V.

      «Они убили её.       Этой ночью я не сомкнула глаз. Скоро уже утро, но мне совсем не хотелось спать, и до сих пор не хочется. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как мне жить дальше, как мне до конца осознать, что я увидела. Мне страшно, страшно до одури, настолько, что я готова была добраться до запертого балкона и избавить себя от этого. Не помню, что остановило.       Единый оставил меня; он больше не защитит. Никто не защитит. Я никогда не считала, что учителя являются добросердечными попечителями «несчастных сироток», но я никогда и подумать не могла, что всё гораздо хуже, чем в самых страшных кошмарах.       Я без понятия, все ли в этом доме знают, что тут творится? Могу я обратиться хоть к кому-нибудь? Могу ли я добраться до деревни и рассказать о том ужасе? Или меня посчитают сумасшедшей? Мне нужно, нужно кричать во весь голос, но на деле я могу выдавить из себя лишь шёпот.       Пока не знаю, надо ли рассказывать произошедшее остальным? Они ведь запросто могут не поверить и, да не позволит Единый, доложат Сафроновой или кому-нибудь из взрослых… Вот этого я боюсь.       Даже как-то горько, что единственная, кто разделил со мной это бремя — Элька. Мне… стоит поговорить с ней? Она ведь не оставит всё просто так? Не могу представить, что сейчас в её голове…       Мне так хочется отмести горе в сторону и вновь рассуждать здраво, хотя я боюсь, что никогда не избавлюсь от тяжести того, с чем мне довелось вчера столкнуться. Я видела смерть. Я видела мёртвую Марю, не раз — на земле в саду, в гробу… Я была на похоронах и погребении родителей, я носила траур… Но никогда ещё смерть не представлялась мне такой неизбежной и страшной, как сейчас.       Но отмести чувства придётся — мне нужна холодная голова на плечах. У меня помимо непроходимого ужаса в сердце есть ещё и вопросы.       Для чего нас собираются убить? Что это был за человек? Таких много или он один? Почему никто не задаёт вопросы, куда пропадают дети? Нас убьют всех или только несколько? Собираются ли убить меня? Таблетки? Могут ли они послужить доказательством при случае?       Фух… Этим утром я впервые настолько ценю, что у меня есть дневник. Возможно, записывать всё это не слишком-то безопасно — всегда было. Но зато на бумаге все эти мысли выглядят не так… спутанно?       Элька, должна признать, правду сказала — мне нужно прожить ещё один день. Хотя бы ещё день. И я… Я что-нибудь придумаю.»       Рина устало отложила дневник со своих колен на смятое одеяло и туда же отшвырнула перо. Глаза после ночи, проведённой в слезах, щипало, голова гудела, и все раны и царапины, которые она вчера получила в ходе своего дерзкого побега, дали о себе знать ноющей болью. Где-то к трём часам после полуночи Рина всё же нашла силы стянуть с себя чулки и повесить их сушиться на спинку стула. Только вот это вряд ли бы что-то исправило — белоснежная ткань безнадёжно была вымазана в грязи и облеплена сырыми травинками. У Рины была запасная пара, верно, но как объяснить состояние чулок, когда их будут забирать в прачечную, всё ещё оставалось загвоздкой. И ночная сорочка… Она тоже явно не походила на чистую.       «Интересно, как Элька с этим разберётся?» — невольно подумалось Рине. Та-то змея хитрая, как-нибудь выкрутится. Может, и самой Рине бы помогла, но всё же маловероятно. Скажет: «А с этим сама справляйся, я и так тебе много чем подсобила».       Каждое движение этим утром давалось с трудом. Обычное дело — застелить постель, и то показалось неприподъёмным. Закончив со своей кроватью, Рина обернулась к Настёниной и вновь не смогла сдержать слёз. Никогда больше соседка не разгладит своего одеяла, не взобьёт подушку… Это была рутина, совершенно неважные детали, которые подчас раздражали Рину, но сейчас она бы отдала всё, чтобы Настёна опять тихо порхала по дортуару и мычала какую-нибудь мелодию. Это то, что никогда не нарушалось. Это стало частью какой-то прошлой, спокойной жизни.       