II.

      Проснуться заставил звон.       Надо же, Пансион не изменяет своим традициям. Как в городе ровно в шесть часов утра горничная проходила по коридорам с медным колоколом, так и здесь. Только непонятно, тут тоже работницы или заместо них учителя?       Рина со стоном перевернулась на другой бок и тщетно попыталась спрятать лицо в подушке. Но от «утреннего колокольчика» скрыться не так-то просто.       Глаза слипались, веки ощущались тяжёлыми. Обычно Рине некого было винить в трудном подъёме кроме себя — иногда, урвав книгу из библиотеки, она изводила все свечи и лампы, задерживаясь над чтением допоздна. Но тут-то библиотеки не было… Рина честно пыталась уснуть накануне пораньше, но, как назло, за дверью в коридоре постоянно скрипели эти проклятые половицы. То ли ветер по ним гулял, то ли дежурный учитель ходил — не суть, выспаться эти звуки в любом случае помешали.       А сейчас… Такая блаженная тишина.       Рина причмокнула, возвращаясь в дрёму.       — Марина… Мар-рина…       «Провались ты в Преисподнюю!»       Настёна склонилась над постелью Рины с обеспокоенным видом, но тронуть соседку за плечо не решилась.       — Нам вставать пора… Ну же, давай.       — Отцепись! — прохрипела Рина, с трудом приподнимаясь в кровати на локтях.       Непонятно, чего только Настёна так с ней носится. То о прогулке напомнит, то вот теперь будит.       Доброта в Фоминой взыграла? Или же жалость?       Ни то ни другое.       Просто Настёне уже доставалось от Рины. Если случалось, что Чернякова опаздывала и получала из-за этого выговор, то обвинения в своей же неспособности вовремя проснуться обрушивались на Фомину. Поэтому выбора не оставалось — лучше уж разбудить одноклассницу.       Рина уцепилась за изголовье кровати и заставила себя сесть.       — Плохо спала? — участливо решила спросить Настёна, но в ответ получила лишь горящий злобой взгляд карих глаз.       — Замолкни, голова гудит, — отрезала Рина, хотя на деле из боли она чувствовала лишь тяжесть в затылке.       Настёна, не желая больше навлекать на себя гнев вредной соседки, вылетела за дверь. А в коридоре уже можно было услышать плеск у рукомойников, девичьи смешки и топот туфель.       Рина, шатаясь, поднялась на ноги и побрела к шкафу.       Бросать форму на стул, а не вешать на крючки было себе дороже — Рина поняла это по горькому опыту. Пару хлёстких ударов прутом по запястью от Дарьи Ивановны быстро приучили нерадивую ученицу избегать мятого платья любыми способами. А заодно и ненавидеть эту самую пансионскую форму.       Рина быстро сняла сорочку, принялась судорожно натягивать чулки и зашнуровывать корсет — ни минуты больше она не протянет в этом холоде с открытыми плечами! Затем сорвала с крючка платье, просунула голову и тут же по привычке стала разглаживать белый воротничок да расправлять подол. Последним штрихом стали чёрные туфли, которые, как считала Рина, были ей самую малость велики.       Волосы… Остались только волосы…       Рина в панике схватилась за кудри. Плеск воды в умывальне уже стихал. Да, она могла позволить себе опоздать на завтрак, задержаться перед прогулкой, даже иметь наглость припоздниться на урок — но не успеть на утреннюю молитву Рина не смела. Это могло обернуться сущим кошмаром.       «Ай, пожурили один раз за волосы, пожурят и второй», — вяло успокоила себя Рина и бросилась в коридор к умывальне. Та, благо, находилась почти напротив — можно было заметить, что у рукомойников осталось лишь пара медлительных младшегодок.       — Брысь! — прикрикнула Рина, отстраняя от ближайшей кадки возмущённую Веру Третьякову.       Холодная вода неприятно обожгла щёки Рины, и несколько смоляных прядей прилипло ко лбу. Иногда понятно, чего Максимова к ним цепляется — и правда неудобно…       Промокнув лицо, Рина подобрала юбки и чуть ли не вприпрыжку поспешила к лестнице.       Только вот позабыла, насколько она крутая.       Когда Рина осознала свою ошибку, было уже поздно. Нога зацепилась за ступеньку, половица насмешливо вскрикнула — а перед глазами Черняковой каруселью завертелись стены, перила и доски. Рука сама потянулась за что-нибудь ухватиться, но не получилось.       