IV.

      Вдох-выдох.       Рина выскользнула из дортуара незаметной тенью — в тихом коридоре всё ещё раздавались скрипы половиц на лестнице, по которым, как предполагалось, спускались учителя.       …И Настёна…вроде.       «Надеюсь».       Рина и сама не знала, в чём хотела убедиться и что хотела обнаружить. Внутри жалким огоньком трепыхалась вера в то, что днём учителя всё же приметили нездоровый вид Настёны и решили отправить её в городской лазарет, как Машу Кулагину. Правда, отчего ж они не разбудили Фомину, а, судя по всему, отнесли на руках? Она впала в горячку? Настолько всё неважно?       Трясущиеся пальцы холодило медное кольцо фонаря, а вторая рука нервно бродила по засаленному от огрызков свеч карману. Уж что-что, а свет следовало использовать сейчас с осторожностью и по-немногу.       Дыхание срывалось с каждым шагом, который совершала Рина, а едва заметные постанывания половиц заставляли вздрагивать. Тьма сизыми чернилами окружала в коридоре всякую вещь: ручки дверей, стены, потолок. И только в конце пути тонкая белёсая полоска лунного света из окна осветила перила и лестничный пролёт.       Рина двигалась на ощупь и на звуки: теперь испачканная в свечном сале ладонь двигалась по испещрённой трещинами стене, носки туфель скользили по паркету. В тишине можно было различить цокот учительских полусапожек и мирное тиканье настенных часов.       Тик-так, тик-так.       В голове как нарочно завертелась песенка шарманщика, которую он однажды играл на ярмарочной площади:

«Тики-тики-тики-так,

Слёг в могилу наш бедняк,

Тики-тики так-так-так,

Не глядеть ему закат»

      «Нашла время!» — рявкнула на себя Рина и попыталась отвлечься на то, что уже добралась до лестницы.       Так. Теперь осторожно…       Рывок вперёд, и рука Рины, зацепив почти с десяток заноз, схватилась и проехала по скользким перилам. Ноги только и успевали перескакивать со ступеньки на ступеньку.       «Только тише, тише, умоляю!» — сглотнула Рина, аккуратно «съезжая» по лестнице.       Самое страшное сейчас было ненароком попасться учителям. Как раз на втором этаже, в угловом крыле и располагались их каморки. Рина не представляла, какие оправдания смогут её спасти от розг в случае чего. Она чудом избежала их сегодня, и так глупо попасться из-за своей ночной прогулки…       Шажок — проверка. Скрипа нет. Шажок — проверка. Шажок — проверка.       И вот ужасный визг одной из досок.       Рина судорожно поймала ртом воздух и отскочила от злополучной половицы на добрых два метра.       Тишину по-прежнему нарушало лишь тиканье часов.       «Миновало», — вытерла мерзкие струйки пота Рина с влажных щёк. Никакого расслабления. Никакой задержки. Она должна выяснить, что происходит.       Внезапно со стороны лестничного пролёта к первому этажу мутной пеленой загорелся свет.       «Дежурные!» — Рина от неожиданности оцарапала собственную руку — так сильно дёрнулись её пальцы.       Есть идея вновь броситься в дортуар и опередить надоедливого «надсмотрщика». Но… «Я так близко… Нельзя просто всё бросить!»       Рина огляделась. Всё, что могло её сейчас спасти — крошечный угол между стеной у лестницы и заулком у окошка. Лучше, чем ничего.       Вжавшись в узкую полоску ледяной стены и пожелав с ней слиться, Рина схватила маслянистыми ладонями подол сорочки и задёрнула к себе, что ни единая оборка её не выдала.       Качающаяся тень женской фигуры приближалась и становилась всё более угрожающей. Стоит её руке неосторожно всколыхнуть фонарь — и дежурная тут же обнаружит чёрное пятно в скрытом от глаз углу, которое, конечно же, окажется нерадивой и чересчур любопытной ученицей.       Рине казалось, что сейчас она сорвётся на какой-то глупой мелочи. Шуршание подола, стук сердца, слишком громкое дыхание, чих от упавшей на нос кудряшки — и ей не жить.       Но фонарь не качнулся, явив свету маленькую шпионку. И никакой звук Рину не выдал бдительной дежурной.       Рина который раз за ночь поблагодарила Единого и осторожно выглянула из-за угла. Худой стан низенькой горничной удалялся вглубь коридора.       А Рина быстро и юрко, как искра над костром, порхнула в сторону лестницы и принялась съезжать уже на последний этаж — первый.       Там всё решится.       Где-то вдали расплывчатым пятном виднелась полоска света. Ага, значит в вестибюле кто-то с фонарём.       Рина задержалась на мгновение, чтобы прислушаться к едва слышным голосам:       — Прозвенел колокол?       — Нет ещё, — этот, судя по хрипотце и сухости, принадлежал учителю музыки, Сотникову. Вот же странность — нелюдимый мужчина редко выбирался из каморки и днём, что уж говорить о ночной встрече с кем-то. — Возмутительно. Они думают, раз всё уплочено, то могут творить, что душе угодно! У нас тоже поздний час!       — В ночи трудно разобрать дорогу. Будьте учтивы, — а эти стальные нотки определённо принадлежали… Ольге Николаевне.       «О чём это, Нечестивый, они толкуют?»       Осторожно показавшись из-за угла, Рина уставилась на собравшихся в круглом зале учителей — Ольгу Николаевну, директрису, Сотникова и преподавательницу домоводства Максимову — все были укутаны в свои полушубки, у каждого имелся свой фонарь с запасом свечей, торчащих из карманов. А ещё Сотников, чуть сгорбившись, держал на руках тоненькую, как тростинка, Настёну, которая так крепко спала, что даже дыхание у неё заметить было трудно.       