Прежние дни сложно назвать «хорошими», но в любом случае они были лучше, чем сейчас.       Преодолевая внутреннюю тяжесть и очередной истерический приступ, клокочущий в груди, Рина просеменила к постели Настёны, и, насколько это было возможно, аккуратно и бережно её убрала. Фомина любила чистоту.       — Прости меня, Настя, — шепнула в пустоту Рина чуть хриплым от плача голосом. — Пусть по воле Единого твоя душа упокоится. Не держи уж на меня зла.       Не то что бы Рине стало спокойнее и легче от этой просьбы у возможного духа Настёны, который мог бы теперь бродить где-нибудь тут, вблизи пансиона. Её ведь даже не похоронили, так? Что случилось с её телом?       С вопросами, от которых сжималось сердце, Рина кое-как натянула на себя форму, хотя до утреннего колокольчика ещё было время. Наверное, в тайне Рина надеялась как-нибудь проскользнуть в прачечную до служанок и инкогнито закинуть в плетёную корзину свою грязную одежду. Будут что ли там допытывать, какая шаловливая ученица попыталась скрыть факт того, что она слишком яро резвилась в саду на прогулке и испачкала чулки. С сорочкой посложнее, но если вызнать момент, то вполне возможно выстирать её собственноручно.       Когда розоватые лучи солнца лизнули паркет, Рина принялась искать выкинутую вчера туфлю. И её словно окатило ушатом холодной воды.       «Проклятая туфля! Как я могла забыть?» — Рина глубоко вздохнула, чтобы унять вмиг охватившую всё её тело дрожь.       Нечестивый, Нечестивый! Что ей теперь делать? Элька — дура, им надо было вернуться! «У нас даже нет запасной пары… Я не могу просто выйти с туфлей на одной ноге, так я сразу себя выдам…» — Рина заметалась по комнате в поисках хоть какого-нибудь решения.       А затем услышала за дверью звон пресловутого колокольчика, от которого по коже побежали мурашки.       Нет. Это конец.       «Они убьют меня!» — Чернякова обессиленно опустилась около кровати и уронила голову на руки. Она сбежала ночью из усадьбы, выбралась живой из западни, но попадётся на такой глупой, идиотской мелочи!       Рина так ясно представила себе, как вытянутся лица учителей, как они отведут её в кабинет Сафроновой и устроят ей допрос. И, в независимости от того, что она будет отвечать, они просто накачают её этими отвратительными таблетками и отнесут её в тот же сосновый бор. И до последнего мгновения она не узнает, какая судьба постигнет её и её тело…       «Обречена», — проскрежетала в мыслях Рина. — «Я обречена умереть здесь…»       А в коридоре, где до сих пор ничего не подозревающие девочки тихо посмеивались и переговаривались между собой, уже слышался топот босых ног, плески воды и задорные вскрики, когда младшегодки решали побаловаться и обрызгать друг дружку.       «Все уже повыходили… Может, хоть перед смертью предупредить кого-нибудь?» — с горечью подумала Рина, ещё больше поджимая под себя колени.       И здесь она ухватилась за едва появившуюся в голове мысль:       «Сейчас в дортуарах никого нет…»       Кто-нибудь из её звена точно оставил свои туфли аккуратно стоящими у кровати. Ну-ка, у кого похожий на Ринин размер стопы? У Таньки Крыловой.       «Я должна сделать это», — внутри Рины сейчас явно царствовало не чувство разума, а почти инстинктивный зов выжить. Ей нельзя колебаться, ей нельзя думать о возможных последствиях, главное — прожить ещё хоть немного.       Хотя бы ещё один день.       Когда Рина встала, ноги у неё тряслись, а каждый шаг к двери давался так тяжёло, словно к стопам привязали по два пуда. Она осторожно выглянула в коридор — целая шумная толпа воспитанниц суетились у умывальни, и никто не обратил внимания на робко застывшую на пороге своего дортуара девчонку. Сейчас всеобщее равнодушие было как нельзя кстати.       