руки и плечи Рины, та мельком взглянула на его захламленный стол.       На самом краю виднелся лист со списком фамилий. Из Рининого класса. С поставленными почему-то крестиками и галочками.       «Отмечают, кто здоров, кто нет?» — Рина чуть напряглась. Не к добру это. Все эти медосмотры, лекарства, разговоры про очередные хвори в столице…       В воздухе так и чувствовалась нарастающая тревога.       Рина успела подметить ещё кое-что — рядом с фамилией «Морозова» стоял крестик.       «И когда это Элька успела провериться? И что ж это значит — она больна? Или наоборот — здорова?»       — Пойдёт, — хлопнул её по плечу напоследок доктор. А затем, откинувшись на спинку стула, открыл ящик и достал оттуда баночку с белыми круглыми таблетками.       «Без этикетки и рецепта…»       — Пей, — сунул ей под нос таблетку Вениамин Алексеич. — Здесь, при мне.       — А для чего она? — склонила голову набок Рина.       Один из немногих уроков, которые дала ей покойная маменька был таков: «Не бери в рот то, чего точно не знаешь».       — Пей давай, — устало вздохнул доктор. — Всё равно ведь не поймёшь.       «Всё я бы поняла!» — вспыхнула Рина и зажала между пальцев крошечную таблетку. Пить или не пить?       В конце концов, и Ольга Николаевна сказала, что это просто лекарство от возможных заболеваний. И как может быть иначе?       — Мне вода нуж…       — Быстрее, — отмахнулся Вениамин Алексеич. — Чай не подавишься, не маленькая.       «Ну будь по-твоему», — сморщилась Рина. Нет уж, если её так настойчиво заставляют что-то глотать, значит, имеется какой-то подвох. А какой — дело уже второе.       Рина закинула таблетку в рот, но тут же зажала её зубами, затем ловко спрятала под язык и притворно сглотнула.       Сладкий. Очень сладкий вкус.       — Ну вот видишь. А то «вода». Ступай, — доктор снова склонился к бумагам и сделал в какую-то пометку.       Наверняка у фамилии «Чернякова». И вот загвоздка, по движению пера Рина не смогла понять, были ли это крестик или галочка.       — До свидания, — с трудом просипела Рина. Только бы не начать шепелявить.       Захлопнув дверь в кабинет, Рина тут же тихонько выплюнула на ладонь подтаявшую таблетку.       До чего же приторно. Словно концентрированный сахар.       «Гадость».       Вода ей всё равно бы не помешала, чтобы хоть попытаться перебить этот ужас во рту.

***

      Рина добралась до своего дортуара необыкновенно быстро. Во-первых, она, держась за кривые перила, буквально втащила себя наверх по крутым ступенькам. Во-вторых, мотивации поскорее скрыться в комнате ей придавали шептавшиеся на каждом тёмном углу воспитанницы: наверняка они обсуждали, как весело проведут ночь, последнюю, перед началом серьёзных занятий.       Может, Рина бы тоже так хотела… Но это ещё она вещь, в которой бы она себе никогда не призналась.       Их с Настёной дортуар был слева, третьим по счёту. Рина бесцеремонно распахнула дверь, не считая себя обязанной выполнять свой же наказ — стучать. «Я-то дневник пишу, а у этой поди главная тайна — запинка в молитве…»       Настёна сидела на постели, чуть сгорбившись и с опаской глядя на стену перед собой. Будто только что Нечестивого увидела.       Молча пройдя к столу, Рина с некоторым сомнением отодвинула ящик. Доставать или же… «Сомневаюсь, что Фомина будет на каждом шагу трещать о том, что я пишу у себя в книжке. А спросит — навру, что занимаюсь».       Рина вытащила потёртый дневник с изодранной самодельной закладкой из ленты. На корешке уже как несколько лет всё продолжала стираться надпись: «Любимой Марине от сестры Марии».       И села за стол.       «Только полдня прошло, а уже столько всего случилось. Мы гуляли. Я видела куски полей за воротами. Тут везде поля.       Вновь столкнулась с Элькой — так и знала, что она что-нибудь, да испортит! Ещё так мерзко сказала: «Потерялась, Чернякова?» Лучше б она потерялась!       Максимова придирается. Не то чтобы просто так… Опять её гнетут мои волосы. Они меня и саму раздражают, но что ж я могу поделать? Слава Единому, О.Н. пришла. Только вот с ней вообще странность какая-то вышла.       По её словам, в городе вспыхивает болезнь. Может, поэтому нас сюда и отвезли? Хотя опять же, в этом нет смысла. Мы и так круглосуточно сидели в здании Пансиона. Единственные, от кого мы могли что-нибудь подцепить — учителя. В этом дело?..       Доктор приказал выпить сладкие до одури таблетки. Я выплюнула и спрятала в руке. Потом на лестничном пролёте растоптала её в пыль. Какая-то она подозрительная. Не те ли это «лекарства», которыми… пытались восстановить Марю».       Перо замерло на почти исписанной странице, но лишь на секунду.       «Интересно, есть ли те, кто тоже не выпили? Мне бы хотелось знать.       Хотелось бы мне знать, для чего вообще это всё.»