Глава 82. Безоружна

Распорядитель, высокий волшебник с мощным голосом и нашивкой Отдела магических игр на груди, коснулся палочкой горла. И его слова зазвучали уверенно, как будто он произносил их уже сотни раз:   — Уважаемые участники, испытание первое. При себе у каждого из вас сейчас палочка и собственная голова. Ничего сверх этого брать с собой на поле не разрешается. Дверь не пропустит. А за ней вас ждёт площадка под защитным куполом. Задача проста: добраться через дверь до помоста на противоположном её краю. В вашем распоряжении пятнадцать минут. Кто не уложится, того снимают с поля и провожают пить какао. Кто справится — переходит во второй тур.   Виолетта про себя отдала должное формулировкам. Какао полагалось не за неудачу как таковую, а чтобы ребёнок, проигравший на глазах у полных трибун, не разрыдался при иностранных гостях. Дипломатично и со вкусом, скорее всего успокоительного зелья.   Она оглядела шеренгу. Несколько десятков человек, первая группа: кто-то едва переступил тринадцать, кто-то был уже почти выпускником, пёстрые мантии, медальоны-переводчики на груди у самых юных. Поверх всей этой разноголосицы застыло общее выражение: попеременно отчаянная бравада и подступающая дурнота. Ближе всех стоял Поляков, собранный и хмурый, как перед годовым экзаменом. Виолетта мимоходом отметила, что соседство удачное: рядом по крайней мере не паникёр.   — Готовы? — распорядитель обвёл их последним взглядом. — Тогда по одному в дверь. Не толпитесь, места хватит всем. Удачи.   Дверь стояла у самого выхода из шатра. На вид — самая обыкновенная: тёмное дерево, потёртая медная ручка, ни узора, ни намёка на узор. Безупречная простота. Теперь она точно была уверена, что здесь приложил руку Локи, любящий скрывать за такими образами настоящую гадость.   Виолетта перехватила палочку, взялась за прохладную ручку и толкнула.   Шатёр остался за спиной. Она шагнула в проём, и в ту же секунду мир сменился целиком.   «Забавно. Чётки, заколки, сквозные карманы, а главное, броню дверь не посчитала за артефакты, да? То есть в спящем состоянии их, выходит, протащить можно».   Виолетта вышла на поле для квиддича, где-то ближе к середине, судя по трибунам. За плечом у неё была уже совсем другая дверь, из которой она шагнула. Резная, тёмная, с вырезанными по полотну и раме языками пламени. Забавный фокус со свёрнутым пространством и порталом.   Над притолокой она заметила колдокамеру. Маленькую, отполированную, нацеленную точно на проём. Виолетта скользнула по ней взглядом и отвела глаза, не подав виду. Где одна, там и тридцать. Их снимали.   А потом она увидела поле.   Под прозрачным куполом, накрывшим левую половину поля для квиддича, в воздухе стояли двери. Десятки дверей, поодиночке и вразброс, словно кто-то вынул их из тридцати разных домов и забыл вернуть на место. Тёмные и светлые, гладкие и резные, окованные железом и облупленные. На каждой свой рисунок: где птицы, где волна, где солнце, где всё те же языки огня. И между ними металась первая группа.   Купол глушил звук с трибун начисто. Виолетта знала, что там, снаружи, гудит и развлекается полный стадион, но сюда не долетало ни шороха, а потому зрелище выходило особенно странным: дети бегали, шарахались, отбивались, ругались, но со стороны трибун — тишина.   Один мальчишка рванул дверь с нарисованной волной, и его окатило водой с ног до головы, чуть не сбив. Он отшатнулся, нырнул в соседний проём и тут же вынырнул из третьей двери на другом конце поля, ничуть не суше. Девочка в шармбатонской форме ставила щит за щитом против стайки серых птиц, и чем яростнее она хлестала заклинаниями, тем гуще они на неё сыпались.   Виолетта отступила на шаг в сторону, встала рядом с собственной дверью и решила сперва понаблюдать.   Минуту она просто считывала рисунок происходящего. И он ей не нравился своей простотой. Все двери возвращали обратно. Кто бы куда ни шагнул, через миг его выбрасывало из другого полотна, и участник снова оказывался на поле, мокрый, исклёванный или со льдом на одеждах, но никуда не продвинувшийся. Помост на дальнем краю площадки оставался пуст. За прошедшие минуты к нему пока не вышел никто.   И ещё одно. Те, кто отбивался отчаяннее всех, получали сильнее всех. Девочку с птицами уже почти погребло под крыльями. А долговязый парень, который просто, зажмурившись, отвёл от себя залп снега и пошёл дальше, отделался куда легче, хотя тоже вернулся ни с чем.   Мимо неё пронёсся Люсьен.   Он распахнул с разбегу её дверь, с тем восторженным напором, с каким бросаются в драку мальчишки, уверенные в собственном бессмертии, и в тот же миг из проёма плеснуло огнём. Люсьен взмахнул палочкой, поставил щит, продавил пламя плечом и исчез внутри. Спустя секунду его выбросило из дальней двери, и он, не теряя куража, кинулся к следующей.   