Взгляд против воли будто цеплялся за стоящих в очереди к рукомойнику девиц и выискивал… Эльку? Зачем только… Пока она ничем не смогла бы помочь.       Бледная, дрожащая и закусывающая губы Рина, словно маленький зверёк, который прятался в лесу от охотника, прокралась вдоль стены к соседнему дортуару и заглянула туда как бы мимоходом.       Комната Тани Крыловой и её ещё троих соседок была пуста.       Внутри Рины смешался и триумф победы и очередная волна отвращения, в первую очередь к самой себе. Она подлая, жалкая воровка, которая, по всей вероятности, заслужила всё то, что с ней происходит. «Единый больше никогда не станет внимать моим молитвам», — всхлипнула Рина и переступила порог дортуара Тани. Как и предполагалось, туфли были найдены без труда — они аккуратно стояли у изножья кровати и поблёскивали чёрным лаком в луче солнечного света.       Низко опустив голову, Рина присела и дотронулась до левой туфли — ровно такой же, какая была у неё на ноге до потери.       «Я не могу так поступить…» — зажмурилась Рина и на миг отпрянула от ненавистной обуви. — «Я хорошая девочка…»       Но затем перед ней вновь вспыхнули размытые сцены вчерашней ночи: тихий шёпот ледяного ветра…       Она потянулась пальцами за носок туфли.       «Я хорошая девочка…»       Вспомнилось восковое лицо Насти в её последние мгновения жизни, и Рина запрятала туфлю в складки подола.       «Я хорошая девочка…»       Вспомнилась кровь, и Рина выскочила из дортуара Тани с почти закрытыми глазами.       «Я хорошая, я хорошая…»       Но когда, стуча зубами, Рина добралась до своей собственной комнаты и уронила украденную туфлю на пол, самые болезненные мысли завладели её существом:       «Я отвратительна…»

***

      Рина смогла выглянуть из своей комнаты лишь тогда, когда в умывальне не осталось ни одной ученицы, и пока коридор не опустел. Тишина после гула девичьих голосов стала ещё более гнетущей и унылой. Но Чернякова просто не могла смотреть одноклассницам в глаза — лицо её было уже красное от стыда. Пройдя к рукомойнику, Рина рассеянно умылась, чтобы согнать краску и случайно взглянула на себя в маленькое, висящее на ржавом гвозде мутное зеркальце.       Ужасно.       За одну только ночь у Рины ещё сильнее вытянулось лицо, а под веками стали проявляться бледно-синие круги. Нос покраснел, и даже ледяная вода не смогла исправить последствия многочасовых рыданий.       Рина дотронулась поддрагивающими пальцами до подбородка.       «В кого я превратилась, Единый?» — измученно пролепетала она одними губами. Сейчас ей казалось, что именно так выглядят все, кто заслуживает страданий в Преисподней — воровки и беглянки. Те, кто подставляет невинных людей.       Не в силах больше смотреть на собственное отражение, Рина заставила себя выйти из умывальни и побрести к лестнице. Перед завтраком, как обычно, будет молитва в Красном уголке, и оттого на и так измученном сердце становилось ещё тяжелее. Есть ли вообще теперь причина взывать к Единому? Он оставил её, оставил Настёну, которая так горячо верила…       Рина как в беспамятстве доковыляла до Красного уголка и, пробравшись через строй надоедливых младшегодок, притаилась у одной из дальних стенок. Только бы её не замечали сейчас, как и обычно это делали, только бы все забыли о её существовании…       — Марина, ты не приболела? — как назло, рядом послышался тоненький и ласковый голосок Наташи Михайловой — той самой, которая вечно негласно следила, все ли поутру на месте.       Этой девушке оставался год до выпуска — наверняка попадёт куда-нибудь в высшие слои общества. Так, по крайней мере, с завистью думала Рина. Уж слишком кроткой и невинной выглядела Наташка с этими своими двумя светло-русыми косами и большими зелёными глазами. И, не стой Михайлова сейчас перед Риной с этим своим добреньким и жалостливым выражением лица, Чернякова точно ей бы надерзила.       — Всё со мной хорошо, — отмахнулась Рина и отвернулась разглядывать ниточки паутины на полу.       — А то что-то сегодня многих нету, — завертелась Наташа. — Таня задерживается, и Насти Фоминой нет… Она же твоя соседка, да?       У Рины скрутило живот, и она ещё пристальнее принялась разглядывать стену. От одного упоминания несчастной Настёны ей буквально поплохело до лихорадки. А уж Таня… Эта бедная девчонка наверняка находилась в поисках туфли, в которой сейчас как ни в чём не бывало стояла Чернякова.       — Я…       — Наташенька, — Михайлова обернулась на этот знакомый до боли Рине приторный голос.       Эленька, на удивление, без своей обычной ядовитой улыбки на лице, прошла через всю комнату к стоящим в отдалении Наташе и Рине. Та нервно сглотнула и поёжилась — со стороны могло показаться, что она просто испугалась приближающуюся к ней одноклассницу, и от этого щёки Рины вдобавок залила краска стыда. Ах, если бы она, как раньше, всего лишь побаивалась свою мерзкую недоброжелательницу! Теперь этот страх кажется таким ничтожным…       — Марина просто переживает из-за вчерашнего, — беспокойным тоном начала Элька так искренне, что Рина и сама на мгновение поверила, что это причина её тревог. — Но мы с ней уже спокойно поговорили с глазу на глаз. Она извинилась за то, что вчера вспылила (на этих словах Рина скривилась от возмущения), да и я была не во всём права.       — Вот как, — улыбнулась Наташа. — Что ж, я рада, что вы помирились.       Рина затравленно кивнула, а когда Михайлова наконец отошла подальше, то с непониманием уставилась на Эльку.       — Чернякова, — проворковала она с самым невинным выражением. — Можно тебя на пару словечек?       И, сделав ещё шаг, нагнулась к самому уху Рины.       — Лицо попроще, — отрезала она совсем другим тоном. — Выглядишь так, будто сейчас разрыдаешься от ужаса.       Внутреннее покалывание сменилось на обжигающее раздражение — да есть хоть какое-то сочувствие у Морозовой? Вчера перед ней убили человека, девочку, неизвестно, останется ли она сама жива. Но ведёт себя Элька как ни в чём не бывало, будто это всё один кошмарный сон.       Но это не так. Это не так!       Рина чуть пихнула Эльку.       — Извини, что у меня не кусок фанеры вместо сердца, — огрызнулась она.       — По-твоему мне всё равно? — нахмурилась Эленька. — Нет, просто у меня хватает сил сдерживаться на людях. А ты, видимо, настолько сильно скучаешь по своей соседке, что не прочь оказаться там же, где и она, не так ли?       Каждое слово Эльки разжигало в Рине всё больший гнев. Да как она смеет? Как она может говорить такое? Да Морозова просто бесчувственное бревно, ничья судьба её не волнует, кроме своей шкуры!       — Закрой рот! — выпалила Рина во весь голос: явно громче положенного.       У Эли вмиг вытянулось лицо, и уже ей самой пришлось отступить с обескураженным видом.       Рине было всё равно, что она снова позволила себе такую наглость у всех на глазах, да ещё и разрушила их с Элькой только что придуманную историю о примирении.       — Недолго их дружба продлилась, — съехидничала стоявшая возле Наташи Феодосия, прыская в ладонь.       И впервые за несколько лет совместной учёбы Рина заметила, как у Эльки запылали щёки, и это по непонятной причине вызвало у неё искорку злорадства. Наконец-то она хоть чего-то постыдилась!       — Нечестивый тебя раздери, Чернякова, если ты нас подставишь… — одними губами произнесла Элька, и при этом у неё сделался такой злобный, пронзительный взгляд, что Рина забоялась её по-настоящему. — Обещаю, ты умрёшь первой.       В глубине души Рина, конечно, понимала, что это пустые угрозы, но мурашки от тона Эльки невольно забегали по спине.