Первой волной на Рину накатило облегчение: колокол — это про железнодорожную станцию. «Уплочено» — это о деньгах городскому извозчику.       Настёну и правда просто отвезут в лазарет.       Можно идти спать и ни о чём не волноваться.       Но что-то странное всё же заставило Рину внимательнее вглядеться в учителей и обстановку. И с вновь всколыхнувшейся тревогой Чернякова поняла одну разрушающую её идеальное объяснение деталь: Настёна была без одеяла.       Казалось бы, такая незначительная вещь, но она тут же вызвала у Рины неподдельный испуг и дрожь по телу. Будь лето, она бы даже не задумалась об этом. Но за окном морозная осеняя ночь, и ни один здравомыслящий человек не потащит и без того больную девочку на улицу в одной тонкой форме. И какими бы учителя не были вредными и придирчивыми, глупыми и жестокими Рина их точно не считала.       Ноги подкосились, и Рина чуть удержалась от того, чтобы съехать вниз по стене от накатившей слабости. Что ж теперь?.. Ей продолжать следить или отправиться в постель, туда, где ей и положено быть? Не может же она прошмыгнуть из Пансиона вслед за взрослыми.       Или может?..       «Приди в себя!» — больно дёрнула за смоляную прядь Рина. — «Ты хоть представляешь, какие последствия это будет иметь?»       Если её заметят, конечно…       «Ступай назад», — с каким-то бессилием приказала себе Рина и обхватила поддрагивающими пальцами тонкие шёлковые ленточки на манишке. Она никогда не узнает, что к чему, если не хочет попасться под розги. Легче уверить себя, что на всё есть объяснение, а Настёну просто отправляют в лазарет.       Но, когда тревожную тишину обстановки нарушил дальний, неразличимый днём колокольной звон с далёкой окружной станции, который грозным «бом-бом-бом» отзывался в трепещущем сердце, Рине словно отвесили оплеуху.       «Я боюсь. Я хочу узнать правду. Я узнаю правду».       Нет уж. Не попадётся она под розги — всё для этого сделает. А даже если попадётся — поделом. Всё рано в худшем положении, чем сейчас, она навряд ли окажется. Зато обливаться слезами от позора она будет, зная правду.       Боясь растерять решимость, Рина резко, но не без осторожности выглянула из своего укрытия с намерением внимательно проследить за дальнейшими сборами учителей.       Ольга Николаевна, очевидно, тоже встрепенувшись от станционного колокола, лёгким и изящным по своему обыкновению движением зажгла фонарь (она всё делала изящно, как считала Рина) и молча кивнула остальной группе, пробежавшись по каждому в зале строгим и внимательным взглядом.       Рина наблюдала, как любимая учительница, негласно находившаяся во главе процессии, тихонько прошла вперёд, к парадной входной двери. Тёплый свет фонаря освещал её хмурое, чуть бледное лицо и падал на семенившую и не отстающую ни на шаг директрису — в её руках, облачённых в длинные перчатки, шуршали исписанные безупречными строками бумаги. Следом быстро шагал Сотников с Настёной на руках, у которой из-за ходьбы учителя мерно покачивались ноги и руки, словно кривые маятники. А завершала группу шмыгающая без конца Максимова, прятавшая нос в красном шарфе.       Рина затаилась, на всякий случай прислушиваясь ко всему вокруг: любая подозрительная шумиха могла сейчас заставить её передумать и пронестись назад в дортуар со скоростью ветра.       Но после колокола, казалось, все громкие звуки замерли: учителя не обмолвились ни словом. И в той же незримой тишине Ольга Николаевна отворила главную входную дверь и пропустила всех учителей на улицу.       По ногам Рины, на которых наспех были натянуты лишь тонкие чулки и туфли, прошёлся ледяной сквозняк. Она поёжилась и уткнулась в воротничок манишки.       Сейчас… Сейчас вот…       За спиной Максимовы гулким стуком захлопнулась дубовая дверь, и Рина тут же без промедления, походя на ловкую и скрытную мышь в подполье, прошмыгнула вдоль стены, не убирая при это пальцев от шершавых досок. В какой-то момент рука наткнулась на дверной проём кабинета директрисы, но после, всего через пару мгновений, Рина нащупала привычные резные узоры парадной двери.       «Если они пошли на станцию, то я сразу увижу фонарь Ушаковой — она за деревней, на северо-западе. А если не увижу… Куда бы они ещё могли пойти?» — Рина решила задуматься над этим сразу, чтобы не бродить в темноте и сырости, стоит ей выйти за пределы поместья. Она должна действовать быстро, нерасхлябанно и…       Рука Рины так и остановилась на холодной двери. А ведь… это последний шанс вернуться. Как только она толкнет эту дверь, не в силах устоять перед зовом правды, назад дороги ей уже не будет.       Глаза защипало. Рина прочистила горло.       Негромкий скрип со стороны подсобки положил конец долгим колебаниям. Рина выскочила на террасу, с трудом удерживаясь от того, что отпустить дверь, а не аккуратно её закрыть, ведь подозрительный грохот в «парадке» (так небрежно называли ученицы главный коридор) точно мог навести дежурную на её след.       Холод.       