Глава 81. Не по чести

Совы влетели плотной тучей, и Большой зал на минуту сделался похож на голубятню в час кормёжки. Газеты шлёпались в тарелки, на колени, в кубки с тыквенным соком и кружки с чаем. Кто-то возмущённо охнул, когда «Пророк» приземлился точно в овсянку, и соседи прыснули. Виолетта спокойно подставила ладонь и забрала свою стопку. «Скандинавский вестник», «Ежедневный Пророк», «Крик горгульи», «Голос Конфедерации». Четыре издания, четыре совы и четыре нагло похищенных ломтика бекона. Последней пернатой нахалке так и хотелось пустить вслед что-нибудь жалящее, но, увы, это бы поняли неправильно. «Пророк» она развернула первым и застыла с надкусанным тостом в руке. На первой полосе смеялись восемь человек. Снимок поймал самый разгар вчерашнего вечера: нелепую, кренящуюся башню из ладоней, сложенных одна на другую поверх рукопожатия, руки, обвивающие чужие плечи и талии, восемь запрокинутых от хохота лиц. Дети из трёх школ, перемешанные и неразделимые. Кадр был хорош до неприличия — фотограф знал своё ремесло. Колдоснимок раз за разом заваливал башню набок и собирал заново, и каждый раз вся компания беззвучно покатывалась со смеху. Она перевела взгляд на соседний свёрток. Развернула. То же самое. «Скандинавский вестник». Виолетта пустила заклинание-переводчик, и оно, как всегда, переврало половину падежей, но смысл проступал и сквозь корявый подстрочник: тот же снимок, та же мысль о новом поколении, которое сотрёт границы там, где спотыкались дипломаты. Французский «Крик горгульи» добавил восклицательных знаков и отдельно умилился присутствию в кадре младшей Делакур. А сухой «Голос Конфедерации», издание МКМ, поместил фотографию без восторгов и восклицательных знаков — и оттого она выглядела весомее всего. Когда сама Конфедерация ставит детский смех на первую полосу, это уже не детский смех. Разные языки, разные заголовки. Снимок один. Он красовался на передовицах всех изданий, какие успели долететь до замка к утру. — Четыре газеты, Морроу? — Диггори покосился на разложенный перед ней веер. — Зачем тебе скандинавская, ты её хоть прочесть можешь? — Люблю быть в курсе, — отозвалась она, не поднимая головы. — Мир большой, а «Пророк» маленький. Седрик хмыкнул и вернулся к своей газете. Рядом, почти касаясь её плечом, сидел источник всего этого великолепия и был собой неприлично доволен. Локи вытянул из её стопки «Скандинавский вестник» и цедил чай с видом человека, который накануне поставил красивую партию, а теперь наблюдал, как фигуры доигрывают сами. Виолетта снова посмотрела на снимок. Вчера она вышла вперёд: окликнула дурмстрангцев по-русски, поднялась навстречу Полякову, первой протянула руку. На миг центр сцены принадлежал ей. Локи оказался за её спиной, в тени, на вторых ролях. Этого он, конечно, не вынес. Порыв. Она была практически уверена, что вначале это был именно порыв. Но потом он переработал его в ход — и результат теперь лежал перед ней на четырёх передовицах. Сейчас, на свежую голову, она различала слои, которых не разобрала вчера. И подозревала, что даже не все. Для сплетников — жест собственника. Для замка, родителей и всех, кто падок на чужую личную жизнь: пусть гадают, кто кому кто. Пусть следят за ними, а значит, сосредоточат своё внимание. Для тех, кто помнил старые учебники и цену «грязной» крови тысячу лет назад, — сигнал куда тоньше. Младший брат лорда Одинсона, северянин с подозрительно древней родословной, прилюдно кладёт ладонь на грязнокровку, заявляя её как свою. Приманка с двойным дном. На неё клюнут и те, кто бросил Локи вызов, и ревнители чистой породы, для которых сам жест — пощёчина и неприятное напоминание о собственных корнях. Отравленная пешка в её лице вышла на поле. А раздавить её означало сунуться в пасть ловушки. Виолетта отложила газеты и подобрала недоеденный тост. Бесить это перестало ещё вечером. Пустая трата времени. Локи бы лишь наслаждался её раздражением. Поэтому она философски распрощалась с чистой репутацией, которая просто невозможна рядом с ним, и добавила сверху вишенкой холодное «учту». Потому как её принятие не значило, что она не преподаст ему урок. И даже знала, какой именно. Но сейчас они на сцене, и показывать всему свету трещины между ними Виолетта не собиралась. Терпение — добродетель, как говорится. — Нравится снимок? — не глядя на неё, поинтересовался Локи. — Восхитительный, — ровно ответила она и отпила чай. — Особенно твоя рука. — Я знал, что ты оценишь, — он перевернул страницу. — Скандинавы, между прочим, пишут, что ты очаровательна. Дословно. Я бы на твоём месте вырезал и повесил над кроватью. — Я бы на твоём месте не доверяла переводу, который путает «очаровательна» и «опасна». — О, — он наконец повернул голову, и в глазах плескалось чистое удовольствие, — поверь, дорогая, эти два слова в твоём случае путать совершенно не обязательно. Они отлично уживаются. «Завтра преподать урок? Или после похода в кино? Кажется, кое-кто напрашивается на завтра». Виолетта не удостоила его ответом, подпёрла щёку ладонью и оглядела вчерашних соучастников. После вечернего веселья компания выглядела изрядно помятой. Седрик с Чжоу перешёптывались, склонившись друг к другу почти неприлично близко. Поляков сосредоточенно расправлялся с овсянкой. А Михайлов уже проснулся достаточно, чтобы вещать, и вещал. За вчерашний вечер Виолетта узнала о Турнире больше, чем из всех официальных речей вместе взятых. Главным поставщиком сведений ожидаемо оказался Дмитрий. У него был особый дар что-то где-то разнюхать, а главное — желание немедленно этим поделиться. Вчера, размахивая вилкой, он выложил главное: гости остаются в замке до конца года, ходят на уроки по своему расписанию с разными курсами, а при делегациях приехали взрослые наставники, чтобы профессора не утонули в этой разноязычной ораве. К обеду вместе с родителями и зрителями должны прибыть ещё и авроры из разных стран. Монтрезор, который к середине вечера уже звал её исключительно по имени и сиял так, словно они знакомы с детства, добавил по большому секрету: чемпионов ждут не три испытания, а пять, последнее — дуэли; между главными заданиями пройдёт ещё и регулярный боевой турнир для всех желающих. Виолетта кивала с подобающим любопытством. На деле её больше забавляло, как радостно он выкладывает свой «страшный секрет». Портить человеку удовольствие было бы жестоко. Габриэль не отставала и со взрослой серьёзностью сообщила, что соревноваться придётся даже на обычных уроках: кое-где введут зачёты с баллами. Серебристоволосой малявке, как выяснилось, было всего