***

      После молитв, проведённых в рассеянности и опустошённости, Рину ждало самое тяжёлое испытание, потому что первое, что она увидела, выйдя в коридор, была заплаканная Таня и стоявшая рядом с ней необычайно обеспокоенная Ольга Николаевна.       Учительница словесности выглядела, как и обычно, безупречно — убранные светлые волосы, расправленное платье и руки без единого пятна или царапины. И следа ночных «прогулок» в лесу нет. Только испуг на лице.       При взгляде на Ушакову, перед глазами Рины чуть всё вновь не начало плыть.       — Клянусь вам, с утра она ещё стояла в комнате! Её кто-то стащил! — с новой силой взвыла Таня, топая ногой в одном лишь чулке.       — Я тебе верю, — успокаивающе дотронулась Ольга Николаевна до рыжей макушки. Рина бы не уловила эти страшные ноты фальши в её голосе, если бы не знала правду. — Может, твоя обувь была как-то помечена? Или ты можешь знать, кто свою вчера потерял?       «Либо Ольга Николаевна поняла, что кто-то выбирался из усадьбы и действительно украл туфлю, либо она думает, что Таня решила себя так обезопасить и выдумывает всё это…» — с настороженностью рассуждала Рина, вжавшись в стену и не спуская взгляда с учительницы.       Наконец мешканье Рины сыграло с ней злую шутку — Ушакова заметила её прежде, чем девчонка успела направиться в столовую.       «Нечестивый, Нечестивый!» — сжала кулаки Рина и глубоко вздохнула. Главное не паниковать. Эленька та ещё вредная змеюка, но говорит по правде — надо держать себя в руках и не показывать настоящие эмоции.       Даже если хочется упасть на колени и закричать: «Не убивайте нас!»       — Риночка, — нежно улыбнулась Ольга Николаевна, и от этой улыбки на душе Рины отнюдь не потеплело. — Может, ты что-нибудь знаешь о беде Тани?       Нога в украденной туфле невольно подогнулась.       — Ничего я не знаю, — как можно твёрже отрезала Рина и опустила глаза в пол, только чтобы не видеть отчаяние на лице Крыловой.       — Как жаль, — с, казалось, спокойствием ответила Ушакова. — Что ж, тогда беги на завтрак.       Рина без промедлений бросилась прочь в коридор, не желая больше и минуты находиться в обществе отныне ненавистной учительницы. До боли хотелось как прежде испытывать тепло, когда Рина ловила её благосклонный взгляд, но теперь это невозможно.       Она убийца. Всегда ей была.       Когда Рина переступила порог столовой, все уже сидели на скамьях. И только два места пустовало — Маши и Настёны.       Тошнота снова подобралась к горлу. И… сколько ещё их ждёт этих пустых мест?       Рина вдруг ощутила в себе непреодолимое желание выбежать на середину столовой и закричать во весь голос: «Нас всех убьют!», потому что смотреть, как девочки безмятежно болтают друг с другом, понятия не имея, что завтра одной из них может не стать, было просто невыносимо. Это приносило почти физические страдания.       Кое-как зарыв в себе это поганое чувство, Рина поплелась к столу, где уселся почти весь её немногочисленный класс, и уныло поглядела в тарелку. Снова ароматная водянистая похлёбка и премерзкая белая таблетка на скатерти. Только на этот раз даже лишнего куска хлеба в тарелке не осталось. А вот нечего было опаздывать.       «Зачем вообще нас кормить? Ради чего, если нас всё равно убивают?» — нервное напряжение за это утро, похоже, достигло своего пика, и Рина увидела, как в кашу падают солёные капли собственных слёз.       — Чернякова, ты тоже что ль из-за хлеба разнылась? — раздражённо протянула Лизка. — В следующий раз ещё позже приходи, глядишь, и каши не останется.       — Лиза, — внезапно одёрнула её Элька, но той, похоже, уже порядком надоели вечные указы подружки:       — А чего ты её защищаешь!       — Сама я с ней разберусь, ясно? С глазу на глаз, — надавила на неё Морозова.       Все, кто сидели за столом, пооткрывали рты от удивления и уставились на Эльку как на чудо света.       «Поговорить хочет», — горько усмехнулась Рина. Честно говоря, ей уже всё равно. Не имеет смысла печься о репутации, когда они все ходят по краю.       Рина встала со скамьи и посмотрев на не понимающую её действия Эленьку усталым и колючим взглядом.       — Знаете… Я вас всех ненавижу, — с каким-то холодным равнодушием протянула она. Просто потому что захотелось. Просто потому что сейчас уже нечего терять.       И, не притронувшись к еде, зашагала прочь, в класс.