Виолетта проводила его взглядом и, ещё толком не додумав мысль, протянула руку к проёму, в котором затухало угасающее пламя, пока закрывалась сама дверь.   Жар почти не ощущался. Огонь лизнул кожу тёплой волной, не горячее каминной, хотя на вид полыхал так, что впору отскочить. Она подержала ладонь в этом тепле и убрала.   «Вот, значит, как».   Урон был настоящий, но отмеренный с аптекарской точностью. Достаточно, чтобы напугать, чтобы тело само вскинулось защищаться. И недостаточно, чтобы причинить настоящий вред. Ловушка кормилась страхом, а не пламенем. Чем сильнее ты отбивался, тем сильнее тебя било в ответ и тем вернее заворачивало обратно.   Узнаваемая рука. Она почти услышала ленивый голос над ухом: «Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь не дёргаться».   Виолетта обернулась к своей двери и принялась за неё всерьёз. Под резными языками пламени, если приглядеться, дерево было покрыто рунами, мелкими, плотно сцепленными, уведёнными вглубь полотна, чтобы случайный глаз принял их за прожилки. Она прошлась по ним пальцем, вслушалась в шёпот, нашла ключевой узел и осторожно коснулась магией.   Отклик пришёл сразу. Двери откликались друг другу, все разом, спутанной живой сетью, и узор этой связи менялся каждые несколько секунд, перетасовываясь заново, без всякой закономерности, какую можно было бы поймать. Сейчас её дверь вела вон к той, через миг к другой, ещё через миг к третьей.   Значит, искать единственно верную дверь бессмысленно. Её попросту нет. Любая дверь вела к любой, и весь фокус был не в том, в какую войти.   А в том, как именно.   Виолетта проверила догадку прежде, чем успела ей слишком обрадоваться. Создала на себя знакомую огнезащиту, толкнула дверь и, игнорируя пламя, заглянула по другую сторону. Сквозь проём проступило поле и ещё одна дверь, ближняя, с нарисованным солнцем. Значит, активировался переход.   Она отступила, и вид исчез. Закрыла дверь. Оглядела других детей.   Огнезащита. Щит. Любая броня, выставленная для защиты, читалась рунами как сопротивление и отправляла по кругу. Поле проверяло не умение защититься. Поле проверяло, хватит ли тебе духу не защищаться вовсе.   Глупо. Противоестественно. Ровно поэтому здесь и буксовали уже двадцать пять человек: инстинкт вопил поднять щит, а правильным ответом было опустить руки.   Виолетта сняла с себя огнезащиту. А затем, помедлив ровно настолько, чтобы оценить иронию собственного жеста, вложила палочку в наруч на предплечье.   Обманчиво безоружна. Столь же обманчиво открыта.   Она положила ладонь на дверь, выдохнула и толкнула. Пламя плеснуло навстречу, и на этот раз она ничего не сделала, чтобы его остановить. Просто шагнула внутрь, через горячую волну, не вздрогнув и не отшатнувшись, как проходят сквозь занавес.   Огонь облизнул её и отпустил.   За порогом было поле. Но не ближняя дверь и не круг, а ровный травяной разбег и помост на дальнем краю, возле которого собралась небольшая горстка справившихся. Виолетта насчитала пятерых. Шестой как раз вываливался из соседней двери, мокрый и злой. Звук вернулся разом, едва она переступила невидимую границу: гул трибун, дробный хохот, чей-то усиленный магией голос, тараторящий без передышки где-то наверху. Бэгмен, надо думать, дорвался до публики и теперь не выпустит её до вечера. Здесь купол уже не доставал.   Поляков стоял с краю, заметный издалека. С него текло. Боевая укороченная мантия облепила плечи, тёмные волосы прилипли ко лбу, и весь он имел вид человека, которого только что окунули в озеро, не спросив согласия.   — Вода, — процедил он вместо приветствия, когда она подошла. — Целый поток из дверей. Волной. Не советую.   И напоминал он при этом промокшего кота.   — Мои соболезнования, — отозвалась Виолетта. — А я-то думала, ты у нас собранный.   — Я собранный. Просто мокрый. Это разные вещи.   — Правда? А ты не пробовал просто высушиться? — невинно спросила она.   Александр застыл, мрачно посмотрел на неё и медленно использовал на себе какую-то разновидность высушивающего заклинания. Виолетта тактично не стала ёрничать.   Рядом Седрик Диггори охлопывал ладонью макушку, наклонив голову набок, и из его волос на траву сыпался песок. Он морщился, но беззлобно, как человек, давно привыкший выбираться из любых передряг с улыбкой на лице.   — А мне выпала пустыня, — пожаловался он, выпрямляясь и отплёвываясь. — Открываю дверь, а оттуда песчаная буря. До сих пор песок на зубах хрустит, — он смерил её дружелюбным, цепким взглядом и вдруг повёл носом. — Морроу, а от тебя палёным несёт.   Виолетта скосила глаза на собственный рукав. Драконья кожа была цела, только у самого локтя темнело крошечное пятнышко копоти. Видно, зацепился и истлел какой-то сор, налипший на броню в проёме.   — У меня был огонь, видимо, где-то подпалило, — она повела плечом. — Брови-то у меня хоть на месте?   — На месте, — заверил Седрик с полной серьёзностью. — Я первым делом проверил. И, между прочим, идут тебе.   — Спи спокойно, Диггори. Чжоу я не передам.   Он засмеялся, ничуть не смутившись, и Виолетта мысленно отметила, что злиться на него попросту не за что. Седрик был из той редкой породы, у которой обаяние не служило прикрытием для чего-нибудь похуже. Просто свет, без второго дна.   Народ на траве медленно прибывал. Двери выпускали по одному, с долгими промежутками, и каждый новый выходил с собственным трофеем: кого-то обсыпало снегом, кто-то отряхивал с плеч налипшие серые перья, одна девочка вышла, отчаянно дуя на покрасневшие пальцы. Виолетта поглядывала на купол и считала про себя. Пока из первой группы к помосту пробилась едва ли треть.   — Да-а-а! — донеслось от ближней двери.   Люсьен вылетел на траву, запыхавшийся и сияющий, будто не из ловушки выбрался, а с праздника. По щеке и подбородку у него тянулись свежие царапины, какие оставляют когтистые лапки. Левую бровь рассекало надвое.   — Видели? — выпалил он, подлетая и хлопая Седрика и Александра по плечам. — Птицы! Целая туча! Я думал, отобьюсь, а их всё больше, всё больше, как будто я их сам зову. Кошмар. Прекрасный кошмар, — он коснулся щеки, поглядел на испачканные кровью пальцы и сморщился.   — Ты выглядишь так, будто тебя кошка не доела, — фыркнул Диггори.   — Очень похоже, — согласилась Виолетта. Она оглядела царапины, прикинула глубину. Ничего страшного, простая ссадина. — Хочешь, уберу? Будешь не таким потрёпанным.   Люсьен распахнул глаза.   — Ты умеешь лечить? Прямо так, сразу? — восторг в его голосе был такой искренний, что почти неловко было слушать. — Да ты чудо! Конечно хочу! Только можно ли?   — Запрет не объявляли, значит, можно.   Виолетта вынула палочку и провела кончиком вдоль царапин. Кожа стянулась, кровь обратилась в пепел, чтобы никто ею не воспользовался, и на щеках не осталось ни следа.   — Супер! — выдохнул Люсьен, ощупывая лицо. — Виолетта, ты настоящая волшебница. Слушай, давай дружить? До конца дней. Я серьёзно. Я редко такое говорю, но тебе — серьёзно.   Виолетта устало посмотрела на него, как смотрел бы взрослый на болтливого ребёнка. Она забыла, начисто забыла, что над полем висит полотно и что её лицо в этот самый миг занимает полтрибуны в натуральную величину.   Люсьен осёкся. Взгляд его дёрнулся вверх, к экрану, потом обратно к ней, и улыбка медленно сползла.   — Я переигрываю, да? — спросил он упавшим голосом.   Виолетта сухо кивнула.   Секунду они смотрели друг на друга. Потом Седрик не выдержал первым, за ним Поляков, и через миг хохотали уже все, кто стоял на траве, и Люсьен громче всех, схватившись за свежезалеченную щёку.   Только теперь Виолетта подняла голову и как следует разглядела экран. Огромное полотно над куполом показывало то одну дверь, то другую, переключаясь по чьей-то невидимой воле, и она сообразила, что картинку гонят колдокамеры над притолоками. Те самые, что она приметила внутри. Всё поле, каждый чих и каждый позор — всё это шло прямой трансляцией на полный стадион.    Первый этап догорал. Двери выпустили последних, и распорядитель объявил, усиленным голосом перекрыв трибуны, что для них отбор переходит во вторую часть. Гарри вышел чуть ли не самым последним, и волосы у него стояли дыбом, наэлектризованные так, что потрескивали. Вид при этом он имел совершенно счастливый. Заметив её, он замахал рукой через всё поле. Рядом с ним переминались близнецы Уизли, одинаково встрёпанные, и Анджелина Джонсон, придирчиво выбиравшая из косы застрявшее перо.   — Поттер, ты светишься! — гаркнул один из близнецов на всё поле. — Не вздумай гаснуть, тебе идёт!   Распорядитель снова поднял палочку к горлу и произнёс:   — Прошедшие первый этап, ко мне на середину! Стройтесь в шеренгу, лицом к трибунам.   Виолетта переглянулась с Поляковым. Десятка два уцелевших потянулись на середину поля, к правой его половине. Тут купола не было, и поле дышало во всю ширь, открытое небу и трибунам. На свежей траве уже выросла полоса препятствий. Бревно над ямой, набитой чем-то мягким на вид. Сетка верёвочных канатов, через которую следовало проползти. Ряд парящих в воздухе обручей разного размера. Подъём по наклонной доске, скользкой даже издали. Стена с зацепами, потом плоский разбег. И финишная черта у дальнего бортика.   Полоса как полоса. Магловская, по сути, без единого следа магии. Ни боевых манекенов, ни рунных ловушек, ни иллюзий. Виолетта посмотрела ещё раз, и под рёбрами кольнуло. Отсутствие магии в этом месте, на этом турнире, когда в создании участвовал Локи, означало только одно — весь смак спрятали в другое место.   Над полем загремел голос Бэгмена, восторженный до неприличия:   — Ну что, дорогие зрители, переводим дыхание! Двадцать один смельчак из первой группы! Двадцать один! А первая дверь только что впустила вторую группу, и у них всё впереди! А наши герои, наши умники, наши счастливчики уже строятся для второго раунда. Полоса препятствий, друзья мои! Чистая, без магии, как в старые добрые! Десять минут, и ни секундой больше!   