восемь, но она с разрешения самого министра магии Франции уже училась на первом курсе и гордилась этим так, что не упускала случая напомнить всякому в пределах слышимости. Общая картина сложилась ещё с вечера. Турнир раздулся вширь и помолодел. Туда, где прежде безжалостно отсекал возрастной ценз, теперь хлынули дети. Сцена, которую Локи неторопливо разыгрывал у всех на глазах, оказалась куда просторнее, чем Виолетта думала. Поднялся Дамблдор, и Большой зал стих сам собой, не дожидаясь призыва. — Дорогие мои, — начал директор, и тёплый голос без труда наполнил притихший зал, — спешу вас обрадовать: сегодняшний день свободен от занятий. По столам прокатился оживлённый шёпот, кое-где сорвался ликующий гул, и Дамблдор переждал его с добродушной улыбкой, не торопя. — Но причина тому посерьёзнее простого безделья, — продолжил он, и в голубых глазах блеснули знакомые искорки. — Сразу после обеда состоится отборочный тур для всех, кто вознамерился испытать судьбу в Турнире. К полудню в замок прибудут гости, зрители, а также родители тех из вас, кто решился на этот смелый шаг. А обо всём, что вам предстоит, расскажет лучше меня та, кому это положено по должности. Он повёл рукой, и из-за преподавательского стола поднялась женщина средних лет в ладно скроенной мантии винного цвета. — Берта Джоркинс, глава Отдела международного магического сотрудничества Министерства магии Великобритании, — представил директор. — Прошу. Виолетта проводила её внимательным взглядом. В прежних циклах на этом месте всегда стоял Крауч. Мелочь, а показательно: переменилось не только число детей на поле — переменились и люди, которые их туда выпускают. — Должна вас и обрадовать, и предостеречь разом, — начала Джоркинс, обводя зал. — В этом году Кубок Огня распахнул двери шире, чем когда-либо за минувшие столетия. Бросить в него своё имя дозволено каждому, кому исполнилось тринадцать. По залу прокатилась волна, как будто все забыли про объявления директора на приветственном пиру первого сентября. У дальнего стола кто-то из третьекурсников выпрямился так резко, будто его подбросило. Симус Финниган толкнул Дина Томаса локтем и зашептал что-то восторженное. Гермиона за другим столиком неодобрительно поджала губы — тринадцать лет, и уже на испытания, читалось на её лице крупными буквами. Джоркинс выждала, пока шум осядет. Говорила она не залпом, а по фразе, выдерживая паузы, и в этих паузах работал зал — Виолетта поневоле отметила, что чиновница своё дело знает. — Однако, — она чуть приподняла руку, и голос обрёл мягкую, но отчётливую строгость, — те из вас, кто ещё не достиг совершеннолетия, обязаны представить письменное согласие родителей или опекуна. Если кто-то забыл получить это разрешение, но желает испытать себя — обратитесь к вашим деканам и взрослым сопровождающим, которые помогут связаться с родными для получения согласия. Это нужно сделать до полудня. Без этой бумаги вы не будете допущены к участию. Условие не обсуждается. Восторг у третьекурсников заметно поскучнел. Кто-то обмяк, кто-то торопливо принялся подсчитывать на пальцах — должно быть, прикидывал, согласится ли мать. — Но и согласия мало, — продолжала Берта, и теперь её слушали в полной тишине. — Прежде чем получить право участвовать в основном Турнире, каждому предстоит пройти два испытания. Оба ограничены во времени, так что замешкавшиеся отсеются сами собой, безо всякой несправедливости. И только тот, кто с честью пройдёт оба, опустит наконец свой именной жетон в чашу. Она улыбнулась, и улыбка вышла обезоруживающе тёплой. — А дальше выбор уже не за нами. Дальше выбирает сам Кубок, и спорить с ним не дано никому. Берта дала словам осесть и закончила: — Тех, кто пройдёт отбор сегодня, ждут ещё целые сутки на размышление. Подумайте, взвесьте, посоветуйтесь с близкими — никто не упрекнёт вас, если вы передумаете. А в пятницу вечером, на торжественном приёме, прошедшие отбор бросят свои имена в Кубок. Этот приём — в вашу честь, в честь смельчаков. И в тот же вечер мы узнаем имена чемпионов. Зал загудел — теперь уже всерьёз, на разные голоса. После завтрака Виолетта поднялась в спальню вместе с девочками — и тут же пожалела, что не задержалась внизу. Спальня гудела. Иностранные гости не пробыли в замке и суток, но гормональный фон на факультете уже явно пробил потолок. Парвати с Лавандой обсуждали последствия с пылом военных корреспондентов, ведущих репортаж с линии фронта. — …нет, ты вообще видела того, с корабля? — Парвати сидела на кровати по-турецки и терзала волосы расчёской с такой энергией, словно пыталась высечь из них искры. — Который шёл в центре и крутил огонь! Там же такие плечи — можно Хогвартс-экспресс на ходу останавливать! — Ой, да ну твоих лесорубов, — отмахнулась Лаванда, мечтательно разглаживая на коленях синюю ленту. — Я вообще-то смотрела на француза. Который у озера всем махал и улыбался так, будто мы — его личный праздник. Лушьен. Лю-сьен. Ты послушай, как звучит! Прямо как стихи. — Звучит как диагноз, — донеслось со стороны открытого сундука, где Виолетта методично перебирала вещи. — У мальчика явный избыток энтузиазма при острой нехватке инстинкта самосохранения. Человек с такой амплитудой приветствий к декабрю либо вывихнет себе плечо, либо полезет обниматься с Гремучей ивой. Парвати фыркнула и выронила расчёску на одеяло. Лаванда уткнулась в ладонь, пытаясь спрятать смешок. — Злюка, — без всякой обиды сообщила она. — Какая же ты стала злюка, Ви. А дурмстрангцы, между прочим, поют! Падма слышала вчера вечером со стороны озера. Хором. Это звучало очень... сурово и романтично. — Ага. А после того, как они сурово споют, они так же сурово и хором начнут бить друг другу морды, — философски заметила Виолетта, выуживая, наконец, одежду. — Поверь мне, вся их романтика заканчивается ровно в тот момент, когда кто-то не поделит весло или решит выяснить, кто кого больше не уважает. Одно от другого у них не отстаёт. — Ты просто выпендриваешься, — припечатала Парвати, хитро прищурившись. — Собрала вокруг себя за столом самых симпатичных парней из всех школ, построила им башню из рук, а теперь делаешь вид, что тебе вообще никто из них не интересен. — Мой интерес к ним носит исключительно антропологический характер, — парировала Виолетта. — А от более тесных контактов меня бережёт здравый смысл. Она задвинула крышку чемодана пяткой и, перекинув броню через локоть, направилась к зеркалу в ванную. — Веселитесь, девочки. Распределяйте женихов, пока они не разбежались. Я в душ. Спор за её спиной мгновенно вспыхнул с новой силой — Лаванда