Рина кубарем слетела с первой половины лестницы.       Нет.       «Нет-нет-нет».       Плевать на тупую боль между лопаток и жгущие ссадины на руках. Когда Рина проморгалась, она первым делом дотронулась до лица. «Единый, только не синяки, только не синяки… Только не царапины!»       А потом подняла взгляд.       На неё смотрели все.       Младшегодки со смесью сочувствия и ужаса. Старшие с неудовольствием и скрытой издёвкой. И одноклассницы — с чувством стыда. За неё.       Обида выступила на щеках красными пятнами. Будь Рина помладше, она бы точно расплакалась от такого позора. Это надо же… Навернуться с лестницы! Потому что бежала. У всех на глазах.       Когда в такую ситуацию несколько лет назад попала Лида Жукова, остальные надолго окрестили её «неваляшкой».       Шмыгнув носом, Рина поднялась со ступеньки и отряхнула руки. На кистях уже алели полоски. Но это было ничто по сравнению с тем пожаром из ненависти и злости на себя, что творился внутри у Рины.       «Ну и чего они уставились? Пошли вон!» — Рина скорчила такую гримасу, что воспитанницы поняли — от комментариев сейчас лучше воздержаться.       Разжать кулаки и перестать морщиться от неприятных ощущений в спине Рина смогла только тогда, когда доковыляла до Красного уголка на нижнем этаже. Это первая комната, которая попадалась на глаза при спуске с лестницы.       И особенность Красного уголка состояла в том, что там ничего не было.       Буквально. Ни стульев, ни столов, ничего. Просто стены, увешанные бордовыми завесами. По возможности в Красных уголках старались заделывать и окна. Ничего не должно было отвлекать от молитвы.       Воспитанницам не нужно было даже напоминать молчать — они сами затихали и опускали глаза, уже по привычке.       Девочки тихо становились ровно в тот выверенный за много лет строй, который образовался ещё в первый день их средних классов: двенадцать-тринадцать лет вначале, за ними длинной змейкой четырнадцать-пятнадцать, а за ними уже самые старшие юные выпускницы, которые с некоторым снисхождением глядели на наивных и «зелёных» младшеньких. Пожалуй, единственной, кто не чурался возиться с ними была Наташенька Михайлова.       — Давайте немножко поровнее, — улыбалась она, поправляя ворот очередной девочке.       Но в какой-то момент между её бровей пролегла морщинка.       — А где Маша? Маша Кулагина? — и завертела головой.       Рина невольно оглядела Красный уголок. Для незнакомца может показаться, что полсотни человек в одном здании — невесть как много, и возможно, это и было так. Но не для тех, кто живёт с этой полусотней уже несколько долгих лет.       Машки и правда не видно.       «Потерялась? Или проспала? Вот ей от учителей влетит…» — подумала было Рина, но тут же сама себя одёрнула.       Это она привыкла, что никому нет до неё дела, и в редкие моменты разбудить Рину могла только Настёна. Но не Машу. У неё-то подруги наверняка имелись. И они бы не позволили той попасть под розги.       Что-то да произошло.       — Девочки, где Маша? — попыталась вызнать Наташа у тройки-другой младшегодок.       — По правде, мы думали, что она уж тут, — смутились её соседки по дортуару. — Когда мы проснулись, её в постели не было.       Тут даже Рина прислушалась к разговору.       «Не было?!»       Могло ли быть такое, что девчонка решила выделиться и прибежать на молитву раньше всех, встав ещё до «утреннего колокольчика»? Да ну вздор. Её бы заметили дежурные. И где же она в таком случае сейчас?       — Ольга Николаевна! — бросилась к учительнице Наташа, стоило той переступить порог Красного уголка. — Маши Кулагиной нет, а вы её…       — Я видела, видела, — мягко успокоила Ольга Николаевна, осторожно беря ученицу за плечи. Её нежная улыбка, с которой она вошла в комнату, померкла. — Она заболела. Пока что лежит в лазарете, а как на станцию приедет поезд, отправим её в город на лечение.       — Заболела? — зашептались воспитанницы. На лица большинства легла тень смутной тревоги и печали.       — А можно её навестить? — настояла Наташа.       — Боюсь, что нет. Вы же не хотите заразиться? Не волнуйтесь, болезнь не страшная, Маша поправится, — легонько потрепала Ольга Николаевна Михайлову по светло-русым волосам.       