Глава 84. Под чужой печатью

Пятница началась с тумана и чужих спин. Виолетта вышла на пробежку в общей толпе и сразу отметила, что строй за неделю переменился. Там, где обыкновенно жались друг к другу гриффиндорцы да редкие пуффендуйцы с когтевранцами, теперь обнаружилась плотная зелёная прослойка. Слизеринцы, которые ещё в начале недели взирали на утренний моцион как на изобретение людей без вкуса и достоинства, нынче стояли в строю как ни в чём не бывало, кутаясь в шарфы и делая вид, что оказались здесь по чистой случайности. Малфой возвышался в первом ряду с таким выражением, будто бегать вдоль озера на рассвете — давняя семейная традиция его рода, восходящая к Основателям. Рядом переминался Нотт, заспанный и взъерошенный, и зевал, не считая нужным это скрывать. «Любопытно, — подумала она. — Сперва их было двое. Теперь — десяток». Разминка прошла под привычные едкие комментарии Локи. Авроры задали темп, и толпа потекла вдоль берега. Виолетта держалась в середине, экономя дыхание, и краем глаза следила, как меняется рисунок. Дело было не в моде на здоровый образ жизни. Дети чуяли, куда дует ветер, не хуже взрослых. Локи собирал их к себе, не делая ровным счётом ничего. Просто стоял в центре, говорил о магии и силе, о забытых знаниях. Виолетта проводила его коротким взглядом и отвернулась. Профитроли он ей не простил, это она знала наверняка. Но знала и другое: на тренировках ей ничего не грозит. Ответить силой на её тихий, коварный удар было бы для него грубо, мелко, ниже его достоинства. Не его почерк. К тому же она оставалась его знаменем, а по знамени не бьют — его берегут, начищают и выставляют на ветер. Что бы она ни вытворяла, портить собственную витрину он не станет. А вчера она сузила ему поле и с другой стороны. Когда он развернул за завтраком ту провокацию на публику, рассчитывая, что она вспыхнет, ответит и втянется в красивую двусмысленную игру на глазах у всего зала, — она просто ушла с линии. Не подыграла. И теперь, повтори он тот же приём, выйдет навязчиво и жалко: парень, который тянет за рукав девчонку, а та смотрит сквозь него. В слабой позиции. Этого он себе не позволит. Значит, ждать его настоящий удар следовало в другом месте. Не в открытой стычке, не в игре на грани. В чём-то тише и основательнее. Скорее всего — через контроль. Он найдёт способ напомнить, кто из них держит поводок. Но не сегодня. Сегодня они снова выходили на сцену, и им обоим нужно было, чтобы картинка вышла гладкой. «Сегодня…» Жетон она с вечера переложила в нагрудный карман и теперь, на бегу, ловила себя на том, что всё время проверяет его пальцами сквозь ткань. Деревянный восьмиугольник, гладкий и тёплый от тела. Её имя на нём. После пробежки и издевательств на полосе препятствий потянулся обычный пятничный день. Почти обычный. Для кого-то другого это было бы незаметно. Но не для неё. Её избегали. Не грубо. Никто не толкал её в коридоре, не отворачивался демонстративно. Всё было тоньше, воспитаннее, оттого и заметнее. Разговоры при её приближении не смолкали, нет, они мельчали. Делались осторожнее, безопаснее, будто при ней нельзя было обсуждать ничего стоящего. Родной Гриффиндор решил выстроить дистанцию и ждал, пока ситуация разрешится сама. Виолетта это понимала. Шепотки, впрочем, она тоже слышала. Особенно после газет и вчерашнего. — …прямо губами с пальцев… — …говорит, что видела, как они вместе в кабинете одни оставались… — …ну а что ты хотела, маглокровка, ей терять нечего… Виолетта пропускала это сквозь себя, как воду сквозь сито. Удивительно даже, сколько энергии находили люди, чтобы обсасывать чужую жизнь, о которой ничего и не знали. Рука на её талии и один профитроль, снятый с её пальцев чужими губами на глазах у всего зала, превратились за сутки в роман с продолжением. А каждый рассказчик добавлял к нему деталь по своему вкусу. Вот что её по-настоящему занимало — так это собственное равнодушие. Пусть она и не считала себя ребёнком, но ждала, что из-за отсутствия окклюменции будет злиться. Что изоляция кольнёт. А вместо этого внутри стояла ровная, выжженная тишина. И где-то под ней медленно проступало то, в чём она не сразу решилась себе признаться: ей было всё равно. Виолетта оглядела класс на Заклинаниях и поймала это с неприятной ясностью. Симус, который опять что-нибудь взорвёт. Лаванда, шепчущаяся с Парвати про мальчиков. Рон, клянчащий у Гермионы списать. Дин, рисующий на полях. Она знала их всех до последней чёрточки, знала наперёд: кто в кого влюбится к Рождеству, кто рассорится после каникул, кто над чем будет плакать в подушку. Их радости и их маленькие беды, выученные наизусть. Когда-то это было домом. Когда рядом не было Локи, она ещё умела забываться среди них, становилась обычным подростком, переживала из-за оценок, смеялась над глупыми шутками. Жила их короткой памятью и их близкими горизонтами, чтобы не вспоминать и не думать, что позади неё оставались руины, а впереди ждал только мрак. Сейчас не получалось. Её доска стала слишком большой. Фигуры, которые стояли далеко за стенами замка: Магическая Британия, Магическая Скандинавия, международная