с жаром начала доказывать, что французский энтузиазм куда перспективнее дурмстрангских кулаков, — а Виолетта, едва заметно улыбнувшись своему отражению, оставила их без арбитра. Дресс-кода сегодня не было. И в этом заключалась вся соль. Раз уж её впервые выставляют на свет как фигуру Локи, она и оденется его фигурой. Не растерянной воспитанницей в парадном платьице. Не школьницей в форменной юбке и аккуратных туфельках. И уж тем более не в магловских джинсах и футболке. А так, чтобы с первого взгляда было ясно, чьей школы она ученица и какого поля ягода. Броня легла на тело привычно, как вторая кожа. Чёрная драконья кожа с едва уловимым серебристым отливом, тёмная руническая вышивка по корсету, мелкие аметисты, что ловили свет и вспыхивали, оттеняя фиолетовую рубашку. Виолетта оглядела себя в зеркале и осталась довольна. Пусть смотрят. Пусть гадают, что это за девчонка в драконьей коже стоит рядом с лордом Одинсоном. Это и был ответ — раньше всяких слов. Она вышла из ванной, и рядом приглушённо ахнули. Разговор о мальчиках оборвался. — Ви, ты в этом пойдёшь на испытание? — выдохнула Лаванда. — В этом. — Может, лучше мантия? Ты в этом выглядишь так, будто идёшь кого-то убивать, а не на школьный турнир. Виолетта поймала в зеркале её взгляд. — Одно другому не мешает, — ровно сказала она и отвернулась от зеркала. Приём развернули не в замке, а на широкой лужайке у квиддичного поля. Ещё одно новшество. Политическое. К полудню там вырос целый городок светлых шатров, между ними расставили столы с фуршетом, и крайне оживлённая, разноязычная публика уже стекалась к ним. Дамы в мантиях и платьях всех мыслимых оттенков, степенные господа, дети трёх школ, медальоны-переводчики, поблёскивающие на груди у самых юных. Алые мантии авроров вдоль незримой границы поля. Над лужайкой висел ровный гул из десятка наречий разом. Локи отыскался сразу — вернее, отыскались оба. У крайнего шатра, с бокалом в руке, неторопливо беседовал с группой чиновников лорд Одинсон: тёмный приталенный сюртук — или то, что издали казалось сюртуком: высокий воротник-стойка, косая застёжка, кожаные наплечники с металлическими накладками, золотое шитьё по обшлагам. Не европейский крой, явно. Скорее доспех, прикинувшийся одеждой. Рядом, у его плеча, стоял Локи в драконьей броне с тёмно-зелёными акцентами, сидевшей на нём так, словно он в ней родился. Один человек в двух телах разом. К этому фокусу она так и не привыкла, сколько бы он его ни повторял. Виолетта подошла. Лорд Одинсон обернулся, скользнул по ней оценивающим взглядом, и в уголках его губ дрогнула знакомая усмешка. — А вот и моя воспитанница, — произнёс он. — Прекрасно выглядишь. Броня тебе к лицу. — Благодарю, милорд. — Я как раз говорил, — он повёл бокалом вслед чиновникам, которые уже откланивались, — что ты доставляешь мне куда меньше хлопот, чем мой младший брат. Тот даже не делает вид, что слушается. — Я делаю вид, — лениво возразил Локи рядом со старшим. — И искренне стараюсь. Просто результат скромный. — Вот видишь, — лорд развёл руками. — Но с ним хотя бы весело. — Он хотя бы признаёт, что старается, — сказала она, поворачиваясь к старшему. — Это уже честнее, а ещё самокритично. Лорд Одинсон поднял бровь. — Кто признаёт? Виолетта открыла рот. Закрыла. Ровесник смотрел в сторону с видом человека, который изучает горизонт и совершенно не при чём. До неё дошло. Не сразу. На долю секунды позже, чем следовало — ровно настолько, чтобы оба успели это заметить. Она, только что говорила о Локи перед Локи. Оба смотрели на неё с одинаковым, отвратительно довольным выражением. — Ценю попытку, — мягко произнёс лорд. — Я тоже, — добавил ровесник. — Особенно слово «самокритично». Виолетта перевела взгляд с одного на другого. «А ведь я ему как-то ляпнула, что от него можно с ума сойти. И что от двоих будет мигрень. Накаркала, дура». Дальше стало хуже. Реплики шли внахлёст, перетекая одна в другую. Близнецы Уизли тоже умели изводить собеседника, договаривая друг за друга и сбивая с ритма. Но Фред и Джордж хотя бы оставались двумя разными людьми. Здесь же перед ней стоял один и тот же человек, разложенный на два тела, и оба смотрели на неё с одинаковым ехидством, и оба упивались её замешательством. Она перевела дыхание, попыталась собрать мысли в кучу — и в этот миг сорока внутри неё шевельнулась. Взгляд мигом прикипел к одному из них. На пальце ровесника поблёскивало серебряное кольцо, а на руке старшего сидело несколько перстней потяжелее, и сорока, эта вечно падкая на блеск зараза, тянулась именно к перстням лорда, начисто игнорируя то, что было ближе. Магия знала то, чего не выдавали ни голоса, ни лица. Настоящий был там, в старшем. А ровесник рядом с ней — пустая, безупречно сделанная оболочка, обтянутая магией. И это, против всякой логики, разозлило сильнее всего. Виолетта медленно выдохнула, разгладила лицо и решила, что больше не доставит ему удовольствия путать её. Раз уж он один на два тела — пусть. Она будет смотреть в одну точку и отвечать в пустоту между ними. Так хотя бы не свернёт себе шею, дёргаясь на оба голоса. — Я не доставлю тебе такого удовольствия, — обронила она ровно, ни к кому конкретно. Оба Локи синхронно склонили головы в одном и том же жесте, и она едва удержалась, чтобы не запустить в обоих чем-нибудь тяжёлым. Долго злиться ей не дали. — К нам гости, дорогая, — почти промурлыкал лорд, глядя поверх её плеча. Виолетта обернулась. К ним неспешно шёл старик. Невысокий, сухой, в богатых одеждах глубокого шафранового цвета с золотым шитьём — покрой восточный, явно не европейский. Возраст по нему не читался: лицо с неглубокими морщинками живое, движения лёгкие, и если бы не совершенно седые волосы, она дала бы ему лет шестьдесят, не больше. А за его спиной, на полшага позади, в струящихся национальных нарядах шли две её подруги. Падма и Парвати Патил. И вот они-то и сказали ей всё, чего не говорило лицо старика. Сёстры держались неестественно прямо, ступали мелко и осторожно, а в широко раскрытых глазах стоял такой чистый трепет, что Виолетта поняла: рядом с ними идёт не просто почтенный дед. Парвати, которая час назад звонко хохотала над её шуткой про женихов, сейчас смотрела перед собой так, будто шла за алтарной процессией. Старик остановился и склонил голову. — Лорд Одинсон, — произнёс он, и голос оказался глубоким, неожиданно молодым. — Аадеш Патил, глава дома Патил. Большая честь. Поклон вышел глубже, чем кланялись здесь друг другу прочие лорды. Заметно глубже. Не дежурная любезность равного равному, а почтение, которое отдают