Что-то скрутилось в груди у Рины.       Болезнь? Вот им как раз вчера давали таблетки для профилактики. Наверное, чтобы подобного не происходило. Если из-за одной заболеет весь Пансион, то отправлять их всех назад в город на лечение займёт уйму времени. И денег.       «Ну и Нечестивый с ней,» — вздохнула Рина. Может, зря она вчера не выпила таблетку. Вдруг вот заболеет теперь. Как всегда удача обойдёт именно её.       Постепенно в Красный уголок стали стекаться учителя. Немногочисленную прислугу сюда не позвали — у тех свои каморки для молитвы. «Нечего мешать и отвлекать нас,» — часто говорила Сафронова. Кстати, почему ж её так долго нет?       По правде говоря, отсутствие директрисы несказанно радовало Рину — никаких тебе проверок комнат, постоянных жалоб, презрительного цыканья. Без Сафроновой словно и дышится свободнее. Поэтому пусть. Может вообще не приезжать в Вороново.       Когда пришёл священник из сельской часовни и призвал осенить себя знамением, Рина была уже далеко в своих мыслях — о том, кто именно сделает ей замечание по поводу волос, где спрятать дневник, и чем же всё-таки больна Машка Кулагина.

***

      Спустя почти час нудного, по мнению Рины, бормотания в Красном уголке их наконец отвели в столовую, и Чернякова решила для себя, что отныне это её любимое место в усадьбе.       Там вкусно пахло деревом и свежеиспечённым хлебом, а от двери, ведущей на кухню исходило драгоценное тепло - роскошь для воспитанниц. В пансионах считалось, что дети должны быть приучены к холоду и закаляться, поэтому никого не баловали пуховыми одеялами и шерстяными кофтами. Только манишками для прогулок.       В столовой Рина впервые увидела одну из прислужных девок — смуглянку с прозрачными серыми глазами и таким боязливым выражением лица, будто её прислали на мученическую смерть.       На столе паром исходила водяная каша. Но по-настоящему взгляд приковывал к себе… Хлеб.       Единый, да им преподнесли хлеб.       Румяные белые кусочки лежали на тарелках, так и подзывая к себе.       Настроение у Рины сразу поднялось. Пока есть хлеб, значит, жизнь идёт как надо.       Девочки, не менее довольные, шустро расселись по лавкам. И вот тут для Рины наступало самое сложное.       Эленька сидела в середине и просто не спускала с остальных глаз. Она с неохотой отвечала на россказни подружек — всё её внимание привлекали другие одноклассницы. Ох, она точно искала, за что бы зацепиться!       Рина с опаской села почти на край лавки. По правую её сторону оказалась Василиска — не так уж и плохо. А по левую скромно примостилась Настёна, сложив руки на коленях и сразу же опустив глаза в тарелку.       За столом, пока все бесконечно щебетали и перебрасывались шутейками, Рина как никогда остро ощущала своё одиночество. Но она знала — попробуй сейчас сказать что-нибудь, тебя либо не заметят, либо засмеют, либо… Да мало ли на что способны они. Все они. Особенно Элька.       Ладно. Надо поесть.       До каши дела никому не было. Стоило девочкам сесть за стол, то все, как одна, потянули руки за хлебом — и, чуть не перевернув тарелку, разобрали всё за секунду.       Рина ухватилась за свой кусок так крепко, будто он был самой важной вещью в её жизни. Ну… В тот момент так и казалось.       Рина отщипнула хлебную мякоть и сразу же заела кашей.       Вкус-но-ти-ща.       А затем искоса поглядела на Настёну. У той почему-то глаза стояли на мокром месте.       «Чего это она…» — нахмурилась Рина и поглядела на её тарелку.       А, понятно. Хлеба нет. Кто-то взял два куска.       В душе у Рины запылало возмущение. Вот она, хвалёная сплочённость пансионерок! Готовы объесть одноклассницу.       Рина пронзила взглядом гнусную виновницу — Лизку, которая вертела в руках два куска хлеба с победоносным видом.       — Обойдёшься, Фомина, — съязвила она. — Крестьянкам хлеба неча есть.       Настёна закусила губы, чтобы не разрыдаться.       Нет, ну это уже перебор. Рина сжала ложку так сильно, что казалось, она сейчас погнётся. «Дрянь. Оправдывает свой поступок Настькиным происхождением…»       Снова эти ледяные пальцы на горле. Она могла бы сейчас сказать… Могла бы прикрикнуть. Ведь Рина за собой знала — сейчас она точно права.       