***

      На уроках Рина сидела тихо, как мышь, не смея лишний раз даже пошевелиться. Наверное, учителя давались диву, почему это вечно невнимательная и летающая в облаках Чернякова сегодня прилежно глядела в учебник и не поднимала головы от тетрадок. Возможно, такое поведение тоже могло навести на некоторые подозрения, но Рина мечтала лишь о том, чтобы никто её не донимал. Никогда больше.       Но этому не суждено было сбыться: и виноватой была Элька.       На втором уроке Рина обнаружила в своей парте исписанную аккуратным почерком записку «Встретимся после уроков в классе танцев». Не составляло труда понять, от кого она, особенно когда Рина вопросительно взглянула на Эльку, проходящую мимо, а она лишь пожала плечами.       Измученная всем этим бредом, Рина безжалостно порвала записку и затолкала её обрывки в чернильницу.       Но, судя по всему, упрямую Морозову такое жёсткое игнорирование не остановило, и на четвёртом уроке Рина опять обнаружила записку в парте, на этот раз с куда более гневным содержанием: «Встречаемся в классе танцев! И только попробуй и эту порвать!»       «Доконает!» — притопнула ногой Рина и в очередной раз прожгла Эленьку взглядом. Та, почувствовав надлом союзницы поневоле, улыбнулась в своей манере и послала издевательский воздушный поцелуй.       «Когда-нибудь я её задушу».       Иного выбора не оставалось, да и, коли на то пошло, может и правда лучше им встретиться и всё обсудить начистоту. Нельзя же было всё время прятаться и скрываться, дожидаясь непонятно чего — считай, собственного убийства. А так… Гляди, они и придумают чего-нибудь. Вероятность крошечная, но это лучше, чем просто сесть, сложить руки и реветь от страха.       «Надо прожить ещё один день…»       Поэтому, вместо того, чтобы после занятий и обеда сразу отправиться делать уроки, Рина, шагая по пустым и необычно тихим коридорам, добралась до класса танцев.       Вероятно, это была самая просторная комната в усадьбе — с широкими, пусть и решётчатыми окнами, через которые лился тёплый свет осеннего солнца — таким образом на темном паркете создавались белые полосы. В воздухе на этих участках танцевали и плыли невесомые пылинки, словно крошечные серебряные снежинки. В уголке покоилось старенькое и наверняка расстроенное фортепиано. У другой стены притаился единственный шкаф, на полках которого в беспорядке лежали друг на друге пьесы в потёртых и пожелтевших обложках. Всё в этой комнате замерло, и это дарило покой. Покой, по которому Рина теперь так скучала.       Морозова с равнодушным видом уже ждала её, стоя у оконной рамы.       — Знаешь, сегодня утром ты повела себя не очень умно, — словно невзначай бросила Элька, усаживаясь на подоконник и дотрагиваясь пальцами до витых решёток.       — Ты всегда так себя ведёшь, и никто не жалуется, — фыркнула Рина.       — Чернякова, нынче самое неудачное время для шуток! — Элька выглядела всё более нервной, и Рина осознала, что пререкаться сейчас — и правда не лучшая затея.       — Хорошо. У тебя есть мысли?       — А то. И самая главная — как бы не помереть, — вздохнула Морозова и устало прислонилась к переплетениям. — У меня столько вопросов к вчерашней ночи…       — Двоих из нас уже нет, — выдавила из себя Рина и судорожно потёрла костяшки заледеневших пальцев. — Если они продолжат в том же духе, то как они объяснят пропажу детей в городе?       — Одумайся, Марина, — сцепила зубы Элька и с внезапной злобой уставилась куда-то в даль за окном. — Мы сироты. Девочки. Ты же в курсе, что пока мы тут, наши имения, которые должны перейти по наследству, заложены в государственную казну?       — … А если мы погибнем по несчастному стечению обстоятельств, то они так и останутся там… — сердце Марины внезапно пронзила эта ужасающая догадка. Ну конечно! Кому в голову придёт разбираться со смертями каких-то никому не нужных девок, если заложенные им деньги и души по закону перейдут к империи? Ну, точнее, к её высшим служителям. Да и дальние родственники наверняка не против избавиться от лишних наследниц.       Вот почему ни у кого не возникает вопросов! Смерть какой-то дворянской девчонки от болезни где-то в глуши — это не трагедия. Это избавление от проблемы.       — Но ради чего они вообще нас убивают? Я имею в виду, что ясное дело, ради денег, но какому человеку понадобились… тела? — когда перед глазами Рины снова стала вырисовываться сцена с Настей, ей пришлось потрепать себя по щекам, чтобы не начать задыхаться. — Тем более… мёртвое? И со всеми ли так поступают?       — Вот этого не знаю. А вопросы у тебя верные, — Эленька в очередной раз сморщила свой нос и и опустила голову в сложенные на коленях руки. — Если бы мы смогли прознать причину всего этого, то может, и зацепки или доказательства смогли бы предоставить.       — А так-то… — с сомнением протянула Рина и покосилась на Элю. — Думаешь, нас точно за сумасшедших примут? Сбежать во время прогулки дело несложное, раз уж ночью смогли в лес пробраться.       — Куда? Нас тут же поймают, отправят назад и точно тогда избавятся без промедлений, — равнодушно бурчала Морозова. — Ну скажи, ты сама-то поверила бы в какое-то тайное убийство детей непонятно для чего?       Рина со злобой цыкнула, убеждаясь, что Элька права. Ни за что бы она не поверила в это, расскажи ей подобную история какая-нибудь младшегодка. Чернякова точно бы подумала, что та либо воображает для привлечения внимания, либо умом тронулась.       «Думай, Рина, думай. Цепляйся за какие-нибудь детали, которые смогли бы стать доказательством…»       — Таблетки? — приподняла бровь она. — Они наверняка замешаны.       — А ты вообще знаешь, что они собой представляют? — Эленька наконец соизволила соскочить с подоконника и пройтись вдоль стены.       — Не уверена. Знаю только… — Рина осеклась, — что покойная сестра раньше похожие по виду принимала. И вроде тоже жаловалась на сладкий вкус. Их…       — Прописывали для «успокоения нервов». Я в курсе, — ледяным тоном перебила Морозова. — Моя мать тоже подобные пила.       «Ого… А эти таблетки были, оказывается, распространены…» — Рина поджала губы. Старые воспоминания давнишних дней, когда она ещё жила у себя в имении, всегда внезапно давали о себе знать, и всегда вызывали холодок по коже.       Она как сейчас видела стоящую у секретера Марю с горсткой белых таблеток в ладони, постоянно усталую и равнодушную. В последние дни жизни сестры Рина видела только оставшуюся от неё исхудавшую, пустую тень.       Врач впоследствии сказал, что душевное состояние Мари было слишком расстроенно, чтобы его восстановили простые лекарства. Таблетки действительно на время прекратили истерики и вспышки гнева, но они также забрали у неё и радость, и тягу к жизни.       