тому, кто выше тебя по самой крови. И вот тут картина сложилась. Глава всего рода Патил. Древнейшего, могущественного, разветвлённого по всему свету. Человек, который, судя по благоговению внучек, на люди выбирался едва ли раз в десятилетие, — и вот он здесь, при первой же возможности, и кланяется Локи ниже, чем кому бы то ни было в этом шатровом городке. Значит, он знал. Видел сквозь облик и титул скандинавского принца то, что было под ним. Древнюю кровь, которой здесь не было равных. Лорд Одинсон принял поклон лёгким, почти небрежным кивком. Локи — таким же. А Виолетту повело на старом, въевшемся рефлексе. «Чёрт! Не так!» Но тело сработало раньше головы: перед ней стоял глава древнего рода, человек, перед которым грязнокровка обязана присесть, — и она присела. Безупречный британский книксен, отточенный за девять кругов до автоматизма. Ровно тот, каким встречала здешних лордов всю свою жизнь. И ровно тот, какой ей сейчас делать не следовало. Она поняла это в ту же секунду, как опустилась, — по тому, как чуть сузились глаза старика, как качнулись брови у лорда Одинсона, как Локи рядом подался вперёд, чтобы досмотреть интригующую сцену. Патил мягко поднял ладонь. — Не смею принимать, дитя, — произнёс он с тёплой, но твёрдой определённостью. — Это было бы не по чести. Перевод читался без труда: принять её книксен означало бы согласиться, что он стоит выше неё. А он, зная, чья она воспитанница, на это не шёл. Он не унижал её — он отказывался её унизить. Виолетта выпрямилась. Внутри всё подобралось холодно и быстро, как всегда в минуты, когда почва уходила из-под ног и нужно было нащупать новую. Раз вертикаль статуса под ней рассыпалась — она перевела разговор в плоскость, где не было верха и низа. — Я склонилась не перед титулом, милорд, — ровно сказала она, а на губах скользнула мягкая улыбка. — Я склонилась перед мудростью. А мудрость, мне думается, стоит почтения вне всяких чинов. Старик смотрел на неё несколько долгих секунд. А потом медленно, по-настоящему улыбнулся, и сеть морщинок разбежалась от уголков глаз. — Северный принц подобрал себе любопытную ученицу, — проговорил он негромко, словно для себя. — Я рад. Рад, что истинная кровь, перед которой наши родословные — молодые ветви, возвращается в этот мир. Слишком долго его держали в руках те, кто измеряет всё одним лишь содержимым вен, — он чуть склонил голову. — Если когда-нибудь захотите увидеть, как живёт магия там, где её не разучились уважать, дом Патил будет рад принять вас под своим небом. Всех вас. — Вы очень добры, — отозвался за неё лорд Одинсон, и в голосе сквозило ровно отмеренное тепло. Старик ещё раз склонил голову — снова Локи, снова глубже положенного, — и отошёл. Сёстры двинулись за ним. И уходя, Падма с Парвати обернулись. Не на Локи. На неё. В их взглядах больше не было ни вчерашнего веселья, ни сегодняшней болтовни о плечистых дурмстрангцах. Было новое, оценивающее, настороженное знание: та, кого они знали с первого курса, оказалась не просто маглокровкой Морроу. Она стояла рядом с человеком, перед которым склонился их влиятельный дед. И Виолетта по их лицам прочла всё наперёд: эти двое выстроят стену. Не Лаванда, которая гнётся и принимает мир таким, какой он есть. Сёстры Патил жили статусом, дышали статусом, и статус не позволит им остаться запросто рядом с тем, кто внезапно поднялся так высоко. Горечь шевельнулась под рёбрами. Ещё одна дверь закрылась тихо и вежливо. Она привыкла. Воздух рядом неуловимо загустел. Локи поставил прозрачный круг тишины пологом, смазывая даже движение губ. — Выкрутилась, — заметил он с ленивым одобрением. — Перевела вертикаль в горизонталь. Недурно для того, кто только что присел в книксене посреди равных себе. — Я не знаю, как себя вести, — не смущаясь, призналась она, изучая свой отсутствующий маникюр, чтобы не смотреть на кого-то из них. — Британский этикет я знаю назубок. Кому кланяться, как глубоко, кого как называть. Но он весь выстроен под грязнокровку, которая ниже всех в комнате. А ты не соизволил объяснить о моём статусе при тебе. Лорд Одинсон чуть качнул бокалом. — Кланяться ты здесь не обязана никому, — произнёс он наконец, и в голосе впервые за утро не было насмешки. Только холодная, безупречная инструкция. — Старшим — кивок. Главам древних домов — кивок чуть медленнее, чтобы они могли насладиться собственной древностью и не умереть от недостатка уважения. В разговоры о политике не вступай — отсылай ко мне. На этом поле ты моя воспитанница и личная ученица. За твоей спиной Скандинавия. Этого достаточно, чтобы ни один из этих павлинов не имел права требовать от тебя поклона как от низшей. Подробности — позже. — Позже, — пробормотала она. — У тебя всё «позже». — У меня всё вовремя, — поправил он. Круг истончился: к ним уже подходили следующие. — У нас вновь гости. Следующими подошли Нотты, отделившись от группы старой аристократии Британии, которые вроде обсуждали что-то между собой, но их внимание заметно скользило по ним. «Разведка. И, скорее всего, не только для бывшего и будущего ближнего круга». Лорд Нотт. Этого человека она знала: его лоск, безупречные манеры и тонкую улыбку. Как и то, что она прятала. В прошлом цикле она видела, как эти самые холёные руки готовили жертвенный алтарь. И знала с ледяной точностью, что для такого, как он, грязнокровка — это сырьё. Полезное ровно до той минуты, пока полезно, а дальше — горло под нож, без злобы и без сожаления, как режут курицу к ужину. Она насмотрелась в прошлом на это. Сейчас он шёл к ним с лёгкой приветливой улыбкой, и рядом с ним, чуть позади, шагал Теодор. — Лорд Одинсон, — Нотт склонил голову ровно, выверенно, как кланяются равному, которого уважают, но не боятся. — Рад наконец засвидетельствовать почтение лично. О вас в последнее время говорят больше, чем о ком бы то ни было. — Говорят, — согласился лорд, и в этом коротком слове не было ни капли любопытства к тому, что именно говорят. — Лорд Нотт. — А это, должно быть, ваш брат, — взгляд Нотта переместился на ровесника, оценил, скользнул дальше. — Семейное сходство несомненно. — Несомненно, — подтвердил Локи у плеча старшего и улыбнулся так мило, что Виолетта мысленно поморщилась: эта улыбка у него означала, что он уже выбрал, куда вонзить шпильку, и теперь лишь выбирает миг. А потом взгляд Нотта дошёл до неё. И задержался. Не дольше приличного — он был слишком хорош для грубости. Лицо оставалось безупречным: вежливый интерес, светская мера внимания, ни тени брезгливости там, где её можно было бы предъявить как улику. — Мисс Морроу, — произнёс