Но всё равно почему-то сложно.       «Давай, давай, прекрати молчать».       — Отдай, — тихо проскрежетала Рина и поняла, что её собственный голос смешался с чьим-то ещё. С каким-то очень мелодичным. Сладким.       «Элька?»       Эленька действительно строго смотрела на подругу, напустив на себя серьёзный вид.       Она? Элька? Одёргивает подружку?       Лиза, удивлённая не меньше остальных, округлила глаза.       — Ты чего, Эль… Я и с тобой вторым поделюсь, — замялась она, но Морозова решительно прервала её:       — Отдавай Фоминой хлеб. Не пристало тебе отбирать еду у других, как какой-то дикарке, — отсекла Эленька. В голосе её сквозил холод.       «Ну сложно было подумать, что это она по доброте душевной,» — хмыкнула Рина и с удовлетворением увидела, что Лизка действительно отпихнула от себя хлеб, шипя: «Да подавись!»       «Сдохни,» — произнесла Рина одними губами и осторожно потянулась за куском, чтобы небрежно придвинуть его к побелевшей от страха Настёне. Та взяла его дрожащими пальцами.       — Спасибо, — пропищала она.       — Рот в следующий раз не разевай, — буркнула Рина и помешала остатки каши в тарелке.

***

      На первый урок Чернякова шла с лёгким сердцем — потому что это была словесность. И её преподавала Ольга Николаевна.       К литературе и родному языку у Рины никогда не было ни способностей, ни тяги, но всё же словесность являлась единственной небезразличной ей наукой. Да любой урок, который бы вела Ольга Николаевна мог стать самым интересным и располагающим к себе.       Ушакова редко ругала за противные кляксы. Всегда терпеливо объясняла, почему слова пишутся так или иначе. Устраивала чтение пьес по ролям. И никогда, никогда не называла учениц дурами, даже если те делали самые глупые ошибки.       Что уж говорить, именно по наводке Ольги Николаевны Рина и начала вести дневник, веря, что тем самым улучшит свои эссе. И ведь правда! Хоть и на бумаге, но мысли Рины становились яснее и понятнее. По крайней мере, для неё самой.       Но этот урок уже с самого начала пошёл наперекосяк.       Рину посадили в средний ряд, почти за последнюю парту. И это было досадно — хотелось находиться у окна. Глазами можно смотреть, что там происходит на улице, а ушами слушать голос Ольги Николаевны. Вот, видимо, и из-за недостаточного внимания к тому, что говорили учителя, Рину сейчас и сажают подальше от окон.       Когда прозвенел колокольчик, Рине не оставалось ничего другого, как смиренно сесть за парту и достать из неё книгу. Ну и ладно. Она найдёт себе занятие по душе.       Первая часть урока прошла спокойно — Ушакова разъясняла, в каких случаях необходимо писать в словах одну или две «н». Рина, при всём уважении к учительнице, слушала ту вполуха — вместо этого она вдруг вздумала рисовать на полях учебника цветы. Астру. Розочку. Тюльпаны. Веточку сирени…       «Сирень… Её Маря очень любила…»       — Чернякова, — очнулась от своих мыслей Рина только тогда, когда непривычно строгий голос Ольги Николаевны произнёс её фамилию.       Рина с опаской подняла взгляд от книги — учительница выжидающе смотрела на неё. А все остальные — просто пялились. Словно перед ними была не одноклассница, а внезапно пришедшая на занятие оборванка.       «Что я уже сделала?» — на Рину вновь накатила волна стыда. Она поспешно встала со скамьи, хотя внутри наоборот горело желание спрятаться под парту. — «Мне задали какой-то вопрос?»       — Так и будешь в ответ молчать? — неловкую тишину в классе прервал голос той, кого Рина меньше всего хотела бы слышать.       Элька, провались она под землю.       Она в любых обстоятельствах могла вызвать у Рины бурю ярости внутри. Настолько сжигающую, что хотелось что-нибудь сломать. Например, Элькин нос.       Хотя Рина бы обошлась пощёчиной.       «Хватит. Уже. Выделываться».       — Тише, Морозова, — Ольга Николаевна пресекла попытки Эли раззадорить Рину. — Но, Чернякова, я и правда жду ответа.       — Не дождётесь, — с обиженным видом продолжила Элька, будто не поняв учительской просьбы. — Она вас не слушала, а учебник портила.       Сердце у Рины закололо. Краска вмиг сошла с лица. Если кто-нибудь увидит, что она разрисовала поля, наказания ей точно не избежать. Где там стирательная резинка?!       «Да что ж с тобой не так?»       — А ты только и глядела, чем я занимаюсь? — со смесью паники и злобы рявкнула Рина, прожигая в ненавистной однокласснице дыру.       — Ты успокойся, а то сейчас и второй рукав разорвёшь, — проулюлюкала почему-то Элька. Что за «разорвёшь»?       Рина схватилась за шов на правом рукаве. В самом деле, длинная уродливая дыра расположилась от локтя до самой манжеты. Наверное, порвалось при падении с лестницы.       Позор. Это полный позор.       «Как я могла, как я могла не увидеть… Почему мне никто не сказал? А никто бы и не заметил, если б не эта дрянь!» — мысли вертелись в голове Рины ураганом, а чувства за мгновения сменились с ненависти к своей неряшливости к ненависти в сторону… Эльки.       Это она. Это всё она к ней привязалась!       «Да чем же я тебе так не угодила?!» — если с утра в душе Рины зародилось какое-то подобие двоякого отношения к Элькиному поведению после случая с хлебом, то сейчас всё растворилось без следа.       — Не твоё дело, что у меня там с рукавом! Сиди молча! — лицо у Рины было уже краснее раскалённой печи. Ох, если бы Элька не была так далеко, Чернякова точно бы вцепилась ей в шею.       — А ну тихо! — повысила голос Ольга Николаевна и для устрашения слегка стукнула указкой по половицам. — Это урок, а не базар! Обе выговор получите, — а затем дополнила уставшим голосом. — Не забудь потом зашить платье, Марина.       Рина, оскорблённая до глубины души, села на место.       Неужели… Неужели нужно было вот так выставлять её посмешищем?       Если бы не эта противная заноза Элька, обнаружение порванного рукава не было бы таким унизительным. И Ольга Николаевна просто бы повторила свой вопрос. И никто бы не узнал, что Рина рисовала в книге.       Теперь все будут думать, что она не только нелюдимая и грубая, как ей однажды сказали, а ещё и ленивая, портящая вещи неряха. И Ольга Николаевна наверняка тоже так подумала.       «Поэтому у меня нет подруг,» — Рина почувствовала, как задрожала губа. Проклятье! — «Все думают, что я бестолковая… В конце концов… Может, так и есть…»       Не будь это урок словесности, Рина точно бы заревела, навлекая на себя ещё больше поводов для насмешек. Надо держаться. Держаться. Не маленькая уже.       Когда спасительный колокольчик закончил урок, Ольга Николаевна подхватила свои книги, засобиралась к выходу и, проходя мимо Рининой парты, неожиданно тронула ученицу за плечо.       — Пойдём, поговорим, — невинно улыбнулась она, и Рине стало немного спокойней. Ушакова не злится. Хоть она в ней не до конца разочаровалась…       Стараясь не обращать внимания на косые взгляды одноклассниц, Рина покорно встала с места и последовала за учительницей в коридор, где даже во время краткой перемены царила тишина.       Ушакова ругать не будет, и Рина это знала. Но так даже хуже — только сильнее ощущаешь вину, за то, что при таком добром обращении умудряешься подводить. Если бы Ольга Николаевна сейчас прикрикнула, то Рина бы и не обиделась.       — Ты правда не слушала меня на уроке? — Ушакова спросила это без какой-либо претензии, а с, казалось, живым интересом.       — Я старалась, — Рина вложила в дрожащий голос как можно больше искренности. — Но иногда это бывает так сложно… Мои мысли постоянно где-то далеко.       — Вижу, тебе и правда приходится нелегко в последнее время, — Ольга Николаевна ласковым жестом убрала со лба Рины несколько прядок. — Но нам нужно попробовать приложить чуть больше усилий, верно?       — Я приложу, — выпалила Рина и даже сжала кулаки от избытка чувств. Сейчас показалось, что она действительно готова днём и ночью сидеть над книгами, научиться делать причёску, быть внимательнее к внешнему виду, одним словом — взять себя в руки. Только бы кто-нибудь ею гордился.       — Надеюсь, — по-доброму усмехнулась Ушакова. — Ради меня постарайся, Риночка. И не забывай просить у Единого разумения в молитвах.