Он тут же проник под кожу, с настойчивостью обволакивая кости и будто пуская свои острые иглы прямо в грудную клетку, и никакая манишка помочь не могла. Рина завертелась, тщетно пытаясь стряхнуть сильную дрожь и перестать стучать зубами. Со губ у неё сорвалось облачко пара.       Тёмная ночь. Рина с неприязнью осознала, чтоб если бы она не прихватила фонарь, то наверняка бы заблудилась уже в начале своего маленького, но от того не менее опасного путешествия. «Надо хотя бы осветить себе дорогу, чтобы не попасть в мёрзлые лужи», — застывшие и уже почти не разгибающиеся пальцы открыли тонкую дверцу у фонаря. Рина быстро, стараясь не задерживаться, зажгла спичку и, подплавив свечной огарок снизу, накрепко, насколько это было возможно, приклеила его к нижней стенке, а затем зажгла сам фитиль.       Безусловно, огонёк маленького остатка свечи освещал немного, но это лучше, чем ничего. Рина нервно вытерла замасленные руки, мысленно приказывая себе прекратить трястись и раскачивать и без того хрупкий источник света.       «Ну теперь», — Рина чувствовала, что несмотря на холод, по её спине стекает пот. — «Нет уж дороги назад. Я должна выяснить всё».       И, ступая ровно на рассеивающуюся во тьме полоску света, Рина торопливым шагом бросилась вон с террасы.       Как она и боялась по первой, ни единого далёкого огонька из фонаря Ольги Николаевны со стороны деревни и железнодорожной станции не было. «Значит, в самом деле не туда пошли», — засопела Рина. Грудь по непонятной причине сжало так сильно, что стоило неимоверных усилий не проронить пару слёз отчаяния.       Дело не в болезнях. Дело не в лазарете.       Правда хуже. Гораздо хуже.       «А значит, отступать мне никак нельзя», — зажмурилась Рина. — «Крепись».       Душа по привычке, заложенной с детства, воззвала к Единому и попросила защиты. Губы зашевелились, повторяя слова молитвы — это было вшито в Рину, и, вероятно, в каждую ученицу Пансиона, если не в каждого человека вообще.       «Укрой меня руцеми своими, яко укрываешь ты всех во всякой напасти», — шептала Рина осипшим голоском, пробираясь по утопающему во мгле саду вокруг усадьбы. Главное сейчас не натолкнуться на сторожа, бродившего обычно где-то в глубине зарослей, но Рина понадеялась, что старик в такую погоду не рискнёт высунуться из тёплой сторожки.       Да и никто бы не предположил, что хоть одна ученица имеет наглость на такую дикость, как слежка за взрослыми ночью на улице.       Рина, с подскакивающими оборками манишки и растрёпанными волосами со всех ног неслась вдоль стены усадьбы к задним воротам. «Ну и бред, бред…» — прерывисто дышала Рина. Лёгкие жгло от бега и холодного воздуха. — «Чего б им понадобилось в лесу?»       Умом-то Рина понимала, что учителям нечего делать ночью в сосновом бору, но нутром её так и тянуло подглядеть в ту сторону. Просто убедиться… Просто убедиться, что там никого нет.       Меньше минуты понадобилось Рине, чтобы добраться до заднего угла усадьбы, где густые смородиновые кусты и колючки буйно и размашисто разрослись, не ведающие косы садовника. Впрочем, листвы там сейчас всё равно не было. Рина юрко пробралась сквозь цепкие ветви, похожие на переплетения чьих-то сухих скрюченных пальцев и буквально уткнулась носом в чугунную решётку. Лишь она отделяла девочку от наружнего мира.       Она приподняла фонарь, чтобы рассеять тьму перед собой.       И её настороженный взгляд приметил далёкий, размытый огонёк.       Последний раз похожее накатывающее чувство глубокой, беспросветной паники, удушающей и выворачивающей наизнанку Рина ощущала когда в возрасте десяти лет увидела Марю распластанной на земле, окрашенной в багровые разводы.       Время словно остановилось. Крик застрял в горле, и между тем мысли бежали, настойчиво перебивая друг друга.       Что-то нехорошее… Что-то очень нехорошее происходило сейчас.       И пускай живот Рины обволакивало льдом, пускай её передёргивало от возможных догадок… Она не могла остановиться здесь.       «Надо добраться… Надо добраться до правды…»       Только вот от «правды» её отделяли чугунные прутья, между которыми даже не пролезешь.       «Как же быть-то?» — почти до крови прикусила щеку Рина. Ворота поблёскивали, стоило кусочку света от фонаря на них попасть.       И, наверное, тогда Рина решилась на самый отчаянный и безрассудный поступок в своей жизни.       Снова не оставляя себе и мгновения на раздумья, Рина кинулась к забору, привязала кольцо фонаря к лентам от манишки, тем самым освободив руки, рывком схватилась за прутья и подтянулась наверх.       Ладони заскользили. Рина стиснула зубы, выдохнула и, держась изо всех сил, подтянулась ещё выше. Плечи затекли до боли, до земли уже не доставали даже пальцы ног. От таких телодвижений свеча в фонаре, конечно, погасла, поэтому перекладину у острой пики Рина обнаружила на ощупь.       Чугун холодил пальцы до ломоты. «Нечестивый побери меня и забери к себе в могилу!» — сквернословила Рина, теперь совсем позабыв, что за такие помыслы Книга Соборов обещала ей вечные муки после смерти.       