За его голосом из вип-ложи доносился ровный гул, обрывки иностранной речи, женский смех, чей-то спор о ставках. Слов было не разобрать, но интонации читались отчётливо, и Виолетта мимоходом отметила, что на этот раз добавили давление зрителей. Внутри купола звук резали под корень, а здесь оставили в подарок. Чтобы было слышно, как над тобой смеются.   — Уважаемые участники! — распорядитель обвёл шеренгу взглядом. Помощник тем временем обходил строй с холщовым мешком. — Перед последним рывком небольшое испытание на стойкость. Мастера зельеварения подготовили для вас три состава. Каждый из вас сейчас вытянет флакон. Какой достанется — тот и выпьете. Честный жребий. Опасности нет, состав безвреден, ручаемся.   Помощник остановился перед Виолеттой и встряхнул мешок. Внутри глухо стукнулось стекло. Она запустила руку и вытянула первый попавшийся флакон. Но уже когда начала вытаскивать наружу, он выскользнул, потому что его вытолкнул другой.   «Локи… Ну, конечно», — вспыхнула раздражённая мысль.   Она на миг замерла, но под взглядами невозмутимо вытащила руку из мешка. Её флакон ничем не отличался от других в руках участников: прозрачное стекло, прозрачная жидкость. Сургуч с гербовой печатью на красном диске был на месте. По виду во флаконе — вода. По цене вопроса — что угодно.   Гарри, стоявший через два человека от неё, скорчил гримасу и беззвучно показал ей свой флакон, словно демонстрировал лягушку. Виолетта тихонько фыркнула.   — Что вытянула? — вполголоса спросил Поляков, разглядывая собственный флакон на просвет.   — Понятия не имею, — честно ответила Виолетта. — В том, видимо, и веселье.   «Что же ты мне подсунул?»   — Вам нужно выпить зелье, — продолжал распорядитель, — и по сигналу пройти полосу до конца. За финишем каждого ждёт именной жетон участника. Деревянный, с вашим именем. Его и надлежит в пятницу бросить в Кубок. Без жетона к Кубку не подойти, так что советую дойти, — он выдержал паузу, явно отрепетированную. — Готовы? Печать снять. По моей команде — выпить.   Виолетта подцепила ногтем восковую пробку. Вокруг защёлкали, зашуршали, кто-то нервно хихикнул.   — Пьём!   Она запрокинула флакон. Жидкость оказалась густой и безвкусной, скользнула по горлу прохладным комком и легла в желудке ровным, обманчиво спокойным грузом. Ничего. Совсем ничего. Безвкусно. Ни холодно, ни горячо. Чуть скользкое послевкусие, и больше ничего.   И это особо напрягало.   — А теперь, дорогие участники, — пророкотал Бэгмен, — у вас целая минута на то, чтобы попрощаться со своими нервами! Минута до старта, начинаем отсчёт!   Виолетта поморщилась. Минута на нервы. На самом деле, разумеется, минута на то, чтобы зелье взялось за тело.   Она оказалась права через сорок секунд.   В пальцах сначала повело едва уловимой тяжестью, как после долгого сна на руке. Потом тяжесть взобралась к запястью, к локтю, и Виолетта попыталась согнуть руку, чтобы проверить. Рука согнулась, но с задержкой, словно прошла через клей. Через ещё десять секунд она не согнулась вовсе.   — Старт!   Раздался гонг.   Поле взорвалось.   Кто-то рванул вперёд так, будто ему в спину дунули свежим ветром: длинноногий парень с Пуффендуя пронёсся мимо бревна на полной скорости, не успел затормозить, влетел в сетку и проломил её собственным разогнавшимся телом, кубарем покатился дальше и упёрся в стену с зацепами. С другой стороны кто-то двигался, как ленивец, увязший в смоле, — поднял ногу, опустил, перетащил вторую, снова поднял первую, и каждый шаг давался ему так трудно, словно он шёл по дну озера. Третий встал на бревне, потерял равновесие, плюхнулся в яму и долго возился, пытаясь оттуда выбраться. Полоса наполнилась беспорядочным движением, в котором ни одно тело не подчинялось своему хозяину так, как тот рассчитывал.   — Вы только посмотрите! Жидкий хаос и жидкая лень уже захватили наших участников! — весело объявил Бэгмен под смешки трибун.   А вот Виолетта стояла.   Сперва она ещё дышала полной грудью. Потом грудная клетка сжалась мягко, без боли, и дыхание сделалось плоским, как из-под одеяла. Затем она перестала чувствовать собственные пальцы. После чего окаменело лицо. К середине первой минуты она была статуей с открытыми глазами посреди шумной поляны, и слышала всё: гонг, смех, рык Бэгмена, треск ломающейся сетки, ругань на трёх языках вперемешку.   — О-о-о, — заголосил Бэгмен наверху, — а у нас, кажется, есть статуи! Семь… нет, восемь! Восемь окаменевших красавцев! Это, дорогие зрители, очень редкий и очень неприятный момент — жидкий камень собственной персоной! Не пугайтесь, нашим участникам ничего не угрожает, только двигаться сейчас они не могут.   