он с безупречной учтивостью. На долю секунды старый рефлекс снова дёрнулся в теле. Но глава рода Патил, сам того не желая, оставил ей щит. И было бы преступной расточительностью не воспользоваться подарком. — Лорд Нотт, — Виолетта кивнула. Только кивнула. Даже не медленно. И этого хватило. На гладком лице Нотта не дрогнуло почти ничего. Почти. Лишь крошечная заминка — та самая, что выдаёт не оскорбление, а сбой привычного порядка. Минуты назад она присела перед Патилом. А ему ответила кивком, каким обмениваются равные. Лорд Одинсон позволил паузе прожить ровно столько, чтобы её заметили. Не дольше. — Всегда приятно видеть, когда британский протокол подстраивается под обстоятельства раньше, чем обстоятельства начинают его ломать, — произнёс он с ленивой любезностью, будто тот только что оказал ему небольшую услугу. Улыбка Нотта не дрогнула. — Протокол для того и существует, чтобы удерживать обстоятельства в приличных границах. — Тогда избавим его от двусмысленности, — мягко согласился Одинсон. — Мисс Морроу здесь не случайная школьница у моего плеча. Она моя воспитанница и личная ученица. Всё, что касается её участия, безопасности и обучения, находится в ведении моего дома. Сказано было почти небрежно, но фраза легла в воздух как печать. Не бесхозный талант. Не сирота, которую можно прибрать к рукам. Чужая фигура под чужой защитой. Нотт склонил голову ровно настолько, чтобы признать услышанное. — Разумеется. В последнее время это трудно не заметить. — Какое облегчение, — мягко отозвался Локи-ровесник. — А я уж начал опасаться, что английские газеты печатают только рецепты тыквенного пирога и некрологи здравого смысла. Взгляд Нотта скользнул к нему и вернулся к старшему Одинсону. — Теодор учится с мисс Морроу на одном курсе, — заметил он. — Удачное соседство в такие переменчивые времена. — Мы знакомы, — спокойно подтвердил Теодор. Он смотрел иначе, чем отец: без брезгливости, без прицела, сдержанно и почти дружелюбно. Тео никогда не был ей врагом. Но он был сыном своего отца. — Трудно не знать однокурсника, — так же ровно ответила она. — Юным магам стоит учиться смотреть шире прежних границ, — сказал Нотт. Вот оно. Не признание — пробный мостик, положенный так осторожно, чтобы при нужде сделать вид, что его никогда не было. — Совет мудрый, лорд Нотт, — мягко отозвалась Виолетта. — Постараюсь его запомнить. И, если позволите, передам кое-кому из старших. Как мне кажется, многим из них такой совет пригодился бы не меньше, чем нам, юным магам. Короткая пауза вышла плотной. Лорд Одинсон сделал глоток из бокала, пряча улыбку за стеклом. Локи-ровесник, к несчастью, ничего не прятал. — Очаровательная учтивость, — пробормотал он. — Совет принят к сведению — и, кажется, к распространению. Лорд Нотт, мисс Морроу обещает быть прилежной даже там, где её об этом не просили. Нотт улыбнулся тоньше. — Что ж, не будем отнимать ваше время перед испытанием. Лорд Одинсон, — он склонил голову старшему, снова выверенным углом равного. — Желаю вашей ученице удачи. Полагаю, она ей понадобится. — Удача — для тех, кому не хватает умения, — с обворожительной любезностью отозвался Локи-ровесник. — А умение, — добавил лорд Одинсон, — часто начинается с правильного понимания того, где именно проходит граница дозволенного. Нотт встретил его взгляд. На лице по-прежнему была вежливость, но воздух между ними на миг стал холоднее. — Границы, милорд, существуют для того, чтобы цивилизованные люди не проверяли их прочность без необходимости. — Именно поэтому я предпочитаю обозначать их заранее. Повисла пауза. Нотт принял это. Не сдался, не отступил — принял к сведению, как принимают новую фигуру на доске. — Мудрая привычка, — сказал он наконец. — Лорд Одинсон. Мистер Одинсон. Мисс Морроу. На этот раз её имя прозвучало иначе. Всё ещё без тепла. Но уже без той первой, почти незаметной попытки поставить её ниже. Виолетта ответила тем же спокойным кивком. Нотт отошёл, уводя сына. — Очаровательный человек, — пробормотала Виолетта, глядя ему вслед. — Гадюка в шёлковых перчатках, — согласился ровесник так же тихо. — И именно поэтому полезный, — добавил лорд, не отводя взгляда от спины Нотта, удаляющейся в сторону всё того же круга аристократов. — Враг, которого видишь, лучше друга, которому веришь. После Ноттов к ним стали подходить другие гости для обмена приветствиями и дежурными фразами. Многие из них были уже знакомы Виолетте. Только минут через двадцать гул вокруг чуть схлынул — между волнами гостей образовалась короткая заводь, и Локи не упустил её. Воздух снова загустел, плотнее прежнего в явном сигнале для окружающих: на этот раз он набросил круг так туго, что внешний мир отодвинулся, сделался смазанным, будто за мокрым стеклом. Что-то мелкое стукнулось о незримую кромку и отлетело. Жук. Толстенький, в пятнышках, с приметными усиками. Под их тремя сошедшимися взглядами он торопливо подобрал лапки, развернулся в воздухе и убрался прочь с поспешностью, не свойственной обычным жукам. — Какая забавная анимагия и довольно неряшливая, — заметил Локи-ровесник, проводив его ленивым взглядом. — Прелесть какая. Удивительно, как эту женщину до сих пор не прихлопнули газетой по чистой случайности. — Договаривай, — сказала Виолетта, не отвлекаясь на Скиттер. — Раз уж «позже» наконец настало. Скандинавия. Я хочу знать землю под ногами, а не нащупывать её ногой в темноте каждые пять минут. Лорд Одинсон отставил пустой бокал — тот растворился в воздухе, не долетев до стола. — Хорошо, — произнёс он. — База, как ты любишь. Ты — моя личная ученица. В Скандинавии личный ученик принца — фигура самостоятельная. Не дитя при взрослом. Человек со своим весом. — То есть? — То есть в протоколе ты теперь не ниже любого из этих лордов, — сказал он. — Не путай с властью, дорогая. У тебя нет их земель, родовых голосов, вассалов, брачных контрактов и прочего милого хлама, которым они утешают себя по вечерам. Но на международном поле ты представляешь мой дом. Мою школу. Ты под моей защитой. А значит, требовать от тебя поклона как от грязнокровки они больше не могут. Он чуть склонил голову, глядя на неё с ленивым удовольствием. — Гражданство Скандинавского магического сообщества я подписал. Документы привезут в ближайшее время. Этим уже занимаются, раз уж наше шахматное поле разрослось. «Заранее предупредить, конечно, сложно», — мысленно закатила глаза Виолетта. — Было бы странно, — явно заметил её раздражённый взгляд лорд Одинсон и усмехнулся, — если бы моя воспитанница оставалась подданной чужой короны только потому, что местные чиновники