пресса, Конфедерация, Гидра, Пожиратели, гильдии, песок, утекающий сквозь петли, и человек, который перекраивал карту магического мира, попутно сделав её своей пешкой на самом видном поле. Школьные коридоры съёжились до размеров кукольного домика. Виолетта смотрела на одноклассников и чувствовала не превосходство, нет. Для него нужно хоть немного презрения, а его не было. Была нежность, какую испытываешь к давно прочитанной книге. И усталость оттого, что книгу эту она знает наизусть, а живёт уже в другой. А ещё была цена за интервью лорда Одинсона. Локи не просто вытащил её на свет. Он тихим лезвием окончательно её вырезал из этой тёплой, уютно тесной и до боли узнаваемой жизни, в которую она ещё могла бы при желании вернуться. После его слов о четверокурснице против трёх школ, ни Гриффиндор, ни Хогвартс уже не считали её своей. Она стала символом чего-то другого. Иностранкой. Выскочкой из грязнокровок, влезшей туда, куда ей по всем законам этого мира хода не было. Живым укором каждому, кому теперь предстояло услышать и увидеть, что он бездарь, которого учили не той магии. Парадокс был почти смешной. Прошедшие недели она по крупице сшивала факультет, пользуясь очевидным лидерством Локи, прокладывала тропинки, выстраивала, и кое-что даже выходило. А в итоге оказалась за бортом того, что сама и латала. Единственным светлым пятном были первокурсники. Они кружили вокруг неё весь день, как стайка взъерошенных воробьёв, и плевать хотели на расстановку сил. На перемене между историей и заклинаниями её перехватила орава первокурсников во главе с Эммой. — Виолетта! Виолетта, а правда, что ты тоже бросишь имя? Сегодня вечером? — Правда. — И ты станешь чемпионкой? — Это решит Кубок, — уклончиво ответила она, но девочку такой ответ не устроил. — Ты станешь, — заявила та с непоколебимой убеждённостью ребёнка, для которого мир ещё прост и справедлив. — Мы будем держать за тебя кулаки. Все-все. Как группа поддержки. Так по телевизору показывали. Вот так, смотри! Она вскинула оба маленьких кулака, и остальные тут же последовали примеру, и на миг коридор заполнился решительными кулачками, поднятыми за неё одну. Кто-то торжественно пообещал не мыть свой кулак до самого вечера, чтобы удача не выветрилась, и тут же был осмеян товарищами за антинаучность подхода. Что-то тёплое шевельнулось под рёбрами, в том самом месте, где весь день стояла выжженная тишина. — Спасибо, — сказала она, и сказала всерьёз. — Кулачки — это сильная магия. Сильнее многих. Дети просияли так, будто она вручила каждому по ордену. И вот что было занятно: эта стайка собиралась вокруг неё несколько раз и не случайно. Первогодки возникали рядом ровно тогда, когда взрослые отворачивались, когда шепотки за спиной густели, когда коридор становился особенно холодным. Будто кто-то подталкивал их к ней в нужный момент. Она не бралась утверждать наверняка, но догадка лежала на поверхности. Дважды за день она ловила и другое. В коридоре кто-то из старшекурсников отпустил особенно сочную гадость про то, чем маглокровки расплачиваются за внимание лордов. И реплика оборвалась на полуслове, из-за чего она и обернулась. Мимо проходил Локи, обронив что-то негромкое и убийственно вежливое, отчего остряк побагровел и заткнулся, а приятели его спешно нашли себе дела в другом конце коридора. Она отметила это и задавила в себе благодарность. Благодарность — это долг. А быть должной ему она не собиралась. Да и логика тут была простая и от заботы далёкая: попорченный символ невыгоден владельцу. Он берёг образ своей реформы её руками — и её ради образа. И всё же выходило забавно. Тот, кто загнал её в одиночество, и тот, кто весь день незримо его смягчал — отводя самые злые осколки, пригоняя к ней детей, — был одним и тем же человеком в одной идеально сидящей мантии из редкой ткани. Виолетта без веселья усмехнулась про себя. В этом был весь Локи. Соколятник, отваживающий других от своей птицы. К обеду она поняла ещё одно, и это было важнее остального. Она устала. Не телом, оно держалось. Устала тем особым, опустошённым образом, какой настигает после больших эмоций. Магия тоже стала чище — кровавого пурпура в ней уже не было, всполохи шли ровным фиолетовым, — но её стало меньше. Будто за использование стихии она расплатилась доступными силами, и теперь энергия плескалась лишь на самом дне. Поднять выжженную окклюменцию тоже не удавалось. Щиты просто распадались на сознании. Локи когда-то говорил, что каждая стихия берёт свою цену: огонь выжигает изнутри и оставляет угли, оттого чистые стихийники редко бывают вполне разумными магами — слишком много отдают, не умея остановиться. Тогда она пропустила это мимо ушей: стихия Огня казалась достижением далёким, до которого ещё ползти и ползти. Сейчас, ощущая выжженную пустоту внутри, она впервые подумала, что эта опустошённость, должно быть, и есть та самая цена. Огонь взял своё и что-то выжег в ней. Теперь предстояло существовать на углях, пока не накопится новое. Угли, впрочем, ещё держали жар. Под выжженной тишиной никуда не делся гнев, тлеющий на самом дне. Яд тоже стоял у самого языка, едва сдерживаемый, и искал, куда пролиться. Долго искать