***

      На остальных уроках Рина, пускай и немного приободрённая разговором с Ольгой Николаевной, всё равно держалась в стороне от одноклассниц, хмурясь каждый раз, если ей даже казалось, будто кто-то на неё смотрит.       На французском было чтение какого-то неинтересного отрывка про Париж. На географии и истории Вера Андреевна сухо тянула про открытия материков — как из Нового света мореплаватели привозили на свою родину специи и шоколад. Но вместо того, чтобы запоминать, в какие года это происходило, у Рины хватало сил только на то, чтобы воображать, как она этот самый шоколад пробует. Интересно, вот если всё-таки удастся стать фрейлиной при дворе, там будет это лакомство?       Последним уроком была арифметика, где Степан Александрович окончательно похоронил желание Рины начать учиться должным образом.       Этот мужчина, бледный, скуластый, тощий как сама смерть, словно в насмешку имел фамилию «Румянцев». На его глаза-щёлочки, горящие вечным недовольством, постоянно спадали грязно-рыжие маслянистые волосы, а на бородку и усы без слёз и вовсе было нельзя взглянуть. По первой он мог вызывать жалость — особенно если верить старшим классам, которые распускали слухи, что это он так выглядит от водки, к которой пристрастился то ли из-за лишения места профессора в столичном университете, то ли из-за несчастной любви. Но жалость быстро сменялась на отвращение, стоило Степану Александровичу открыть рот.       Объяснял он всё кратко, каким-то замысловатым академическим языком, а в иные моменты и вовсе говорил, что девочкам нужно только уметь считать расходы на платья да веера. И то это могут сделать мужья. Вывод был очевиден — Румянцеву хотелось преподавать ярко, с огнём, устраивать дискуссии и давать ученикам изматывающие их разум задачки. Но для этого его должны были определить в мужской пансион.       Из этого рождалась нелюбовь к преподаваемому предмету, а из того уже самое страшное — неприязнь к ученикам. Или ученицам в данном случае.       Рина умудрялась с горем пополам справляться с пресловутой арифметикой. Один урок она могла смотреть на доску, исписанную числами и не понимать ничего. А в другой раз на неё вдруг нисходило какое-то озарение, и она без труда решала все заданные задачи. Можно даже сказать, что делала она это с проблеском азарта.       Но сегодня удача обошла её и здесь.       Степан Александрович зачем-то решил вызвать Чернякову прямо к доске. К, по правде говоря, простейшему примеру, но это Рина поняла уже после. А на деле она стояла, сконфуженная, крошила мел в руках и осознавала колющую прямо в сердце истину — Единый оставил её. Совсем. И теперь она обречена находиться в вечном позоре.       «Зря не читала я Книгу Соборов и называла её унылой! Это моя кара!»       В конечном итоге Румянцев покряхтел-покряхтел и выдал Рине толстый том «Прикладной математики» с закладками на страницах, приказав решить всё отмеченное к грядущему уроку.       На этом и закончились занятия.       На обед Рина шла совершенно опустошённой. События дня вновь и вновь проносились перед глазами надоедливыми картинками, из раза в раз вызывая тяжесть где-то внутри. Может, если бы Рина находилась в выпускном классе, то могла бы себя утешить тем, что ей здесь ещё недолго страдать — всего-то до весны. Но ей предстояло обучаться в Пансионе ещё два с половиной года, а шанс того, что у Рины внезапно объявятся добрые родственники, готовые забрать несчастную сиротку к себе, был невелик. Точнее, этого никогда не произойдёт.       «Если б только Маря была жива…»       Но все тревоги если и не пропали бесследно, то явно отошли на второй план, когда, сев на лавочку в столовой (в этот раз на самый край), Рина увидела рядом с тарелкой прозрачной похлёбки знакомую белую таблетку. Как и у остальных.       Пальцы почему-то похолодели.       — Нам разве их не вечером дают? — засомневалась Яна и повертела таблетку на свету.       — Ольга Николаевна передала, что нам увеличили дозу, — пожала плечами Эленька. — Одна из нас ведь уже заболела.       Рина стала невольно озираться по сторонам. Там, за столом младшего класса выделялось одно пустое место. Место Маши Кулагиной.       Теперь её отсутствие ощущалось ещё более неправильным и даже… жутким. Будь Рина хоть капельку суевернее, она бы осенила себя знамением и прошептала: «Прочь, Нечестивый…»       Рина не могла объяснить, отчего всё происходящее вызывало у неё смутные подозрения. Это было что-то внутри, на уровне подсознания. То, что некоторые умники называли… «интуицией»?       «Я обещала себе выпить эти таблетки в следующий раз… Но не могу. Не сегодня. Вот в следующий раз точно,» — на миг зажмурилась Рина. Она зажала лекарство в кулаке, сделала вид, что пьёт залпом — а затем осторожно расцепила пальцы и позволила таблетке потеряться непорванном в рукаве.       Главное, не забыть её достать и избавиться как-нибудь.