Виолетта стояла. Глаза — единственное, что оставалось ей послушно, — скользили по полосе. Мимо пробежал черноволосый дурмстранговец и зашёлся хохотом неизвестно над чем. Застрявший в обручах коротышка с Когтеврана сосредоточенно пытался перевернуться на спину, но его движения были такие медленные, что он и в самом деле выглядел ленивцем, перекатывающимся с бока на бок. Оставаясь в стороне, организаторы взмахами палочек быстро чинили повреждённые конструкции полосы препятствий, вытаскивали и возвращали в начало тех, кто мог сильно навредить себе, упав лицом в грязь или запутавшись в сетях.   Рядом краем глаза она видела таких же окаменевших, как и она.   И это окаменение, эта невозможность шевельнуться, чтобы даже почесать нос, который в этот самый миг начал чесаться — всё это холодом прошлось по позвоночнику. Виолетта поймала себя на мысли, что если бы не зелье, то её дыхание сейчас бы сбилось. Руки так и хотелось протянуть к шрамам на левой руке, чтобы коснуться и успокоиться — и не получалось.   В голове тоненько, противно затикало.   Мир поплыл. Звуки стали невнятными.   Было лишь тиканье.   Шестая петля. Стол. Ремни. Голоса над ней, спокойно обсуждающие, что попробовать дальше, как у людей, которым предстоит вскрыть посылку. Её тело, которое не слушается, потому что давно перестало быть её.   Тиканье в голове набирало ход, вспышками бросало ей моменты бессилия, и где-то на самом дне заворочалась Сорока — забилась, затрещала, рванулась перехватить управление, спасти их обеих единственным способом, какой знала: рвануть, ударить, сломать.   «Прекрати», — приказала себе и птице Виолетта.   Но вмешательство птицы помогло хоть немного нащупать землю под ногами. Она сосредоточилась на том, как флакончик оказался в её руках. А следом вспомнила голос Локи:   «Вот и проверим, насколько внимательно ты меня слушала».   Ощущение других петель погасло, словно их задули. Звук стал возвращаться, как и краски мира. Но в её памяти проступил вчерашний вечер и разговор в саду. Утренний колкий завтрак. Рука на её плече для камер. «Удиви меня». Всё одно к одному. Всё одно за другим, отмеренное в правильной последовательности.   Зелье.   Жеребьёвка была честной ровно настолько, чтобы пройти проверку у Гильдии. А тому, кто знал её магию, ничего не стоило подстроить так, чтобы из всех флаконов она вытащила именно этот. А если бы не вытащила, флакон сам бы навязался. Зелье, отнявшее у неё палочку. Зелье, отнявшее у неё тело и оставившее ей ровно то, на чём он всё время учил её стоять. Воля. Стихии. Магию, которая живёт не в дереве, а в человеке. Тело, которое и есть её главный инструмент, если только перестать прятаться за костыль.   «Хорошо. Раз так, проверим».   Уже три минуты ушло. Бэгмен наверху уверял публику, что окаменевшие непременно справятся, ставки на их выход принимаются вон в той ложе, и обещал, что зрелище того стоит.   Виолетта отогнала бесполезные мысли. Голову очистила до пустого листа, как учил Дамблдор. И начала с того, что ей могло пригодиться, когда враг — проник в само тело.   Магия. И не просто магия. Потому что она не знала беспалочковых заклинаний, способных вывести зелье из организма. А раз уж это был экзамен по урокам Локи, то ответ здесь один.   Стихии.   Жизнь. Тогда, в мастерской, она, имея пример, пробудила её через дыхание, через стук сердца, через тепло своего собственного тела, которое само по себе уже было энергией.   Сейчас сердце стучало под камнем, но стучало. Дыхание ходило мелко, но ходило. Виолетта вслушалась в этот тонкий упрямый пульс и нащупала его — ту самую жилку, ту самую, послушную, готовую отозваться. Жизнь была на месте.   «Но она здесь не поможет, — мысленно напомнила она себе. — Здесь нужны другие стихии против камня, а значит, крепкой земли. Вода… Но Вода точит медленно. А вот Огонь может Камень взорвать или расплавить».   Огонь — это эмоции, чувства, как она поняла по словам Локи.   С чем-чем, а с этим у неё проблем не было никогда.   Только она всю жизнь — все девять жизней — давила их в себе насмерть. Окклюменция, которая была её главной бронёй, её способом оставаться в себе под всеми испытаниями, что бросал ей мир. Щиты на сознании держали её злость взаперти, а язык за зубами каждую минуту каждой петли.   Даже летом, когда перерабатывала ментальную защиту, она всё равно сковывала себя уже волей. Без контроля её темперамент, накопленный в девяти жизнях, разнёс бы её саму вдребезги. Поэтому она всегда гасила. Гасила раздражение. Ненависть. Желание ответить, ударить, плюнуть в гладкое лицо чистокровных, сравнивающих её с грязью. Гасила, гасила, гасила — потому что в её положении нельзя было иначе.   Сейчас она впервые за многие годы собиралась сделать прямо противоположное.   Снять окклюменцию.   Иначе вновь рефлекторно начнёт гасить себя.   Решиться на это было сложно. Но у неё не было времени на выработку другого плана. А проигрывать Локи она точно не собиралась.   