ему не пришлось. В Большой зал она вошла, уже зная, что обычный стол сегодня придётся миновать. Лаванда перехватила её у самых дверей, подхватила под локоть. — Ви, сядь сегодня с нами. Пожалуйста. «С нами» означало дальний конец зала, где осторожно поглядывающая на неё Парвати сторожила места, а рядом притихшая Келла катала по тарелке горошину, не поднимая глаз. Подальше от центра и от Локи. Её вытаскивали на нейтральную землю, где можно говорить, не озираясь на того, кого они собирались обсуждать. Она села. Налила себе чаю. И стала ждать. — Так больше нельзя, — Лаванда наклонилась к ней, понизив голос. — Ты вообще представляешь, что про тебя говорят? — Представляю в общих чертах. Подробности, боюсь, поярче моего воображения, — вздохнув, она создала вокруг круг конфиденциальности. — Сегодня на тебя будет смотреть половина магической Европы. И что они увидят? Девочку, которая у всех на глазах кормит иностранного приятеля пирожными с собственных пальцев. Распущенную маглокровку, которая липнет к деньгам и титулу. Это прилипает намертво, Ви. Потом не отскребёшь. Тебя же с такой репутацией никто не возьмёт. Ни в один приличный дом. Сжав зубы, Виолетта поставила чашку и сосредоточилась на дыхании, чтобы подавить всполох гнева внутри. Повернувшись, она посмотрела в глаза занервничавшей подруги и, наконец, смогла за раздражающим, словно она вещь, «никто не возьмёт» разглядеть другое. Подруга говорила не про брачный рынок. Лаванда, всегда чувствительная к социальным связям, чуяла, что вокруг неё сжимается кольцо: что репутация — это не сплетня, а стены, отнимающие воздух и пространство для манёвра. Просто других слов, кроме тех, что были в ходу у девчонок её круга, не находила. Потому Виолетта и ответила мягче, чем ответила бы кому угодно другому. — Лав, я не товар, который выставляют в витрине, чтобы дороже продать в хороший дом. Хотят видеть меня распущенной грязнокровкой… — Ви! Это оскорбление! — …то пусть так и воспринимают. Это говорит лишь о скудости их интеллекта. Пусть недооценивают. Больнее будет, когда я вобью в их глотки то, кто я есть. Подруги настороженно переглянулись. — А лорд Одинсон? — не сдавалась Лаванда. — Он же твой опекун. Он обязан позаботиться о твоём будущем, а ты с Локи создаёшь столько слухов… — Лорд Одинсон, — остановила она подругу, — не будет заниматься обустройством моего будущего. И, как ты должна была заметить, его вполне устраивают слухи, которые мы запускаем с Локи. «Не сделает, потому что ему всё равно. Мы для него все одинаково мелкие пешки. А как говорят маглы, чёрный пиар — это тоже пиар». — Я тебя не понимаю, — Лаванда откинулась назад. — Давай поговорим в выходные, — Виолетта примирительно тронула её руку. — Устроим пикник, если опекун меня не утащит по делам. Поговорим с тобой нормально. Но не сегодня, хорошо? Лаванда уже открыла рот, чтобы возразить, но тут со стороны соседнего столика, где зелёными галстуками осела стайка слизеринок, долетело то, что оборвало её на полуслове. — …грязнокровка охотится на богатого иностранца, тут и гадать нечего. Да и не на одного — то к французу льнёт, то к дурмстрангцам… Виолетта даже не повернула головы, лишь закатила глаза. И так было ясно, кто солирует: Панси Паркинсон с подпевкой Трейси Дэвис. Дафна Гринграсс, надо думать, молчит и слушает, как те, кто поумнее. Банально до зевоты. — А помните, как она летом в ателье мантию сбросила? — журчал голос Панси, набирая ход. — Одним движением. Интересно, где научилась… — И главное, с кем… — Ты слышишь, что они говорят?! — Лаванда резко выпрямилась. — И тебе всё равно? — Абсолютно. Парвати закипала рядом, Келла сжала кулаки. А вот Лаванда уже собиралась влезть в то, что её не касалось. И в гневе за неё подруга, кажется, позабыла, что, будучи Браун, она не из той весовой категории, чтобы сталкиваться с потомственными слизеринками. Виолетта устало глянула на неё, уже привставшую со стула. Угли тлели весь день, ровно и терпеливо. Что ж, ради неё можно дать этим юным змейкам немного подуть на них. И мантию они помянули зря. Дали зацепку. Она убрала круг защиты, отставила чашку и поднялась. — Девочки, — её негромкий голос лёг в гомон зала так, что притихли и за двумя соседними столиками. — Если вам так интересно про мантию, спросили бы прямо. Без этих ваших змеиных шепотков. Я почти не кусаюсь, честное гриффиндорское. Слизеринки осеклись. Панси вздёрнула подбородок. — О чём это ты? — О мантии в ателье, разумеется, — Виолетта неспешно двинулась к их столику, под взглядами, что потянулись за ней по этой части зала. — Никакой тайны тут нет, я охотно объясню. Она остановилась в нескольких шагах, не дав им вставить ни слова. — Смотрите. Всё просто. Сделаю сейчас так, чтобы было видно. Тонкая фиолетовая нить магии подцепила застёжку и окутала не ткань, а само тело. Виолетта повела плечами медленно, плавно, и мантия, лишившись опоры, соскользнула одним текучим движением, легла к ногам красивой волной. По залу прокатился общий вдох. — Снимаете застёжку магией, ей же окутываете тело, чтобы не цеплялась, ведёте падение ткани, — невозмутимо в голос объясняла Виолетта. — Дело практики. Штука, между