Как будто сейчас ей мало…       С горем пополам Рина очутилась сидящей на той самой перекладине, до которой ещё пару мгновений назад, казалось, невозможно было дотянуться. Ну, забраться-то она забралась, а вот спускаться на ту сторону…       «Прыгать? Ноги я себе наверное не переломаю, но вот одежду испачкаю, а как объяснять потом…»       Рине пришлось тем же путём, которым она и поднималась, сползать на землю. Только, вниз двигаться, конечно было проще — по крайней мере Рина с облегчением ступила на влажные остатки травы, которые намочили ей все чулки.       «Простуду ещё подхвачу… Чахоточной стану!» — сплюнула Рина. Чтобы не оставаться в густой, непроглядной темноте, она как можно скорее снова зажгла фонарь.       В бору, между стволов и мохнатых нахлобучек сосен всё ещё блуждал одинокий бледный огонёк. С каждой секундой он отдалялся, а иногда и вовсе терялся в лесных тенях, будто настойчиво пытался скрыться.       «Нельзя его упустить!» — Рина решила снова перейти на перебежку. Оставаться без путеводного фонаря, даже если он принадлежал Ольге Николаевне… Нет, особенно если он принадлежал ей, никак не хотелось.       Тяжёлые тучи не пропускали сейчас даже проблеска бледного лунного света. Хлипкие заросли хлюпали под подошвами и напоминали чьё-то чавканье… «Лапы» колючих сосен то и дело хлестали по лицу и по оголённым ладоням. Где-то очень далеко, едва слышно прокричал сыч. «Никогда бы не подумала, что стану разгуливать по лесу ночью, в сырости и следя за учителями», — шмыгнула Рина.       Страх, пусть и всё ещё крепко вцепившись ей в душу, постепенно тлел. Ведь… Она зашла так далеко. Осталось лишь не потерять учительский фонарь и выяснить, что произойдёт с Настёной…       «Может, её отвезут в город на чьей-нибудь повозке? Поэтому они и встретятся в лесу…» — размышляла Рина, не впуская себе в голову мысли, которые нашёптывала ей собственная мнительность. А может, в этом самом лесу живёт какая-нибудь лекарка? Маря рассказывала, что когда-то саму Рину возили к такой, потому что та до трёх лет никак не могла разговориться. Никто уже не помнил, что там сделала старуха, но после этого Рина наконец начала лепетать, а после совсем разошлась в говоре.       Пока Рина отвлекалась на это размытое воспоминание, то не сразу заметила, как наравне с фонарём Ольги Николаевны, справа, чуть ближе, засветился… ещё один.       Рина проморгалась. «Они разделились? За кем же мне тогда следовать?»       Нет, что-то не сходилось… Почему тогда второй фонарь был ближе? «Видимо это тот, с кем они встречаются!» — насторожилась Рина. Ей бы перестать пробираться сквозь лес, даже не прячась... А то, того и гляди, заметят…       Она бы замедлилась, но боязнь потерять из вида фонари подначивала Рину лишь ускорять шаг, хотя это было небезопасно.       И остановиться её заставило только то, что второй фонарь… Определённо становился ближе.       «Они меня заметили». — Побледнела Рина и тут же позабыла, как дышать. Ноги задревенели, а саму её словно пригвоздило к месту. Куда ей скрыться? И возможно ли это вовсе?       «Дурёха, конечно! Ты в бору, Нечестивый меня раздери!» — рыкнула Рина про себя. Вокруг неё целый лес, тут затеряться проще некуда. Единственное, что не на шутку пугало Рину, даже сильнее, чем неизвестная тень, двигающаяся в её сторону — перспектива заблудиться.       «Ай!» — цыкнула Рина и разъярённо потрясла фонарь, задувая свечу. Мгла снова захватила всё её существо.       Она притаилась за толстым сосновым стволом, молясь, чтобы владелец фонаря развернулся и ушёл прочь. Почему-то Рина думала, что сейчас убежать не сможет — даже сдвинуться с места было до ужаса страшным.       И, к ещё большему несчастью, тишина вблизи Рины потихоньку начала рассеиваться: всё громче были эти пресловутые хлюпанье сырой травы и шелест сосновых веток. «Дыши, дыши, дыши», — зарылась пальцами в волосы Рина и вновь натянула пряди до боли, чтобы хоть ненадолго отвлечься от паники, которая умудрялась топить её без воды.       Но когда слева на подол упал крошечный блик от фонаря, Рина больше не смогла выдержать.       Она бросилась вперёд на всех парах, лишь имея слабую надежду на то, что она чудом набредёт на тропинку, ведущую из бора к усадьбе. Но ночь путала и без того скрытые пути выхода. Рина бежала просто наугад — куда-нибудь подальше от преследующей тени. Фонарь отягощал руку, и Рине пришлось его отбросить прежде, чем она поняла, насколько это глупая затея.       «Дура, дура, дура! Зачем ты ввязалась в это!» — Рина запыхалась уже на второй минуте погони. Она никак не могла понять, бежит ли тень за ней следом или кто-то просто решил, что это ночной зверь скрылся в зарослях? Хотелось бы думать, что второе, но…       В темноте Рина не заметила, как набрела на целый полукруг плотно растущих рядом с друг другом сосен. Тут же цепкие ветви зацепились за её подол, на кожу посыпались мокрые иголки.       Наверное, похожим образом чувствуют себя звери, попавшие в капкан.       Кипящее внутри бешенство и первобытный страх, который затуманивает разум и заставляет действовать на последнем издыхании.       Всё меркнет, когда на волоске твоя собственная жизнь.       — Пойди прочь! — взвизгнула Рина, не переставая продираться сквозь ветви сосен.       — Умолкни! — раздался мелодичный и полный яда голос, который сейчас то ли к счастью, то ли нет, ни с чьим не перепутать…       Внутри что-то ёкнуло.       Ринина спина оказалась прижата к влажному и пористому стволу сосны, а до макушки дотянулись колючие тёмные иголки.       — Ты ещё что тут забыла?       Элька крепко держала одной рукой ворот манишки Рины, а второй поднесла фонарь к своему лицу. На нём блестели капли пота, щёки лихорадочно раскраснелись, а всегда прилизанные золотистые волны упали на лоб пушистой ватой.       Погодите… Элька?       Рина уставилась на одноклассницу круглыми, как два блюдца, глазами и тем ошеломлённым выражением лица, которое у других она называла «идиотским».       «Что… Что она тут делает?» Это ведь не видение? Не морок, принявший обличье её ненавистной знакомой?       Неужто тоже решила… проследить?       «Да это ж бред, безумие!» — Рина вдруг ощутила внутри целый шквал: и горечь непонимания, и отрезвляющее осознание: «Она всё видела» и неожиданно тёплое облегчение.       В конце концов, она попалась этой дурынде, а не кому-то похуже. Но всё-таки… Встретиться вот так, в лесу ночью…       — Тебе чего тут понадобилось? — резко и чересчур громко огрызнулась Рина. Нынешние обстоятельства не повод позволять себе любезности.       — Закрой рот, — Элька заозиралась по сторонам с напуганным видом, вжав голову в плечи. Затем, чуть успокоившись, серьёзно и мрачно взглянула прямо в лицо Рины. В голубых радужках отражался тусклый огонь от фонаря.       — Ты меня не затыкай!       — О, Единый, — зашипела Морозова. — Нас услышат! Много детских голосов в лесу ночью раздаётся? Поэтому, молю тебя, помолчи и подумай головой!       Рине действительно пришлось прикусить язык, ведь, как бы то ни было обидно, Элька была права. Не стоит стоять ночью посреди леса и орать как умалишённая, особенно, если рядом творится непонятно что…       — Я так понимаю, ты тоже решила проверить… — перешла на шёпот Эля. — Странно, я думала ты не видишь ничего дальше своего носа.       — Ещё одно слово, — тихо, но яростно выдавила Рина. — И я закричу. Тогда нам обеим попадёт!       — Хорошо-хорошо, — отступила на шаг Элька и возмущённо цыкнула. — Не так уж ты и глупа. Скажи-ка честно, когда у тебя появились сомнения касательно этого места?       Рина оправила манишку.       Ага, так она и возьми и скажи всю правду этой змее. Не факт, что уже завтра Элька не прибежит в кабинет Сафроновой и не выложит всё как на духу. Эленька — трусиха. Эленька — подлиза. Довериться ей, да ещё и в таком важном деле всё равно что по своей воле взойти на эшафот.       — С чего я должна тебе что-то говорить?       — С того, что, на удивление, сейчас у нас одна цель — выяснить, что твориться с этим дрянным Пансионом, — хмыкнула Эленька и смахнула пряди с лица. Ну настоящая выпендрёжница.       — Может быть, тогда ты сначала всё расскажешь? — с вызовом спросила Рина и, нахмурившись, сложила руки на груди.       Ну почему она?!       Из всех учениц Пансиона как по злому року судьбы именно Элька решила полезть туда же, куда и Рина. Что, в прочем, как вынужденно должна была она признать, имело под собой основание. Элька — стерва, язвительная заноза и притворщица, но совсем не бесхитростная простушка. Кто-кто, а она вполне могла приметить странный эффект таблеток, исчезновение Машки и прочие пугающие детали.       Увы. Но присутствие Морозовой здесь — закономерно.       Эля пожала плечами.       — Сначала мне не понравился вкус таблеток — больно он сладкий — а я такие уже встречала, — как ни в чём не бывало поясняла она. — Потом болезнь и отправка Машки без предупреждения. В отличие от тебя, я всегда верчусь среди всех, и знаю, что ещё накануне она была здоровее всех, только очень уж сонной… Теперь понимаешь?       Рина вздрогнула. Действительно, если верить Элькиным словам, совпадение было на лицо. Машка была здоровой, но сонливой — её забрали. Настёна была сонливой весь день — и её забрали.       — Я… заметила примерно то же, — осторожно пробормотала Рина и плотнее запахнула манишку.       Ей не хотелось раньше положенного упоминать про Андрейку, про подслушанный разговор и про многое другое. Не заслужила ещё.       — Конечно, — процедила Элька с усмешкой, но однако дальше допытывать не стала.       Наверное, с минуту между ними царило молчание. Где-то ухнул филин, где-то свист ветра зашевелил ветви сосен и заставил огонёк в в фонаре Эльки затрепетать.       Она осторожно дотронулась до стеклянных стенок, придерживая хрупкую дверцу.       — Откуда он у тебя? — безучастно спросила Рина, чтобы хотя бы как-то развеять гнетущую тишь.       — Кто знает где найти, тот отыщет, — Элька мрачно вздохнула и покосилась на одноклассницу. — Ну, что дальше, госпожа Чернякова? Убежишь назад в Пансион, вытирая слёзки?       Рина вспыхнула от злости и залилась краской до кончиков ушей.       — С фонарём все смелые.       — Ну да, свой ты выкинула, когда убегала от меня, — прыснула Элька. — Трусиха.       Здесь и сейчас смысла сдерживать себя не было, так что Рина, полностью поддавшись разгорающемуся гневу, в прыжке вцепилась в рукава Элиной манишки.       — Ну-ка сама заткнись! Я тоже язвить умею… Лгунья бесстыдная! — прошипела она, смотря прямо в лицо Эли своим яростным взглядом. Казалось, она была на грани того, чтобы убить. — Ты вообще представляешь, что вытворила сегодня?       Элька, не успев вновь напустить на себя привычную спесь, вжала голову в плечи. Очевидно, снова испугалась. «А ещё меня называет трусихой, лицемерка!»       — Ладно-ладно, признаюсь, я слегка переборщила со своей непревзойдённой актёрской игрой, — отвела она взгляд. — Только. Прекрати. Меня хватать.       Рина с остервенением отцепилась от Эльки и утёрла нос. Так-то. Если нужно будет поколотить эту дрянь, чтобы она перестала выделываться, Рина без сомнений это сделает.       Хотя сейчас Эленька явно не самая большая проблема. «Фонарь Ольги Николаевны!» — Рина бесцеремонно отпихнула Морозову и вгляделась в черноту бора. Вдалеке совсем крохотным молочным пятнышком рассеивался огонёк.       «Я не должна её потерять!»       — Ты со мной? — на полпути обернулась Рина, уже переходя на бег. В сущности, ей было плевать, куда пойдёт Элька. Но у той был фонарь, да и пара ещё одних глаз не была бы лишней.       Эленька сложила губки бантиком.       — Конечно. Но не думай, что я иду с тобой. Считай, нам просто в одном направлении.       Рина закатила глаза.       — Тогда замолкни и поторопись.

***

      Путь с Эленькой прошёл тихо и, даже можно сказать, безмятежно, если не считать, что они две маленькие девочки, в тайне бродящие ночью по лесу и имеющие в своём распоряжении лишь недолговечный фонарь.       С каждым шагом у Рины сильнее подкашивались ноги и усиливалось дрожание рук. Хотя, стоило признать, топтавшаяся и морщившаяся от каждого соприкосновения с соснами Элька как-то… ободряла что ли? Будто попасться вместе было бы не так страшно.       Даже если в сердце до сих пор горела ненависть к этой поганой змее, которая отравляла ей жизнь столько лет. Если бы предоставилась возможность вот так сдать её с поличным, Рина бы скакала от счастья.       Просто нынче они, увы, в одной лодке.       — Стой, — оборвала поток мыслей Элька и схватила Рину за прядь волос, удерживая её на месте. Та сдержала вскрик и превратила его в полное ярости шипение. — Видишь?       Рина с раздражением подняла голову, поглядела вперёд и тут же замерла.       Процессия учителей наконец остановилась у кривого поваленного ствола, который в темноте походил на толстого одревеневшего змия. Ольга Николаевна по-прежнему была впереди, освещая всем остальным дорогу и тихо переговариваясь с Сафроновой, то и дело нервно поджимающей губы. Максимова недовольно бормотала под нос и рассматривала вручённые ей бумаги. Сотников всё ещё безучастно держал на руках Настёну, которая с каждой минутой всё больше напоминала просто огромную куклу: мертвенно бледную, с неестественно подогнувшимися руками, широко распластавшимися в разные стороны. Даже от кожи её, казалось, исходил тот самый холод, как от тела фарфоровых статуэток.       «Стоят. Ждут чего-то?» — невольно Рина пригнулась, стараясь как можно надёжнее затеряться в невысоком кустарнике. А заодно одёрнула Эльку, чтобы она перестала маячить своей белобрысой головой посреди леса.       — Уж какое удовольствие мне сидеть в кустах, прижавшись к тебе, — ехидно паясничала Эленька, с видным недовольством опускаясь рядом.       — Умолкни, — буркнула Рина и попыталась сосредоточить своё внимание исключительно на томящихся в ожидании чего-то учителях.       Спустя несколько безумно долгих, даже, наверное, вечных минут, недалеко от Ольги Николаевны послышались шорохи и такое уже знакомое за эту ночь мерзкое хлюпанье травы.       Это был человек.       Ещё один человек.       «Прошу, пусть просто заберёт Настёну в город. Просто заберёт её…» — взмолилась про себя Рина, ощущая как по дрожащему подбородку катится капля липкого пота.       Незнакомый силуэт был закутан в плотную шинель, а лоб его закрывал широкий картуз. Фонарь Ушаковой осветил только рыжеватую бороду.       Без лишних слов он вытащил из-за пазухи подранный кошель, вытащил из него несколько больших, шуршащих коричневатых ассигнаций и протянул их спокойной с первого взгляда Сафроновой.       Мужчина вытянул вперёд шею.       — Она ещё жива? — с подозрением спросил он глухим шёпотом.       — Да. — Отчеканила Сафронова.       — Но вы обещали мне…       — Оставьте, Павел Алексеич, — с нервным смешком оборвала Ольга Николаевна. — Не потащили мы бы по лесу труп, правда?       Какая-то нить внутри Рины с громким хлопком лопнула.       Словно что-то внутри неё навсегда перечеркнули. Словно она с разбега нырнула в глубокий ров с пронизывающей ледяной водой.       Она так же задыхалась. Она так же не видела сейчас перед собой поверхности. Она не могла пошевелиться и закричать при всём желании. Вокруг неё только сливающиеся в друг друга потоки течений и тьма.       И последние слова Ольги Николаевны слышались будто сквозь огромную толщу воды:       — Но это легко исправить сейчас, — успокаивающе проворковала она и, пошарившись в юбках, достала и повертела в руке что-то блестящее.       Рина в панике покосилась на Эленьку — та с мрачной заинтересованностью, не моргая, глядела на лезвие, которое держала Ушакова.       Она же, без особых раздумий приблизилась к лежащей на руках Сотникова Настёне и, прежде, чем Рина успела хоть что-то осознать, без колебаний вонзила остриё девочке в грудь.       Нет.       Нет.       Нет.Нет.Нет.НетНетНетНет…       Из сжавшейся грудной клетки против всякой воли почти вырвался надрывной вопль, но Рина, задыхаясь, ощутила, как её рот накрыла холодная и мокрая, с кусками грязи на пальцах, ладонь.       — Не кричи… — судорожно выдохнул ей в ухо слабый голос Эльки.       Не кричать? Не кричать?!       Да Рина готова была не кричать. Она готова была потерять сознание.       В размазанных перед собой картинках Рина углядела алые мазки крови на чём-то. То ли это на груди Настёны, то ли пару капель с лезвия Ушаковой, то ли ещё что…       Нет, нет… Она не может на это смотреть.       Мерзкая булькающая тошнота подобралась к горлу. Вырвавшись из хватки Эльки, Рина, жалко опустившись на колени и с трудом отползя в сторону, чуть не испустила дух. Лёгкие жгло, слюна кислила, а Рина не могла даже заставить свои клокочущие и всхлипывающие звуки сделаться тише.       Отвратительные, липкие ниточки, оставшиеся после приступа смешались с горячими слезами — Рина даже не заметила, как они пошли. Внутри всё было переполнено так, что спина сама содрогалась под натиском ужасающих чувств.       Они убили её.       Они убили. Её.       «Они убьют нас всех», — стуча зубами и трясясь, Рина могла зацепиться только за одну эту ясную мысль.       Они убьют их. И ничего не поможет избежать этой участи.       — Вставай. Молю, поднимайся, — ногти Эльки, пожалуй, до царапин впились в Ринино предплечье. — Нам нужно бежать.       Она рывком подняла шатающуюся Рину, схватила её за локоть и без промедлений потянула за собой.       Ноги у Рины ослабели, разъезжались в стороны. В ушах отдавалось собственное сердцебиение, влажные дорожки слёз умывали лицо и мешали увидеть перед собой хоть что-то, кроме гложущей ночной тьмы и белеющей макушки Эльки. Наверное, если бы не она, Рина бы давно замерла где-то на полпути и разрыдалась во весь голос.       «Настя мертва. Её убили. Воткнули лезвие в грудь…» — из раза в раз повторялись мысли в голове. Хотелось прогнать их, лишь на миг задуматься о чём-то другом — например о том, что их могут запросто поймать. О том, что им нужно незаметно вернуться по комнатам. О много чём, но как, как можно об этом сейчас вообще задумываться?!       В какой-то момент Рина вдруг почувствовала, как намокла её нога и с отчаянием поняла:       — Туфля! — хрипло выпалила она, хватаясь за руку Эльки, которая всё ещё не останавливаясь, настырно тянула одноклассницу за собой. — Я потеряла туфлю!       — Единый, ты действительно думаешь, что это важно? — шикнула Эленька, грубо дёргая отпиравшуюся Рину вперёд.       — Они убили её… — снова сорвалось с губ Рины и она до крови закусила их, чтобы не начать бесконечно повторять эти страшные слова. И подняв взгляд, встретилась с потухшими голубыми глазами Эльки. Только если вглядеться, можно было заметить крошечные капельки в уголках век. Она сдерживалась. Но, наверное, если бы она на секунду остановилась, вот как сейчас, слёзы бы и ей дали о себе знать.       — Если не доберёмся назад вовремя, они и нас могут… — бросила Элька и часто заморгала. Одинокая влажная дорожка всё же сорвалась с её ресниц. — Давай уже!       Мокрая трава холодила ногу до ломоты, пальцы ног подгибались сами по себе. Рине бы и хотелось закрыть глаза, только бы перестать видеть кругом эти проклятущие сосны, но она знала, что если попробует, то перед ней вновь нарисуется сцена…       Ольга Николаевна, её любимая учительница… Блестящее лезвие у неё в руках… Похожая на тряпичную куклу Настёна и красные капли…       Каким-то чудом Элька с фонарём наперевес вывела их обеих к краю опушки, и вдалеке уже виднелись знакомый чугунный забор и высящаяся над ним вороновская усадьба. Усадьба, которая отныне не может быть им домом.       Рине, насколько бы это сейчас не было излишне поэтично, забор показался тюремной решёткой, а стены усадьбы — крепостью для казней.       Она остановилась в десяти шагах от прутьев и безжизненно уставилась на них. Она не замечала больше ни дрожи, ни катящихся слёз, ни прерывистых всхлипов из собственной груди.       Не хотела замечать.       Весь её мозг окончательно поглотила одна-единственная мысль:       «Смерть».       «Настёна мертва. Я буду мертва. Каждая из нас умрёт. Мы все будем мертвы».       — Чернякова, не застывай! — рявкнула Элька, вплотную приближаясь к забору. — Давай, я тебе подсоблю… Ринка!       — Да как же ты сейчас можешь… — пискнула Рина и обхватила себя руками. Какой смысл бороться этой ночью? Если всех их жалкие попытки скрыться приведут к одному. — Мы умрём! — взвизгнула она во весь голос. — Они её убили, убьют и нас!       — Единый, да ты никак умом тронулась… — не на шутку обеспокоенным тоном протянула Элька. — Ну-ка, поди сюда, — и она, вопреки своим словам, буквально подвела Рину к забору. — Посмотри на меня: пока что мы живы. И так должно быть подольше. Хотя бы до завтрашнего дня.       Рина кивнула, хотя и сама не знала почему. Она не верила. Да, до завтра они может и останутся живы, но что потом? Они окажутся на месте Настёны. Умрут.       Или нет…       Рина вздохнула и наконец позволила себе какую-то иную мысль, кроме своей неминуемой гибели. Она… Она ведь пока не знает, что к чему, верно? Может, именно её убивать пока не собираются?       «Мне… Мне нужно добраться до комнаты,» — с трудом подумала Рина и уцепилась руками за прутья.