слишком привязаны к своим печатям. — Короче говоря, — прервала она его, — в Британии я всё ещё грязнокровка. В Скандинавии — твоя личная ученица. — И самое восхитительное, дорогая, — заулыбался он, — что оба утверждения будут правдой. Они просто не будут знать, какую из правд ненавидеть первой. — И придраться им будет не к чему, — ворчливо подхватила Виолетта. — А потому простить они это не смогут. — Именно, — сказал Локи, и улыбка стала почти ласковой. — Начинаешь понимать. Она подавила вздох. Вот так и становятся живым оскорблением — ходячим напоминанием, что их чистота не стоит ничего перед тем, что старше их всех. Этого ей не простят. Горькая ирония заключалась в том, что она никогда к ним и не рвалась. Наоборот, выдохнула с облегчением в те дни, когда петель времени ещё не было, а генеалоги, распотрошив её родословную до последнего корешка, вынесли вердикт: грязнокровка, ничем не примечательная. Тогда они отвернулись и забыли. И это была свобода — скверная, унизительная, но свобода: её больше не прикидывали в невесты и не решали, какая у неё цена. А теперь снова подняли головы. — Великолепно, — сказала она наконец. — Из грязи прямо в оскорбление. Минуя все промежуточные ступени. — Ты всегда была способной, — невозмутимо отозвался лорд. Она фыркнула. — Быстрое восхождение, — добавил он. — Обычно людям требуются поколения, чтобы стать настолько раздражающими для высшего общества. Ты справилась за лето. Я почти горжусь. Виолетта молчала. Шутки шутками, а кобыла в чужой конюшне, внезапно подорожавшая, бесила сильнее прежнего пренебрежения. Тогда хоть оставляли в покое. — Ладно, это всё мило, — она прищурилась. — Ты, помнится, клялся, что балов не будет. «Наша цель — временная аномалия, а не светские развлечения». Твои слова. — Балов и не будет. Я не передумал, — он чуть наклонил голову. — Но noblesse oblige, дорогая. Кажется, эту формулу ты как-то обронила мне сама? Виолетта поморщилась. Обронила. И ведь не отвертишься. — Положение обязывает, — продолжил он мягко. — Раз уж ты теперь не ниже их в протоколе, придётся иногда вести себя соответственно. Не на балах — так на приёмах вроде этого. Скандинавский этикет отличается от твоего британского, и кое в чём существенно. Я подыщу тебе учителя на неделе. Не строй такое лицо — это малая плата за то, чтобы тебя перестало шатать в темноте на каждом шагу. — А Асгард? — она вздёрнула подбородок. — Раз уж пошёл такой щедрый разбор моих регалий. Я и для Асгарда твоя воспитанница и ученица? Лорд Одинсон чуть склонил голову набок, и в глазах мелькнуло что-то острое, веселящееся. — Для Асгарда ты моя шутка, — произнёс лорд негромко. — Баловство. Каприз. — Ох, так я твой каприз, — сощурилась она, а на губы наползла сладкая улыбка. — Надо же. А со стороны это иногда выглядит почти как твоя навязчивость. Ровесник тихо усмехнулся. — Навязчивость — это когда не могут отпустить. Мы же, дорогая, просто развлекаемся с забавной птичкой. — Ты развлекаешься с таким усердием, будто боишься, что без этого тебе станет скучно с самим собой. — В Асгарде, — перебил лорд почти ласково, — тебе бы быстро объяснили разницу между развлечением и правом на присутствие. Не всякую диковинку пускают дальше порога. — Какая прелесть. А я уж было подумала, что у вас там хотя бы умеют отличать диковинку от… — Виолетта осеклась, а улыбка сползла с губ. Потому что за плечом лорда, там, где истончался край его круга и начиналась смазанная пестрота приёма, она увидела нечто, от чего заготовленная шпилька умерла на языке. Виолетта застонала вслух, прикрыв глаза ладонью. — Нет. Только не это. Оба Локи синхронно повернули головы, проследив за её взглядом. Внимание приёма уже начинало стягиваться туда, где Мальчик, Который Выжил, слишком быстро вёл за собой явно несчастную родственницу и через каждые несколько шагов оглядывался, будто боялся, что она передумает и уйдёт. Гарри говорил слишком быстро даже по виду: то показывал на башни замка, то на квиддичное поле, то зачем-то в небо, где как раз пролетала сова. Свободная рука мелькала в воздухе и тут же одёргивалась, будто он сам понимал, что выглядит глупо, но остановиться уже не мог. Он пытался за пять минут предъявить тёте весь Хогвартс целиком и доказать, что всё это правда: замок, мётлы, совы, шатры, люди в мантиях — и он сам, не сирота на чужом празднике, а мальчишка, у которого тоже есть семья. До Виолетты долетали только обрывки: «…там поле…», «…на мётлах, но там правила…», «…а совы правда письма носят…». Гарри почти спотыкался о собственные слова. Петунья Дурсль рядом держалась так, будто её привели не на праздник, а на эшафот: спина прямая, подбородок задран, сумочка стиснута обеими руками, как щит. Гордая поза человека, который до смерти боится и потому держится особенно несгибаемо. Поверх магловского костюма наспех наброшена бордовая мантия — и мантия, отметила Виолетта намётанным глазом, была непростая: по подолу шла добротная защитная вязь рун. Кто-то о ней позаботился. Но мантия мантией, а сама миссис Дурсль не отличила бы отложенное проклятие от насморка. И вот это уже было плохо. Потому что на лужайке, полной потомственных магов, женщина в магловской одежде — это даже не мишень. Это приглашение. Достаточно одного желающего поставить выскочку-полукровку и его магловскую родню на место — а таких здесь хватало, — чтобы вслед красиво одетой грязнокровке полетела пара отложенных сглазов. Споткнётся на ровном месте, опрокинет на себя бокал, разрыдается без причины посреди приёма — мелко, безобидно с виду, и страшно унизительно под щелчки колдокамер. И никто не докажет, чья работа. Виолетта приняла решение раньше, чем додумала мысль до конца. — Нам туда, — сказала она и двинулась, не дожидаясь согласия. — Неужели в тебе проснулась нежность к Поттеру, — протянул Локи-ровесник, неспешно пристраиваясь рядом, пока лорд Одинсон скользил следом с бокалом, неведомо когда успевшим вернуться в его руку. — Во мне проснулась брезгливость к тому, как тут травят беззащитных, — отозвалась она вполголоса. — Посмотри на миссис Дурсль. Она в костюме. Без палочки. И понятия не имеет, что половина этого шатра с удовольствием подвесит ей порчу просто от скуки. Лорд Одинсон чуть склонил голову, и его цепкий взгляд прошёлся по Петунье уже без всякой лени. — Какая ты, оказывается, заботливая, — заметил он. — Я расчётливая, — поправила Виолетта и перевела на его язык: — Если опозорят её, тень ляжет на Поттера. А Поттер мой однокурсник и… друг. И тень с него дотянется до Хогвартса. Разве нам нужен скандал в день отбора, который