прочим, полезная. Мантией можно отвлечь противника. Например, набросить ему на голову и выиграть секунду. На первом же уроке защиты я так обезоружила троих. Одна мантия — три палочки. Хороший размен, согласитесь. Где-то за спиной восхищённо присвистнули. Симус хлопнул в ладоши, к нему пристали ещё двое-трое, и по залу пробежали редкие, но искренние хлопки. От слизеринского столика донёсся короткий смешок — кажется, Забини. Панси побагровела. Похвала под самым носом ужалила больнее оскорбления. — Зазнавшаяся грязнокровка, — едва слышно процедила Паркинсон. — Думаешь, пара дешёвых фокусов делает тебя кем-то? Виолетта снисходительно посмотрела на неё. — Думаю, если вы в любом движении женщины видите только охоту на мужское внимание, это многое говорит не обо мне, — мягко отозвалась она и пошевелила пальцами. Мантия послушно вспорхнула с пола и прыгнула ей в руку. Она встряхнула ткань, накинула обратно на плечи одним привычным движением и, не дожидаясь ответа, пошла к своим. За спиной поднялось злое шипение, кто-то схватился за палочку — но это её уже не касалось. Она поймала взгляд Локи. «Ну конечно. Кто бы сомневался, что ему весело. Чужая стычка, чужая кровь — ещё одно маленькое представление к его удовольствию». — Это было… — выдохнула Лаванда, когда она опустилась рядом, и в голосе боролись ужас и восторг. — Ви, ты понимаешь, что теперь они тебя возненавидят? — Они и так меня не любили, — она пожала плечами и снова взялась за остывший чай. — Зато перестанут чирикать так громко. Ненависть честнее шепотков. Парвати смотрела на неё круглыми глазами. Келла, забыв про горошину, тоже. И только тут Виолетта заметила, что за весь обед так ничего и не съела. Аппетита совершенно не было. «Опять Мигси разворчится и начнёт подсовывать сэндвичи». К вечеру замок дрожал от эмоций. В Большой зал Виолетта вошла уже не в школьной форме, а в броне, с уложенными в причёску волосами и сразу увидела, что пространство раздвинули ещё шире прежнего. Столы, наполненные фруктами и бутербродами для перекуса, оттеснили от середины, к стенам, освобождая просторный круг, в центре которого на возвышении пустовал постамент — туда, ясное дело, и встанет Кубок. Само пространство празднично убрали: парящие свечи, гирлянды цветов и зелени, гербы трёх школ по стенам. Под зачарованным потолком уже проступали первые звёзды. Народу набилось без счёта. Чиновники в парадных мантиях, знакомые лица попечительского совета, мастера с гильдейскими знаками, иностранцы, говорившие на полудюжине языков разом. Где-то мелькнула высокая шляпа кого-то из министерских. Родители участников подсаживались к своим детям, гости садились где попало, и оттого школы и возрасты перемешались окончательно. Додумать она не успела, потому что знакомая рука перехватила её под локоть и повлекла вбок. — Идём, дорогая. Лучшие места не ждут. Локи. Кто же ещё. Только прикосновение было довольно холодным, что её удивило. Больше походило на его магию. И, само собой, лучшее место в зале — у самого возвышения, откуда постамент с будущим Кубком открывался как на ладони. Где уже сидел лорд Одинсон и, судя по тому, как дёрнулась внутри сорока на его кольца, он был настоящим. Виолетта склонила голову в приветствии. — Здравствуй, Летта. Я пришёл поддержать тебя. — Это честь, милорд. Он усадил её между собой и двойником-студентом. Не успела она устроиться, как вокруг них, путаясь в собственных ногах, расселись смущёнными воробьями первокурсники. Эмма плюхнулась прямо напротив и просияла. Кто-то приволок откуда-то лишний стул. Через минуту за их столиком вместо положенных восьми теснилось пятнадцать человек, и никого это не смущало. Виолетта оглядела это тёплое соседство. Вот оно. Не случайная стайка и не каприз насчёт хороших мест. Она не взялась бы доказать это под присягой, но рисунок складывался слишком чётко, чтобы быть совпадением. Локи стянул их всех в одну точку — её и свою малышню, тот костяк, который он плёл под свою реформу с начала сентября. Собрал под колдокамерами, на виду у всей международной прессы. Школа, которой ещё нет. И она в центре. Одним небрежным движением он выстроил картину, при взгляде на которую у любого репортёра потеплело бы на сердце: его воспитанница среди восторженных детей, будущее магии за общим столом. Символ. Красивый кадр. Колдокамеры вспыхивали без передышки. То тут, то там наводили омнинокли. А за преподавательским столом, прямо над головами учителей, директоров и министров, в воздухе висело полотно экрана — на нём, чуть подрагивая, держалось изображение пустого постамента, и Виолетта сообразила, что картинку гонят с колдокамер, расставленных вокруг возвышения. Всё, что произойдёт у Кубка, увидит весь зал до последнего ряда. — Прошу внимания. Дамблдор поднялся, и гомон неохотно опал. Директор обвёл собравшихся поверх очков-половинок, и в глазах его играла привычная лукавая искра. — Друзья мои, гости, студенты. Минута, которой мы ждали, настала. Сейчас в этот зал войдёт предмет, что старше любого из нас — старше, пожалуй, даже иных портретов в моём кабинете, а это, поверьте, возраст почтенный. Он дремал долго и пробуждался лишь