***

      В усадьбу они вернулись почти тем же путём — только Элька не разрешила Рине заходить с парадного входа, а провела её через кладовую сбоку. Откуда у Эльки был кривоватый и тусклый ключ от двери, Рина не спрашивала, да и особо не удивилась. Выторговала у кого-нибудь, да и всё.       Тихо, вдвоём, они пробрались к лестницам, с замиранием сердца вслушиваясь в шаги возможной дежурной. Но, судя по всему, время уже было слишком позднее даже для обхода коридоров, и горничная мирно дремала в своей каморке, даже не подозревая, что по усадьбе шныряют две девчонки, которые стали свидетельницами странного убийства их одноклассницы.       Когда Элька остановилась посреди коридора на третьем этаже, Рина уже не плакала. Она лишь переводила пустой взгляд от стены к стене, будто стараясь избавиться от преследующего её наваждения. Сцены убийства Настёны, прокручивающиеся как надоедливая цветастая карусель с ярмарки, никак не оставляли.       «Кровь, кровь… Она мертва…»       — Я так понимаю, не нужно пояснять, что нам бы молчать о том, что мы видели? — тяжело дыша, прошептала Элька. В руке её раскачивался потухший фонарь. — Иди спать.       — Почему ты… Ты так? — неразборчиво промямлила Рина. Ей столько хотелось сказать, но сил не было.       На какое-то мгновение Рина даже позабыла, что увидела этот ужас не одна, а со своей ненавистной одноклассницей.       — Нам нельзя показать, что мы хоть что-то знаем. Понятно? Так что попробуй собраться, — жёстко ответила Элька, сжимаясь от, видимо и на неё нахлынувших воспоминаний. — Просто… дожидайся завтрашнего дня, хорошо?       Рина вновь отстранённо кивнула и, не дожидаясь, когда Элька уйдет в собственный дортуар, медленно поплелась в свою комнату.       Там, за закрытой дверью её ждали лишь тени и смятые пустые постели.       Оказавшись наедине с собой, в относительной безопасности дортуара, Рину снова накрыло. Опять вспыхнули алые капли крови, безмятежное лицо Ольги Николаевны, рыжая борода неизвестного человека и общее безразличие.       Она, тихо воя себя в воротник, сползла вдоль двери и сжалась в комок прямо у порога. Она настойчиво давила в себе разрывающие грудь рыдания, отчего только больше захлёбывалась в реке из слёз. Последний раз такую горечь внутри, такой парализующий до кончиков пальцев ужас Рина ощущала только после смерти Мари. А ведь её даже не убили.       Рина не могла даже краем глаза взглянуть на Настёнину постель. Теперь её пустота кричала о том, что Фоминой больше нет. Её больше нет.       Непонятная вина обрисовывала в голове Рины худой стан пугливой девчонки, с которой они жили бок о бок несколько лет. Рина не любила назойливую и глуповатую соседку, но разве заслуживала Настёна такой кошмарной смерти? От рук собственных наставников, которые каждый раз горячо заявляли, что все девочки им как родные дочери.       От рук Ольги Николаевны…       При её упоминании Рину затрясло, как в лихорадке. Эта женщина, чью благосклонность она так хотела завоевать… Та, о которой Рина действительно могла подумать «Вы мне нравитесь»… Единственная, кто хорошо относилась к нелюдимой хмурой девочке без особых талантов.       Это всё было ложью, это всё было притворством. Она убила свою ученицу без колебаний, без единой заминки. Хладнокровно вонзила ей лезвие прямо в сердце.       Она никого никогда не любила. И Рину тоже.       Чернякова зарылась в спутанные волосы и яростно скинула с ноги единственную оставшуюся туфлю. Она легла прямо на пол, смотря на выбеленный потолок с едва заметными трещинами, собираясь уже пожелать у Единого, чтобы она прямо сейчас умерла. Или очнулась от ночного кошмара.       Ей надо бы переодеться из грязной и мокрой сорочки. Подумать, как незаметно пронести их в прачечную. Что теперь делать с потерянной туфлей.       Как жить дальше.       Но ничего не было в Рининой голове, кроме пресловутого: «Они убили её».       Они убили её.       И они наверняка убьют их всех.