заберёт передовицы? — Прелестная цепочка, — одобрил лорд. — Почти моя школа. Они подошли, по пути раскланиваясь с другими гостями. Гарри обернулся на движение, и лицо его осветилось таким неподдельным облегчением, что Виолетте на секунду стало совестно за всё, что она о нём только что думала. — Ви! Локи! — выпалил он и тут же, спохватившись, повернулся к Петунье. — Тётя, это Виолетта. Ну… вы знакомы, да. Просто… это Ви. Он покраснел, запутался окончательно и поспешно ткнул взглядом в сторону Локи, будто хватался за следующую понятную опору. — А это Локи. Мы вместе тренируемся. А это его старший брат, он… Гарри посмотрел на лорда Одинсона, вспомнил, что вокруг стоят взрослые маги, журналисты и его тётя, которую он очень хотел не опозорить, и кивнул слишком резко. — Это лорд Одинсон, — выговорил Гарри, явно ненавидя каждый лишний титул. — Он… важный. Но с ним можно говорить. То есть он не… — Поттер бросил быстрый взгляд на ближайших аристократов и окончательно покраснел. — Не как они. — Исчерпывающая рекомендация, — пробормотал лорд. Виолетта мгновенно оценила расклад. Племянник, пылающий эмоциями и отчаянным желанием не ударить лицом в грязь перед единственной родной взрослой, которая вообще пришла. Тётя, не знающая, куда деть руки. Журналисты, готовые превратить любую неловкость в карикатуру на завтрашней полосе. И двое Локи, наслаждающихся катастрофой так откровенно, что хоть в рамку вставляй. Кто-то должен был спасать положение. Желающих, кроме неё, не наблюдалось. Виолетта шагнула вперёд, придушив острое желание удавить Поттера, а заодно и Локи в двух лицах прямо здесь, и заговорила ровно, с той безупречной светской гладкостью, которой её натаскивали разные учителя. — Миссис Дурсль, рада снова вас видеть. Лорд Одинсон, позвольте представить: миссис Петунья Дурсль, тётя мистера Гарри Поттера. Миссис Дурсль, перед вами лорд Одинсон, принц Скандинавского магического сообщества, и его младший брат, Локи Одинсон. Имена и титулы легли по местам, расставив всех по полочкам, и сам воздух как будто чуть упорядочился. Миссис Дурсль ухватилась за это, как за поручень. Помедлила, явно перебирая в голове, как полагается, — а потом сделала единственное, что умела, и протянула руку ладонью вбок, для простого, делового магловского рукопожатия. Жест в этом обществе шёлка и поклонов был такой неуместный, что кто-то из ближних гостей едва слышно потянул носом. Лорд Одинсон посмотрел на протянутую руку. И пожал её. Спокойно, без тени снисхождения, ровно с той естественностью, с какой ответил бы равному. Виолетта, пока внимание всех держалось на рукопожатии, чуть отступила, встав боком к миссис Дурсль. Палочка утонула в ладони, чтобы её не было видно, а плетения поиска незаметно скользнули по чужой одежде. Нашла почти сразу. Два отложенных сглаза, тонко подвешенных к подолу юбки, — не злых, мелких, из той породы, что срабатывает через час и заставляет жертву на ровном месте оскользнуться или зайтись неудержимой икотой. Кто-то уже постарался. Виолетта сняла оба так же тихо, как дышала, распустила, как два узелка, и поверх вплела свою защиту — неброскую, плотную, отводящую чужую недобрую волю мягко, без вспышек. Не самая сильная защита, но хоть какая-то. Всё это заняло несколько секунд. Петунья ничего не почувствовала — только пожала протянутую руку с явным облегчением человека, наконец-то столкнувшегося с понятным жестом среди всего этого балагана. — Миссис Дурсль, — произнёс лорд Одинсон. — Рад знакомству. Признаться, в этом сборище напудренных любезностей честное рукопожатие — приятная редкость. Петунья моргнула. Подозрительность на её лице дрогнула. — Я… — она запнулась. — Я не очень разбираюсь во всём этом, — она сделала короткий, скованный жест в сторону шатров, мантий, поклонов. — В ваших порядках. — И ничего не потеряли, — заверил он. — Большинство из них тоже не разбираются. Просто научились делать вид, — он чуть повёл рукой, приглашая её идти рядом, и непринуждённо, ненавязчиво двинулся вдоль края лужайки, уводя женщину от любопытных глаз и заодно от журналистов. — Вам, полагаю, всё это видится довольно странным. — Странным, — повторила Петунья, и в голосе прорезалась неожиданная горечь. — Мягко сказано, — она бросила взгляд на замок, темневший вдали башнями над озером, и лицо её затвердело. — Меня сюда однажды не взяли. Давно. Сказали, что я не подхожу, — подбородок поднялся ещё выше. — А теперь я стою тут в этой… накидке, и мой племянник собирается лезть в какой-то смертельный конкурс. Сказано было резко, почти враждебно, но Виолетта, шедшая чуть позади, расслышала под резкостью совсем другое. Старую, незажившую обиду. И страх. За мальчишку, который нёсся через лужайку и сиял, не понимая, во что ввязывается. Лорд Одинсон не стал ни утешать, ни возражать. Он чуть склонил голову, принимая её слова всерьёз. — Турнир переработали, — сказал он. — Добавили защиты больше, чем за всю его историю. Авроры нескольких стран, медики, страховочные контуры на каждом этапе. Но я не стану лгать вам, миссис Дурсль: безопасным он от этого не стал. Опасным конкурсом он быть не перестал. Иначе на него не сбегались бы смотреть со всего света. Петунья сжала губы и посмотрела на него почти с благодарностью — за то, что не врёт. — Впрочем, — добавил он, и в голосе зазвучала прохладная ирония, — вашему племяннику ещё предстоит сегодня пройти отборочный тур. Два испытания на сообразительность и хладнокровие, а в пятницу — выбор Кубка, — он взял лёгкую паузу. — Так что вполне возможно, тревожиться и не о чем. До участия ещё надо суметь добраться. За спинами старших Локи-ровесник, шедший рядом с Виолеттой, наклонился к Гарри и сообщил вполголоса, с убийственной любезностью: — Слышал, Поттер? Сообразительность. Тебе придётся срочно её где-нибудь раздобыть. К обеду. Успеешь? — Я справлюсь, — буркнул Гарри, краснея. — Героическая уверенность. Записываю в некролог заранее, чтобы не возиться потом. Виолетта устало прикрыла глаза. Поттер и Турнир — это была какая-то злая, неразрывная связь, тянувшаяся сквозь все петли. В прежних его волокли туда силой, и он упирался изо всех сил. А в этом — он лез сам. Не без страха, не без своей обычной упрямой бравады, но сам. И тащил за собой не столько Петунью, сколько невозможное доказательство: родной человек пришёл в его мир и разрешил ему выбрать. «Хоть петлю меняй, хоть не меняй. Поттер найдёт способ оказаться в этом проклятом Турнире. Только теперь он ещё и счастлив, потому что думает, что его наконец спросили. Надо будет потом узнать, зачем вообще полез». Где-то над