Но это стало уже понятно после…       — Становится очевидно, что их нам лучше по-прежнему не пить, — невесело усмехнулась Эленька. — Не то превратимся уже в настоящих сумасшедших.       На душе сильнее заскребли когти.       — А остальным?       — Что остальным?       — Мы ничего им не расскажем? И позволим дальше пить эти таблетки? — Рина обхватила себя руками. Может, умом она и понимала, что это необходимо, но неужели всё, что им остаётся — это молча наблюдать, как их одноклассницы возможно постепенно лишаются рассудка?       — Во-первых, с каких это пор тебя интересуют остальные? А во-вторых, конечно не скажем, Нечестивый тебя побери, — с едва скрываемым презрением прошипела Эленька. — Нам это не на руку. Должны же банально изучить на ком-то эффект таблеток.       — А как же твои подруги? — непонимающе выпалила Рина в ответ.       — Наивная Марина, — самодовольно прыснула Морозова. — Брось. В этом Пансионе у меня нет друзей.       У Черняковой округлились глаза. По правде говоря, она сейчас чувствовала себя полной дурой. Элька с её прихвостнями — и не подружки? Но они же везде ходят вместе, делят один дортуар, заплетают друг другу косы и смакуют сплетни.       Или дружба всё же заключалась не в этом?..       — Будь по-твоему, — Рина принялась судорожно дёргать многострадальный подол платья. — Тогда действуем так: молчим, не выдаём себя и пытаемся выяснить, что тут происходит.       — Ещё бы понять, каким образом это сделать, — надулась Эленька.       Рина нетерпеливо застучала носком туфли по паркету. Не хотелось, конечно, раньше положенного раскрывать Морозовой свои козыри. Марина ощущала себя в более выигрышном положении, зная, что у неё одной есть информация о подслушанной перепалке между Ольгой Николаевной и Сафроновой, да ещё и тот разговор с Андрейкой…       Но если уж теперь они, Рина и Эленька вынуждены заключить союз, чтобы спасти свои жизни, то нужно поделиться хотя бы одним из этих фактов:       — Я тут давеча повстречала одного крестьянского мальчишку… Возможно, он может что-то знать, — робко начала Рина, в глубине души почему-то ожидая, что Элька высмеет эту затею.       Но та отнюдь, выглядела более чем серьёзно.       — Ты спелась с чернью? — с некоторым изумлением уточнила она.       — Я просто спрашивала про это место! — кинулась тут же яро оправдываться Рина.       — Хм… Не дурно, госпожа Чернякова, — снова натянула едкую усмешку Эленька. — Хорошо. Начнём с того, что расспросим этого твоего мальчишку обо всём. Ну что, — она внезапно протянула Рине свою руку — беленькую и аккуратную. — Договорились?       «Будто у меня есть выбор», — закатила глаза Рина и с явной неохотой протянула ладонь в ответ.       — Договорились. Но только смотри, не смей меня задирать, пока мы спасаемся, — угрожающе протянула она. — Не то помогать не стану.       — А то как же, — Эленька, прищурившись, разбила рукопожатие. — Тогда встретимся завтра, на прогулке.       И, пускай Рина на мгновение втоптала свою неприязнь к Морозовой глубоко-глубоко внутрь, та тут же поспешила напомнить, что доверять ей полностью нельзя ни в коем случае:       — Кстати, — эти слова Элька бросила уже у двери, когда собиралась уходить. — Хитро ты поступила с туфлей. И себя не выдала, и Ушакову запутала, — в её короткий смешок по обыкновению проник яд. — Я бы до такого не додумалась.       Рина резко впилась себе ногтями в ладонь, чувствуя, как на коже снова открываются присохшие ранки.