затем, чтобы задать один-единственный вопрос и услышать ответ. Прошу вас, встретьте его как должно. Он повёл рукой. Наступила торжественная тишина. Постамент в центре дрогнул, и из него медленно поднялась чаша. Зал восторженно ахнул, кто-то зааплодировал. Виолетта подняла руки, чтобы тоже захлопать, — и застыла. Это был не тот Кубок. В прежних циклах выносили артефакт, при виде которого сорока внутри неё всякий раз заходилась немым восторгом: тяжёлый, гранёный, переливающийся сосуд из серебра и белого золота, в котором играл и дробился каждый отблеск синего пламени внутри, — драгоценность, на которую хотелось смотреть и которую хотелось унести. Она помнила его до последней грани, помнила, как снова и снова боролась с искушением. А поднялась простая деревянная чаша. Грубоватая и тёмная. Даже без украшения. По сути, большая щербатая миска на ножке, какую держат на кухне под тесто. «И это древний артефакт? В каком, извините, месте?!» Сорока внутри возмущённо встопорщила перья. Лорд Одинсон склонился к её плечу и драматически вздохнул, так, чтобы слышала она одна. — Печальная история, — сообщил он с притворным сожалением. — Прежний разлетелся вдребезги, едва на него начали ставить защиту. Не вынес, бедняга, и первой руны. Капризная вещица оказалась. Пришлось обходиться тем, что под рукой. Виолетта медленно повернула к нему голову. В груди у неё и у птицы поднялась совершенно одинаковая, праведная злость. Тот Кубок был красив. Они на него нацелились. Она столько циклов лишь смотрела на него, и наконец-то можно было бы законно протянуть руку — а вместо законной добычи им подсунули миску для теста. — Какая досада, — процедила она. — Не то слово, — согласился он, и в зелёных глазах плеснуло откровенное веселье. Он отлично знал, чего её лишил, и наслаждался каждой секундой. Чаша встала на постамент. И через миг вспыхнуло пламя. Не синее, как помнила она по другим циклам. Зелёное. Скорее даже лесное. Оно поднялось над краями чаши и заиграло, и Виолетта узнала его мгновенно. Это была не магия Локи, не тот холодный изумруд. Это была другая зелень, тёплая и тягучая, та самая энергия, какой он подкармливал волшебных существ. «Ну разумеется». А чего ещё было ждать, когда в организаторы Турнира затесался Локи. Наследил по самые брови и преспокойно отошёл в сторонку, едва устроил всё по своему вкусу. — Кубок горит твоим огнём, — пробормотала она. — А ты сидишь тут и таскаешь виноград. — Я предпочитаю думать об этом как о фирменном штрихе, — невозмутимо отозвался Локи, отправляя в рот ягоду. Дамблдор вновь поднял руку, призывая к вниманию. — Прежде чем мы начнём, — директор обвёл зал поверх очков-половинок, и голос его, негромкий, без труда дотянулся до дальних рядов, — позвольте старику сказать несколько слов тем, кто сегодня стоит на пороге. Он выдержал паузу, дождавшись тишины. — Минувшие столетия знали Турнир жестоким. Имена в Кубок бросали отчаянные, а хоронили порой смелых. Мы долго думали, как сохранить дух состязания, не платя за него прежней цены, и, льщу себя надеждой, кое-чему научились. Но одного не отменить никаким правилам: чтобы доверить своё имя огню, нужно мужество. И потому, дорогие мои участники, я прошу вас не торопиться. Никто здесь не станет вас подгонять. Никто не упрекнёт того, кто, постояв у чаши, решит отойти. Отступить — не позор. Позор — выйти на поле, не спросив прежде собственное сердце. Где-то в зале одобрительно зашептались. Виолетта поймала себя на том, что слушает внимательнее, чем собиралась. В прежних циклах на этом месте бубнил казённые формальности кто-нибудь из министерства. Сейчас говорил человек, которому, кажется, и впрямь было не всё равно. — А теперь, — Дамблдор повёл рукой, и в голосе зазвенело торжество, — я приглашаю наших смельчаков выйти вперёд. Прошедшие отбор поднимались со своих мест по всему залу — нестройно, вразнобой, под нарастающие аплодисменты. Их собирали в широкую дугу перед возвышением, лицом к гостям, и Виолетта поднялась вместе с остальными, подмигнув загомонившим первокурсникам. Распорядители выровняли строй, кого-то мягко передвинули, кому-то поправили мантию. Замелькали колдокамеры. Гости подались вперёд, выискивая в общей шеренге своих. Родители вытягивали шеи. Вспышки сыпались одна за другой, выхватывая из строя то одно раскрасневшееся лицо, то другое. А потом от них отступили, и началось то, ради чего собрались. Никто никого не гнал. Организаторы и директора не диктовали очередь, не объявляли имён — просто стояли в стороне и ждали. По залу разлилась особая, выжидательная тишина. Подходили сами. Кто-то решался сразу, кто-то смущённо возвращался на место, так и не бросив. Кто-то медлил у своего места, собираясь с духом, и зал терпеливо ждал каждого, провожая всех тёплыми, ободряющими хлопками. Люсьен Монтрезор пошёл первым — точнее, поплыл, как по красной дорожке, рассыпая воздушные поцелуи во все стороны и сияя так, что хотелось накормить его красным перцем. Он опустил жетон в зелень с таким видом, будто оказывал чаше услугу. Флёр Делакур шла танцующей походкой следом и взгляды и аплодисменты жадно провожали её. Александр Поляков чеканил шаг сдержанно