лужайкой разнёсся усиленный магией голос распорядителя, приглашающего участников к столам регистрации, а гостей — занимать места на трибунах. Толпа колыхнулась. — Тётя Петунья, идём! Гарри снова потянул её за руку, но тут же спохватился и отпустил, будто вспомнил, что она ненавидит, когда её куда-то тащат. Плечи у него на миг едва заметно подобрались — ожидал окрика, машинально, по старой памяти. Но окрика не последовало, и Поттер заговорил ещё быстрее, словно боялся, что молчание сейчас передумает: — Там надо бумагу отдать. Только… ну, пока очередь небольшая. А потом ты на трибуны, да? Там всё видно. Почти всё. Если не всё, я потом расскажу. Он говорил быстро, сбивчиво, с тем отчаянным восторгом, с каким дети показывают взрослым рисунок и заранее боятся услышать: «потом». Миссис Дурсль помедлила, бросив последний неуверенный взгляд на лорда Одинсона. — Идите, — мягко сказал он. — И не сомневайтесь в своём решении. Вы дали мальчику то, что он просил, и право выбора. Это больше, чем делает для своих детей половина почтенных господ в этом шатре. Что-то в её плечах распрямилось. Петунья по-деловому кивнула и позволила Гарри увлечь себя к столам, где у несовершеннолетних принимали разрешения. А там Гарри обернулся как раз в тот миг, когда Петунья передавала чиновнику сложенный лист. Увидел бумагу в чужих руках, понял, что она правда подписала, правда пришла, правда не передумала, — и просиял так, что вспышки колдокамер почти померкли. — Спасибо! — вырвалось у него слишком громко. — Тётя Петунья, ты правда… спасибо. Он осёкся, будто только теперь вспомнил, где стоит и сколько вокруг камер. Уши у него покраснели. На лице ещё держалось это невозможное, почти детское счастье, но Поттер уже торопливо пытался согнать его в привычную угрюмую складку. — Я этого не забуду, — добавил он тише. И отвернулся первым, будто это было не благодарностью, а чем-то слишком личным, сказанным при посторонних. — А ведь он только что, сам того не зная, сделал её героиней утренних газет Англии, — заметил лорд вполголоса. — Магловская тётушка, передавшая Мальчику-Который-Выжил право рискнуть жизнью. Подпись, благодарность, красные уши. Пресса будет в восторге. — Особенно когда вспомнит, кто так галантно вывел её из-под камер, — заметила Виолетта, бросив на него хитрый взгляд. — Я не выношу, когда хорошему человеку неуютно среди чужих, — отозвался лорд ровно. — Это оскорбляет порядок вещей. И прежде чем ты припишешь мне внезапную доброту — нет. Женщина, которая вырастила Поттера и сегодня публично его благословила, стоит большего, чем простая любезность. Это вложение. Запомни разницу. — Я запомнила, — сказала Виолетта. И запомнила. Только не то, что он имел в виду. Их черёд подошёл следом. Лорд Одинсон сопроводил её к дальнему столу, где принимали разрешения, и положил перед чиновником сложенный лист — гербовую бумагу с тяжёлой сургучной печатью, при виде которой клерк подобрался и заметно заторопился. Колдокамеры тут же развернулись в их сторону: принц Скандинавии, лично заверяющий участие своей воспитанницы, — кадр не хуже вчерашнего. Локи опустил ладони ей на плечи. Жест вышел безупречно опекунский — тёплый, отеческий, ровно тот, что разойдётся по передовицам как образец трогательной заботы. — Постарайся, дорогая, — произнёс он, и голос звучал именно так, как полагалось звучать заботливому покровителю. — Я понимаю, испытание может застать врасплох кого-то твоего возраста. Возраст — коварная штука. Но я верю, что ты соберёшься и не ударишь в грязь лицом. Перевод Виолетта считала мгновенно, и он был куда менее ласков. «Ты, взрослая женщина, сейчас будешь биться головой о препятствие, которое я собрал лично и любовно — так, чтобы тебе пришлось вспомнить, кто из нас двоих учитель. Опозоришься на детском отборе — будет особенно смешно». Она подняла на него глаза с правильной долей смущения, опустила ресницы — кадр для камер получался идеальный, благодарная воспитанница перед мудрым опекуном. — Я вас не подведу, милорд, — сказала она нежно. — Постараюсь оправдать ваше доверие сполна. «Я тебя поняла, дорогой. И когда я пройду твою милую ловушку, ты подавишься этой своей улыбкой. С наилучшими пожеланиями». Что-то в глубине его глаз дрогнуло — он услышал, и услышанное ему понравилось. Пальцы на её плечах сжались на миг чуть крепче положенного, почти неощутимо, и отпустили. — Вот и умница, — сказал он вслух, для зрителей. И, наклонившись к самому уху, едва слышно добавил, уже без всякой публичной патоки, своим настоящим, тихим и ехидным голосом: — Удиви меня. Он развернулся к камерам, обронил журналистам короткую любезность, не дав вцепиться, и пошёл к трибунам — лорд Одинсон, безупречный и недосягаемый. «Интересно, если я покажу ему вслед неприличный жест пальцами, то не получится ли этот кадр лучше всей разыгранной сцены?» Локи-ровесник задержался на шаг. — Не геройствуй сверх меры, — посоветовал он, засунув руки в карманы и оглядывая поле с ленивым превосходством. — Старшему брату будет скучно собирать тебя по частям, а мне — слушать, как он ворчит, — уголок его рта дёрнулся. — Удачи, дорогая. Постарайся хотя бы прийти не последней. — Иди уже, — отозвалась она. Он усмехнулся, коротко, совершенно по-своему, и зашагал к трибунам вслед за старшим — две фигуры в чёрном, расходящиеся в толпе и неотличимо одинаковые в развороте плеч. Виолетта осталась одна. И вот теперь, когда некому стало разыгрывать спектакль и не для кого держать маску, внутри сделалось пусто и ясно, как всегда перед делом. Она направилась к шатру, куда тянулась пёстрая, нервная цепочка из британцев, французов, северян. Квиддичное поле перед ними стояло непривычно пустым и голым. Лабиринта не было. Зато трава под ногами едва заметно светилась: по ней, уходя вглубь земли, тянулись цепочки рун, тонкие, плотные, выверенные до последнего завитка. Она опустила взгляд и, пока шла, прочла ближние. Лабиринт никуда не делся. Его свернули и утопили в подпространстве — целиком, со всеми стенами и ловушками, аккуратно сложили под полем, как складывают шатёр до следующего раза, чтобы освободить площадку под сегодняшний отбор. Изящно. И, скорей всего, дорого. А ещё с прицелом на будущее. Рукам, которые это плели, она мысленно отдала должное. Над освобождённым полем по одну сторону от центра маги уже устанавливали двери. Десятки дверей — дверные полотна и рамы вокруг них. Она усмехнулась краем губ. Локи. Его почерк. Его любовь к выбору, который только притворяется выбором. «Ну здравствуй, ловушка. Посмотрим, кто кого». Виолетта шагнула в шатёр участников.