Виолетта неспешно начала снимать щиты с сознания, как медленно открывают плотину, потому что слишком резко — захлестнёт. И, направив размышления к тому, что всегда таилось на дне её сути, отпустила себя. Запретила себе сдерживаться.   Развлекающийся за её счёт Локи. Ублюдки в магловской форме, разрушающие выстраданный мир, чтобы заполучить магов в свои лаборатории. Блишвик и его отношение к ней как к грязи под ногами. Брезгливый прищур Нотта, как смотрят на пятно на скатерти. Голоса в шестой петле, обсуждающие влияние времени на её тело. Беллатриса, нараспев читающая ей лекции о крови. Лица всех чистокровных, которые мешали её с грязью — лица, которые она запретила себе ненавидеть в этом круге, потому что они ещё ничего не сделали, потому что они формально невиновны, потому что злиться на людей за то, что они только собираются сотворить, — это нечестно, это неспортивно, это не по-взрослому.   Злость пришла не острая, не вспыхнувшая на пустом месте, а тяжёлая, осевшая, копившаяся годами и потому особенно сытная. Она шла толщами, слой за слоем.   «Какого чёрта».   С каких пор её должно заботить, удобно ли её ненависть устроилась в чужих рамках? С каких пор она обязана быть кроткой, щадить тех, кого помнит палачами, только потому что они ещё не успели запачкать свои руки? С каких пор её собственная ярость — её, выстраданная, заслуженная, законная — должна была сидеть в клетке и не отсвечивать?   А ведь некоторые из них, в эту самую минуту наверняка сидели на трибунах и ехидничали. Грязнокровка, выбившаяся в выскочки, посмевшая встать рядом с принцем, влипла. Приятно и поучительно.   — Не повезло девочке, — донеслось с трибун, ясное и сочное, чьё-то праздное замечание, обронённое словно мимоходом. — Бывает.   Внутри Виолетты что-то лопнуло.   Гнев забурлил обжигающей волной, и она с готовностью плеснула в него магией. Получилось наоборот. Гнев поглотил магию. И вот тогда она ощутила жар, текущий по энергетическим каналам. Это не было светлое пламя, согревающее ладони. То, что поднялось в ней снизу вверх, было сжигающим, ненавидящим, многолетним, тёмным, кровавым. Огонь, скопленный по углям в каждой петле и ни разу не выпущенный наружу. Топливо, которого хватило бы на десять таких полей.   Она дала ему течь, продолжая питать магией.   Внутри грудной клетки, под камнем, яростно запел феникс. Та самая жилка её магии, что отзывалась на палочку, на стихию, на её собственное имя, — пела не колыбельную и не утреннюю песню. Пела бой. А рядом с фениксом, угрожающе трещала Сорока.   Магия и пламя растекались по телу, выжигая и высушивая что-то крепкое, вцепившееся в мышцы и нервы.   И в самых кончиках пальцев, тех самых, которые не чувствовались секунды назад, проступило тепло.   Сначала едва заметное, как у человека, согревшегося в тёплой комнате. Потом сильнее. По коже пальцев, под камнем зелья, побежали первые пурпурные язычки — её фиолетовая магия, окрашенная пролитой в циклах её кровью. Не яркие вспышки, скорее первые искры в очаге. Они лизнули фаланги, перетекли на ладонь, и Виолетта, охваченная неподвижностью тела, с глубоким, медленным удовлетворением шевельнула пальцами.   И сжала кулак.   Пурпурное пламя обхватило его целиком.   «Да пошли вы все».  

***

  С трибун представление выходило презабавнейшее.   Поле, расчерченное под игрушечную полосу препятствий, наполнилось беспорядочным движением. Локи в облике лорда Одинсона устроился в не самом удобном кресле в ложе для преподавателей и важных гостей. В его руках застыл бокал, а взгляд считал статуи. Восемь. Восьмая стояла ровно по центру шеренги, в чёрной драконьей броне, с открытыми глазами и каменным лицом.   На дальней трибуне, в центральном секторе, лениво сидел в кресле его двойник в облике студента, напитанный магией для материализации, и видел всё то же самое с другой стороны, едко комментируя под хохот студентов.   Глаза в двух местах разом — нужно лишь не забывать, чьим телом сейчас разговариваешь. Удобно, и высокая энергетическая цена стоила свеч.   Вокруг него в ложе зашевелились.   — Ох, лорд Одинсон, — раздалось у его плеча, и тон был сочувственный ровно настолько, чтобы под ним прощупывалось остриё. — Какая досада. Какая, право, досада.   — Что именно? — Локи обернулся к нему ровно вполоборота, изучая, кто решил привлечь его внимание.   Француз. Тибо де Бовуар, представитель Шармбатона — лоск, безупречные манжеты, манера человека, который всю жизнь говорит чужими словами, но с тем особенным удовольствием, какое испытывают, повторяя именно неприятное.   — Помилуйте. Ваша воспитанница. Так блестяще прошла первый этап. И на тебе — едва пригубила, и обратилась в статую. Жидкий камень — это, простите за прямоту, почти приговор. Бывает.   Француз развёл руками с профессиональным соболезнованием.   — Бывает, — согласился Локи бесцветно.   — Особенно, — добавил де Бовуар чуть тише, наклоняясь к нему доверительно, — после такого впечатляющего интервью. Признаюсь, я перечёл его трижды. «Одна против трёх» — формулировка, которая запомнится надолго. Тем досаднее, что не сложилось. Ну ничего, ваш Хогвартс выставит ещё кого-нибудь, я уверен. Школа крепкая, традиции опять же.   Локи выдержал крохотную паузу.   — Вы беспокоитесь о жидком камне, лорд де Бовуар. Я беспокоюсь о вещах покрупнее.   Француз моргнул, привычно подобрался, чтобы продолжить любезность, — и не нашёл слов. Это было хорошо.   — Лорд Одинсон.   Этот голос он узнал не оборачиваясь. Шёлковый, ровный, выверенно дружелюбный. Нотт.   — Я заглянул выразить участие, — Нотт остановился возле, в полшаге, как полагалось. — Жидкий камень для ученика — испытание не для слабых нервов. И уж точно не для четвёртого курса. Признаюсь, я бы на вашем месте, пожалуй, не дал бы согласия. Слишком ответственное мероприятие.   — Моя воспитанница выразила желание участвовать, — Локи коротко наклонил голову. — Я его одобрил. На этом мои полномочия в этом вопросе исчерпаны.   — Безусловно, — тот улыбнулся тонкой улыбкой. — Я лишь о том, что иные опекуны в подобных случаях, я слышал, выбирают вмешаться. Знаете, как бывает. Девочка ещё мала, руке не повезло, чужие законы, чужой регламент. Кто бы упрекнул вас за заботу.   «Ловко», — отметил он без особенного удивления. Нотт предлагал ему, заботливо и публично, сделать одно из двух: или признать, что он не в состоянии защитить воспитанницу — опека без власти, красивый жест и не более, — или заявиться на поле и снять её самому, превратив её в маленькую плачущую девочку у всех на глазах.   — Благодарю за заботу, — отозвался Локи, и голос у него был тёплый, как нагретый клинок. — Трогательно с вашей стороны, лорд Нотт. Но я не из тех опекунов, что мешают ученику думать самостоятельно. Мне это кажется расточительством.   — Даже если ученик до сих пор стоит каменной статуей?   — Тем более. Иначе зачем я её учил.   Нотт чуть приподнял бровь. Это было всё, что он позволил отразиться на гладком лице, но в светском чтении это означало уже многое.   — Вы, разумеется, верите в свою ученицу.   — Я не верю, лорд Нотт. Я знаю.   «Ограничь сороку, и она либо начнёт рвать путы, либо разобьётся в панике».   Первый вариант был бы предпочтительнее, но и второй возможен. Этого он не мог не учитывать.   Покрутив в пальцах бокал, он решился на шаг, которого никто от него не ждал и который переворачивал поле.   — Раз уж речь зашла об уверенности — было бы жаль оставить её голословной.   Локи осмотрел сидящих поблизости — тех, кто уже слишком внимательно прислушивался к разговору.   — Моя воспитанница, как и всякая юная леди, дорого обходится в части украшений, — сказал он с лёгкостью, заметив понимающие усмешки и переглядывания части гостей. — Тысяча галеонов на то, что она выйдет с жетоном. Если кому-то захочется поднять сумму, я покрою ставку. Есть желающие?   В ложе что-то слегка качнулось. Не столько от суммы, равной призовому фонду Турнира, сколько от лёгкости тона.   — Тысяча? — переспросил де Бовуар, и голос у него на секунду сорвался. — Лорд Одинсон, это…   — Скромно, — подсказал Локи. — Согласен. Но скромность нынче в моде.   — Я приму, — сказал Каркаров, ловко выступая откуда-то сбоку, и было видно, что и он рад случаю как-нибудь напомнить о себе. — Тысяча. С удовольствием.   — Запомню, — отозвался Локи ровно. И, не дожидаясь следующего, обвёл взглядом ложу. — Ещё желающие?   Желающие нашлись. Они ещё и суммы подняли. Надеялись, что это спугнёт его карман? Британский тучный лорд из дальнего угла, чьего имени Локи не давал себе труда запомнить, — две тысячи. Молчаливая дама в пепельной мантии, с цепким взглядом — небрежно, три тысячи. Поднялись ещё руки. Суммы росли. Нотт сам не вступил, что тоже было ходом.   — Прекрасно, — заключил Локи. — Дамы и господа, ваши сомнения зафиксированы.   Он повернулся обратно к полю, заставил напряжение уйти из пальцев, держащих бокал, и поднёс его к губам. Пригубил ровно столько, чтобы это было заметно. Поставил обратно.   «Удиви меня, Летта».   Внизу прошло пятое минутное деление. Одна из статуй уже подавала признаки сдачи — веки опустились, студент сообразил, что разумнее всего расслабиться и подождать снятия. Другая боролась, и ей даже удалось немного дёрнуться. Неплохо.   Виолетта стояла каменным изваянием.   — Если позволите спросить, — мягко вернулся в разговор Нотт, — на чём, собственно, основана ваша уверенность? Помимо вашей известной любви к красивым жестам.   — На том, лорд Нотт, что я знаю, что у моей воспитанницы внутри.   — И что же?   — Топливо.   Слово легло сухо и коротко. Нотт не нашёл, что добавить.   Зато в эту самую секунду его двойник на дальней трибуне выпрямился. Локи отметил это и собой, и им. Тем, как внутри что-то отпустило.   