и серьёзно, а следом так же серьёзно двинулся Михайлов, и оба на миг замерли у пламени с одинаковым выражением. Виолетта знала, о чём они думают, потому что дурмстрангцы говорили об этом не таясь: каждый хотел стать чемпионом не ради славы, а ради Крама, который хотел участвовать, но всё ещё проходил лечение. Хогвартс встретил Седрика Диггори дружным рёвом. А когда к чаше выкатился Джордж Уизли и устроил у постамента целое представление, картинно раскланиваясь и едва не свалившись в пламя, Молли Уизли охнула на весь зал, схватившись за сердце, и зал захохотал. Виолетта на всё это почти не смотрела. Она стояла чуть в стороне, никем не подгоняемая, смотрела в зелёный огонь и думала. Кубок ведь тоже испытание. Может быть, главное из всех. Во всех циклах она наблюдала его выбор со стороны и всякий раз не понимала логики. Седрик не был сильнейшим учеником Хогвартса — куда там, тот же Уоррингтон со Слизерина превосходил его и в силе, и в подготовке, да и старше был годом. Но из цикла в цикл чаша выбирала Седрика. Лидерская жилка? Но Флёр Делакур, которую Кубок раньше выбирал от Франции, лидером не была вовсе — была парией, девчонкой с кровью вейлы, которую свои же терпеть не могли: девушки из ревности, парни из-за этой самой крови и влияния на них. Сильной волшебницей её тоже было сложно назвать. И всё-таки чаша называла её. Виктор Крам — да, тот был силён по-настоящему, но и одиночка, ловец, человек не команды. Лидер из него выходил сомнительный, хотя верные друзья у него и были. Так что же выбирал Кубок? По какому признаку решал? Что нужно было дать ему вместе с жетоном, чтобы он выбрал тебя? Виолетта всё гоняла в голове головоломку, прикидывала, какую грань себя подсунуть чаше, чтобы понравиться, — и, поймав себя на этом, едва не рассмеялась над собственной привычкой. Толку гадать. Толку подбирать выгодную сторону. Огонь не обманешь подделкой, а эта зелёная энергия, которая была частью Локи, наверняка видела и не такое. Она тихо выдохнула и отпустила расчёт. Она даст ему правду. Всю целиком. То, кто она есть, и то, зачем ей всё это нужно. Закрыв глаза, Виолетта медленно собрала себя. То, что уже не получалось прятать, что делало её ею, и пропитала этим каждую жилку. Девять циклов памяти и боли. Детей, раздавленных под обломками в мирах, которых больше нет. Решимость, выкованную в этих обломках. Цель, ради которой она вообще здесь: вернуть магии её силу, вытащить мир из-под колпака времени, не дать превратить магов в ярмарочных фокусников, дать мир маглам и магам — и ради этого выйти на самую яркую сцену, какая есть, потому что она приманка, она главная героиня этой поставленной пьесы и ей нужен свет. Всё это, до последней капли, она надела на себя, как боевой доспех. Перестала быть выгоревшей девчонкой, в которой только угли и тлели. Стала собой целиком — Виолеттой Верой Морроу. И открыла глаза. Прошла к чаше под взглядами, не отводя своего от зелёного пламени. Достала деревянный восьмиугольник, тёплый от целого дня в её ладонях, и пропитала дерево магией — со всем, что только что подняла со дна. Она опустила жетон в огонь. Зелёные языки потянулись навстречу, лизнули ей пальцы — мягко, без жара, словно пробуя на вкус, — и отступили, приняв подношение. На миг ей почудилось, что пламя дрогнуло чуть иначе, чем для прочих. Может, почудилось. Может, и нет. Аплодисменты ей достались скромные. Она и не ждала иного. Зато первокурсники за столиком устроили такой грохот, такой искренний восторженный гвалт, что с лихвой перекрыли вежливую сдержанность остальных. Деннис и вовсе засвистел в два пальца, нимало не смущаясь укоризненного взгляда незнакомой леди через проход. Виолетта отступила от чаши, уступая место следующим, и вернулась за стол под знакомым изучающим взглядом. — Признаться, — негромко заметил лорд Одинсон, когда она села, — был момент, когда мне почудилось, что наша храбрая пташка собралась дать дёру. — О да, — подхватил ровесник. — Стояла с таким лицом, будто прикидывала, в какую сторону бежать. — Просто прикидывала, как будет выглядеть сцена без меня, — отозвалась она, разглаживая манжету рубашки. — Выходила скучная школьная история. Никакой драмы или трагедии. Да и конфликт на уровне детских тычков. Скука. Пришлось выходить самой. Что-то мелькнуло в его взгляде — не насмешка на сей раз, а что-то внимательнее. Но он промолчал, и она была ему за это благодарна. Последний жетон лёг в пламя. Свечи под потолком гасли одна за другой. Гомон опадал. И вот уже огромный зал утонул в темноте, и осталось гореть лишь зелёное пламя в деревянной чаше — единственный свет на весь притихший зал. Из мрака поднялся голос Дамблдора. — Огонь сейчас назовёт тех, кому выпало нести имя чемпиона, — произнёс он негромко, и в темноте слова его обрели особый вес. — Это не награда, дети. Это бремя. Имя чемпиона измеряется не числом побед, а тем, как он держит себя в час, когда победы нет. Помните об этом, кого бы ни назвало пламя. И встретьте избранных так, как встречают равных, идущих на трудное дело. Он умолк. И в наступившей тишине пламя в чаше дрогнуло и пошло вверх. Сперва Виолетта приняла это за обычный эффект — огонь разгорается, тени красиво пляшут. А потом по стенам поползли ветви. Не блики. Не игра света. Настоящие тени ветвей, отброшенные зелёным пламенем, — огромные, узловатые, ветвящиеся без конца. Они тянулись вверх и вширь, выпускали отростки, и на отростках разворачивались листья, тень за тенью, целыми кронами, и всё это росло, оплетало стены, смыкалось под зачарованным потолком, пока не показалось, что сидят они не в замке вовсе, а под сводом исполинского древа, чьи корни и вершина уходят в немыслимую даль. И тогда она поняла, что ошиблась. Это был не просто зелёный огонь — это было само Мировое Древо. Зал застыл. По нему прокатился общий вздох, кто-то ахнул, кто-то прижал ладонь ко рту, другие схватились за палочки. А потом Виолетта почувствовала это телом — раньше, чем умом. Пол под ногами дрогнул. Не качнулся, не пошатнулся, а откликнулся, как отзывается струна на родственную ноту, — низкой, идущей из самого основания дрожью. Камень стен подхватил её. И вот уже весь Хогвартс гудел еле слышно, на пределе различимого, тянулся к зелёному пламени всей своей тысячелетней толщей, отдавал ему что-то своё, древнее, копившееся веками, как молодой побег тянется к породившему его корню. В тишине послышалось, как со стороны леса и озера раздались торжественные вой, рёв и красивые мелодии горнов кентавров и русалок. И в ответ на эту подпитку Древо подалось ближе, огонь стал ярче. Виолетта ощутила его присутствие так, как ощущают чужой взгляд в темноте, — всей кожей, всей сутью, до мурашек. И это было ни на что не похоже. Не сила Локи, которую она уже хорошо знала, не пламя стихий. Это было живое. Огромное. Древнее настолько, что рядом с ним само понятие возраста теряло смысл. Оно не угрожало. Ему незачем было угрожать, как незачем угрожать океану. Оно просто было, и от одного его присутствия хотелось склонить голову. «И ведь это крохи энергии», — поняла она с пугающей ясностью. Жалкие крохи той силы, что Локи сумел протащить сюда с собой, в закрытый наглухо Мидгард. Крохи, которые потом подхватил и выходил древний замок и земли вокруг него. Не само Древо явилось в зал — лишь тень его тени, отголосок, дотянувшийся через запертую дверь. И даже эти крохи были подавляющими. Даже в этой малости сквозила такая мощь, что у магов вокруг — взрослых, сильных, видавших виды — застывали лица. Не от страха. От почтения. Они не понимали, что именно видят, но чуяли, что присутствуют при чём-то, чему не место в школьном зале, и притихли, как притихает всё живое перед грозой. А рядом с ней поднялась фигура. Виолетта обернулась — и на миг ей показалось, что человек рядом с ней стал выше. Не вырос на самом деле, нет. Но зелёный свет лёг на него иначе, чем на других. Пылал в глазах. Очертил резче, и от этого фигура его стала больше себя самой, древнее. Тот, кто притащил Мировое Древо в запертый мир одним росчерком воли. — Познакомься, — шепнул Локи так тихо, что слова достались ей одной, и в голосе его не было ни тени привычной насмешки. — Это Иггдрасиль. Она не знала, что ответить. Просто смотрела на ползущие по стенам ветви, на дрожащий камень, на зелёный свет, и впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему маленькой. — Мидгард заперт тысячу лет, — продолжал он, едва слышно. — Но мир его ещё помнит. Корни уходят глубже любых засовов. — Даже так он великолепен, — выдохнула она. Локи чуть улыбнулся одним уголком. — Ты его тоже заинтересовала. Мне даже любопытно, что ты ему сказала своим сейдром. «Тот язык пламени», — поняла Виолетта. Локи не просто показывал ей Древо. Он представлял её — Иггдрасилю. И сам Турнир стал пропитан силой Древа. И от мысли, что это исполинское, древнее, живое на одно мгновение обратило к ней частицу внимания, по спине пробежал холодок не то ужаса, не то восторга, разобрать было невозможно. В повисшей звенящей тишине, под зелёной кроной, в гудящем от напряжения замке, пламя выбросило первый жетон. И давление отступило. Деревянный восьмиугольник взмыл над чашей, закружился в воздухе, играя с языками огня, то ныряя в них, то выскальзывая. Зал застыл. Жетон замер высоко над пламенем, и вокруг него прямо в воздухе проступил, наливаясь золотом, герб. Скрещенные с искрами палочки Шармбатона. А под гербом — имя, то самое, что было выжжено на дереве. — Люсьен Монтрезор! Зал взорвался. Француз вскочил, прижал руки к груди, послал собравшимся ослепительную улыбку и под гром аплодисментов и вспышки камер прошёл к возвышению, где раньше выстраивали участников. Встал, сияя, лицом к залу. Имя вернулось в жетон, а затем в огонь. Герб же школы парил теперь над чемпионом. Пламя успокоилось, помедлило — и выбросило второй жетон. Та же игра, тот же танец в воздухе. Золотом проступил герб Дурмстранга, двуглавый орёл, и под ним имя. — Александр Поляков! Снова рёв, снова вспышки. Поляков сдержанно поклонился, пожал по дороге несколько протянутых рук и встал рядом с Монтрезором под герб своей школы. Француз с улыбкой протянул ему ладонь, и тот, помедлив мгновение, её пожал. А потом пламя замерло. И зал замер вместе с ним. Виолетта кожей почувствовала, как переменилась тишина. Взгляды — десятки, сотни