***

      Сегодня на улице ещё холоднее и пасмурнее.       В городе Рину прогулки обычно радовали — она всегда могла подойти к воротам и без зазрения совести наблюдать за жизнью на столичных улицах. Единственным условием было — не попасться учителям, которым очень не нравилось, когда воспитанницы мелькали перед посторонними. Но в остальном для Рины прогулки были лучшей частью дня.       По дорогам постоянно катились какие-нибудь интересные повозки — и брички, и коляски, и редкие паромобили. Ходили чиновники, их жёны, дети, побирались бродяги и веселили народ шуты. Торговали купцы и таскали грузы на баржу рабочие. Там, всего в паре метров дышала и цвела жизнь во всех её проявлениях! И Рине бывало, становилось лишь тоскливее — она-то оторвана от этого потока, и вырвется из скучных пансионатских стен ещё нескоро.       Но вырвется, это главное. Когда-нибудь.       В Воронове и эта блёклая надежда растворялась в пропитанном гарью воздухе.       Всё по-прежнему: поля, поля, поля. Даже птицы, и те редко пролетали.       Рина, обойдя все садовые дорожки уже по десять раз, всё ближе и ближе подбиралась к одному из углов усадьбы. Надо поискать хоть какой-то новый пейзаж… Кто знает, может, ей удастся углядеть кусочек леса?       Хрупкие и сухие листья похрустывали под подошвами туфель. Рина плотнее укутывалась в манишку, стоило порыву холодного ветра начать дёргать её кудри.       Когда Рина остановилась на самом углу усадьбы, ей и правда открылось кое-что новое: полотно бесконечных полей сменилось на ряд холмов, уходящих вдаль. А где-то в одной из низин мелкими точками чернели крыши домов.       Всё-таки она нашла жизнь.       Рина прислонилась носом к решёткам. Взгляд её блуждал от одного размытого столба дыма, выходящего из чьей-то трубы, к другому. А потом вдруг остановился на чьей-то фигуре в паре десятков метров.       Фигура.Человека.       В душе вскипело желание мгновенно отшатнуться от решётки, но Рина наоборот крепче сжала пруты. Чего ей бояться? Она же просто смотрит. Тем более, насколько Рина могла судить, фигура неизвестного приобретала черты… мальчишки?       Действительно, вдоль пригорка плёлся мальчик, примерно Рининых лет. На голове у него пылали рыжие волосы, прикрытые картузом. На плече у мальчишки был взвален холщовый мешок, который он поддерживал мозолистыми ладонями. А на длинных ногах болтались охотничьи сапоги.       Ясно. Крестьянский отпрыск.       Не то чтобы это погасило интерес у Рины. Если так задуматься… А она когда-нибудь вообще видела мальчишек? В памяти всплывали лишь далёкие размытые лица… кузенов? Может, это были кузены?       Нет, Рина совершенно их не помнила. До девяти лет её единственной компанией были маменька, папенька, уставшая нянька-гувернантка и… Маря. Она особенно. А потом Рина попала в младший пансионатский класс, где, конечно, были только девочки. Так что… мальчишек Чернякова точно не видела. По крайней мере, так близко.       Мальчик с мешком наперевес, наверное, почувствовал на себе чей-то пытливый взгляд из-за решёток. А потому резко повернул голову и уставился прямо на Рину.       «Он не заставит меня уйти!» — фыркнула Рина и, словно в подтверждение своей храбрости, продолжила стоять на месте, делая вид, что смотрит не на незнакомца, а куда-то вдаль.       Но мальчишка неожиданно расплылся в улыбке и помахал ей рукой.       «А?» — Рина буквально почувствовала, как округлились у неё глаза. Это что сейчас было?       Мальчонка, как будто не замечая удивления Рины и её смятения, поправил мешок на плече и без всяких предупреждений направился к забору.       «Мне бежать надо!» — непонятный страх заставил Рину запахнуть манишку и, развернувшись, уже собираться прятаться в смородиновых кустах. Но звонкий мальчишеский голос настиг её раньше:       — Вы из воспитанниц?       Рина замерла на месте. Теперь, когда ей задали вопрос, убегать, пожалуй, будет невежливо… И глупо.       — А не видно? — чересчур резко ответила Рина и развернулась лицом к мальчишке. У того на веснушчатом лице всё ещё светилась улыбка.       И даже грубость не смогла её стереть.       — Я не знаю, кто ходит в таких коричневых платьях. Больше на одежду дворовой девки походит, — простодушно пожал плечами мальчишка. — Да и космы у тебя растрёпаны, не как у барышень.       «Да как он смеет!» — вспыхнула Рина, ощущая на щеках краску. — «Вот нахал! Из низов, ещё замечания делает! Мне!»       — Единый призывает к скромности всех, даже дворян, — ответила Рина с важным видом и поглядела на мальчишку словно бы сверху вниз. — А волосы мои тебя не должны волновать.       Паренёк поправил картуз и, не обращая внимания на надменный тон собеседницы, продолжил как ни в чём не бывало:       — В вороновскую усадьбу уже как десять лет не приезжали… — протянул он задумчиво. — А этим летом всех мужиков согнали её чинить.       Рина встрепенулась. Летом? То есть ещё до того, как директриса написала прошение Совету?       Значит… Учителя заранее знали, что их отвезут сюда? И письма были чистой формальностью?       «Хм… Вариант того, что нас решили отвезти за город подальше от хвори, отпадает… Тогда… Таблетки становятся ещё более подозрительными…»       — А вы знали, что нас сюда привезут? — настороженно спросила Рина.       — Ходили слухи… — потёр подбородок мальчишка. — Больше эту усадьбу сроду ни для чего не использовали. Мать говорила, что сюда ещё в её детские лета барышень привозили однажды.       — А потом что?       — А что потом? Пожили зиму да уехали. Странные люди эти ваши ба́ре. Нет бы в тёплое время приезжать, они в метели рванули.       «И правда…» — подозрения назойливо витали в голове. — «Нет никакого смысла привозить нас сюда в слякоть и морозы… Так зачем же тогда?»       — Как тебя звать? — решила на всякий случай вызнать Рина. Мало ли, для чего понадобится.       — Андрейкой, — бросил мальчонка. Оглядевшись, он вдруг вновь закинул на плечо свой мешок и по виду собрался уже уходить. — Я тут, бывает, прохожу, вашему смотрителю муку передаю. Знаете, барышня, — последнее Андрейка как-то особенно выделил, будто то ли издевался, то ли переусердствовал с уважением. — Я б на вашем месте потолковал с учителями-то, чтоб уезжали. Гиблое место здесь.       — Гиблое? — по спине Рины пробежал холодок. — Что значит — гиблое?       — А то и значит. В Воронове что ни день, то какая-то напасть. То года подряд голодные, то пойдёт мужик в лес — там и сгинет… А ночами за окном слышно, как свистит кто-то… Не ветер, а будто что-то людское… Может, стоны…       — Хватит пугать меня! — отрезала Рина. С каждым Андрейкиным словом у неё как будто ноги набивались ватой, а сердце падало куда-то вниз.       — Упаси Единый пугать. Я ведь правду говорю, — серьёзно взглянул на Рину Андрейка. — А с молодыми барышнями, знаете ли… Всякое может случиться.