Пташка горела.   Сначала вокруг неё пошло знакомое марево — те самые тонкие переливы воздуха, какие выдают распускающуюся магию у того, кто умеет её разворачивать в форму. Марево было фиолетовым, её цветом. Но не лёгким и не светлым, как обычно. Сегодня в нём было слишком много тяжести.   «Наконец».   По её сжатому каменному кулаку пробежали первые языки пламени. Не яркие, не прозрачные, не танцующие. Тяжёлые. Глубокие. Пурпурные.   Не ровный огонь, через который она сегодня прошла сквозь дверь. Не светлая стихия, которую он показывал ей на ладони. Цвет, в который огонь окрашивается тогда, когда питается не теплом, а внутренней тьмой. Гневом, который нельзя было хранить столько лет. Ненавистью, которую человек запретил себе чувствовать. Тем самым осадком, который собрался после всех её испытаний и смертей и который она ни разу не позволила себе поднять.   «Сорвала цепь, — отметил он. — Хорошо. Слишком долго этот осадок спал в тебе мёртвым грузом. Пусть теперь даст огонь».   Пурпурное пламя расползалось по её руке вверх, к плечу, и под ним камень сходил, как сходит лёд под горелкой, обнажая живое движение. Виолетта повела пальцами. Шевельнула кистью. Вторая рука дрогнула вслед за первой. Голова — медленно, но без усилия — повернулась.   Восьмая минута пошла, когда она шагнула с места.   И пошла она так, точно никакого жидкого камня в ней никогда не было.   Локи отметил это с тем удовлетворением, какое появляется, когда ученик исполняет то, на что его натаскивали. Полоса препятствий, расчерченная для подростков, для неё была пустым местом. Бревно — два шага. Сетка — нырок, перекат. Обручи — она прошла их не разворачивая корпус, точно знала, где у её плеч проходит узкое сечение. Скользкая доска не была скользкой для той, кто равновесие отрабатывала на крышах в дождь после оборота птицей. Стена с зацепами — три движения, и она была наверху. Пурпурная магия дотлевала на кончиках выбившихся прядей и у её пальцев, и она не гасила, потому что некогда, и потому что не хотелось.   «Эмоциональный контроль хромает, — отметил Локи. — Какой очаровательно опасный признак».   Впереди, в десяти шагах от финиша, на полной скорости пронёсся мимо самой черты Люсьен Монтрезор, не сумев затормозить. Жидкий хаос не давал ему сбавить ход, и француз с искренним недоумением вылетел за ограждение, развернулся всем телом и бросился бежать обратно, рискуя проехаться по той же дуге ещё раз.   Гарри Поттер мимоходом протрусил мимо очередного препятствия с волосами, по-прежнему стоящими дыбом, и в одну из ловушек — простейшую вертикальную сетку — врезался лбом на полной скорости, отскочил, разбежался ещё раз и снова врезался, не сумев зацепиться руками. Локи мысленно записал. Силы много, контроля нет ни на медяк. На это следовало обратить внимание мальчишки.   Виолетта переступила черту спокойно в своих остаточных пурпурных всполохах.   Предпоследняя.   Через секунду на финиш, отчаянно бранясь по-французски, ввалился Монтрезор. Последний.   — Вы это видели?! — взлетел в небо голос Бэгмена, прорываясь сквозь рёв трибун. — Дамы и господа, никто, я подчёркиваю, никто на моей памяти, никто из дипломированных мастеров не выходил из жидкого камня таким эффектным способом!   Локи сделал глоток из бокала. На этот раз настоящий.   — Лорд Одинсон, — раздалось у него за плечом уже совсем шёлковым голосом Нотта, в котором теперь не было даже намёка на то, что секунду назад он играл другую партию. — Поздравляю. Вы оказались правы.   — Благодарю, лорд Нотт.   — Хотя, разумеется, — продолжал тот, и в голосе появилось то усталое сожаление, — нам ещё предстоит увидеть, сочтёт ли Кубок её достойной. Сегодня дети показали себя с разных сторон, и трое прошедших до неё — молодые люди весьма достойные, из известных домов. У Кубка, как известно, свои критерии.   — У Кубка, возможно, и есть критерии. У меня — тоже, — согласился Локи.   — Будем надеяться, — заключил Нотт, — что Кубок не разочарует тех, кто верит в традиции.   — Будем надеяться, — отозвался он, — что Кубок не оскорбит тех, кто в традиции не верит, а создаёт их.   Поздравления, тёплые ровно настолько, чтобы не считаться оскорблением, пошли по ложе цепочкой. Локи принимал их выражением учтивой скуки.   Внизу, на дальнем краю полосы, Виолетта Морроу стояла, заправив выбившуюся прядь с пурпурным огоньком на кончике за ухо, и протягивала руку. К ней подходил распорядитель с ровным деревянным восьмиугольным жетоном. По взмаху его палочки на дереве мягким золотистым огоньком выжигался герб школы и её имя.   Летта приняла жетон, повертела в пальцах и зажала в ладони.   Имя горело на дереве не дольше секунды. Потом погасло. И осталось.   Её взгляд поднялся к трибунам.   Локи подобрался.   «О, какой очаровательный взгляд. А топлива-то в тебе гораздо больше, чем я думал».