взглядов — заскользили в одну сторону. К их столику. К ней и к человеку рядом с ней. Все в этом зале помнили газеты, помнили слова о четверокурснице против трёх школ, и все ждали теперь одного: назовёт чаша её имя или не посмеет. Пламя поднялось. Выбросило третий жетон. Он кружился дольше прочих, словно чаша медлила, взвешивала. Потом застыл. И в воздухе, наливаясь золотом, проступил герб Хогвартса — лев, орёл, змея и барсук вокруг буквы Х. А под ним имя. — Виолетта Морроу! Она на миг закрыла глаза. Дети за столиком захлопали, забили в ладоши, закричали что-то восторженное. А зал ответил жидкими, редкими, напряжёнными хлопками. Она знала, кто там, в этой скупой россыпи: где-то хлопал Гарри, Невилл и Рон. Где-то Лаванда. Где-то, надо думать, и Драко — под прикрытием общего шума. Капля тепла в холодном зале. Виолетта не позволила этому ни ранить себя, ни согреть. Не сейчас. Она поднялась. Лорд Одинсон встал рядом, выпрямился во весь рост, и в воздухе перед ним из ничего соткался посох. Высокий, ясеневый, с тонкой текучей резьбой по древку, а на вершине — изумруд средь ветвей, в котором тлела знакомая зелень. Зал затаил дыхание. — Правом королевской ветви и властью дома Одинсона, — произнёс он, и негромкий голос его наполнил собой весь притихший зал до последнего угла, — я объявляю Виолетту Морроу своей личной ученицей. На этот раз в нём не было ни игры, ни яда. Только право, произнесённое так, будто мир обязан был вспомнить его форму. Дамблдор на это лишь грустно улыбнулся, посмотрел на Виолетту поверх очков и кивнул. — На основании Устава Хогвартс признаёт право учителя. Локи опустил посох. Удар древка о камень прокатился по залу глухим тяжёлым раскатом — и замок вздрогнул в ответ, отозвался дрожью в самих стенах, словно признавая сказанное. Зелёные языки скользнули по парящему в воздухе гербу Хогвартса, лизнули его, и герб поплыл, меняясь: лев, орёл, змея и барсук растаяли, а на их месте, схваченная в схематичный ясень, проступила печать из рун. Его личная, надо полагать. Виолетта машинально попыталась прочитать вязь, но тут же сбилась: знакомые очертания текли, ветвились, накладывались друг на друга и упрямо не складывались ни в одну руну, которую можно было бы назвать вслух. Опомнившись, она склонила голову. Ученица перед учителем, как и было сказано. И, не задерживая взгляда дольше необходимого, прошла к возвышению — но встала не в общий ряд чемпионов, а чуть в стороне, особняком, ровно настолько, насколько отделял её теперь от прочих тот знак над головой. А чаша горела дальше. Пламя не угасло. Оно поднялось снова, потревоженное, недовольное, будто из колоды вынули карту и теперь оно искало ей замену. И выбросило ещё жетон. Снова герб Хогвартса. И снова имя. — Седрик Диггори! Вот теперь зал взревел по-настоящему. Так, как не ревел ни для кого до него, облегчённо, благодарно, во всю мощь лёгких. Свой. Настоящий. Чемпион, в котором можно не сомневаться. Хогвартс получил своего героя. Седрик поднялся под овацию, раскрасневшийся и счастливый, и пошёл к возвышению, где теперь в воздухе парил герб Хогвартса. Но когда он встал рядом с ней и зал отгремел, она заметила, что улыбка его слегка натянута. Он был умён и понимал расклад не хуже неё. По сути он был вторым. Чаша назвала его лишь потому, что освободилось место, — потому что её, Виолетту, вывели из хогвартской квоты, и Кубку пришлось тянуть ещё раз. Седрик это понимал. И она это понимала. И оба знали, что другой это понимает. Он протянул ей руку. Она пожала. — Поздравляю, — сказал он негромко, с честной, чуть кривоватой усмешкой. — И я тебя, — отозвалась она так же тихо. — Я рада, что именно ты — чемпион Хогвартса. Седрик чуть поморщился — услышал укол, хоть она и не вкладывала в слова яда. У них обоих остался один и тот же осадок от этого выбора, оба это знали и потому пожали руки крепче, чем чужие люди. А чаша всё не унималась, будто ждала чего-то. От преподавательского стола к ним шагнули директора, неся что-то в руках. Мадам Максим величаво плыла впереди, словно корабль под парусами. Каркаров, подобравшийся и колючий, держался чуть позади. Дамблдор шёл лёгкой, почти танцующей походкой, будто всё это доставляло ему искреннее удовольствие. С другой стороны, к ней двигался лорд Одинсон. — Чемпион выходит на поле один, — произнёс Дамблдор, встав за Седриком, и зал притих. — Но за спиной его — те, кто доверил ему нести честь и герб его школы. Так пусть же это будет видно. По его знаку чемпионы повернулись к залу спиной, лицом к своим директорам, и парни быстро сняли свои праздничные мантии. И на плечи каждого лёг покров его школы, подстраиваясь под рост. Максим первой накинула на Монтрезора мантию нежного, лазоревого шёлка, лёгкую, как утренний туман, и руны защиты вспыхнули по её подолу и угасли, впитавшись в ткань. Каркаров набросил на Полякова тяжёлую кроваво-бурую боевую мантию грубой северной выделки с яркой вязью защиты, под стать кораблю и морозу. А Дамблдор укрыл Седрика чёрной мантией с тёплым жёлтым защитным кантом по манжетам и вороту — цвета Пуффендуя, барсучьего упорства, — и пуффендуец расправил плечи, принимая её. Виолетта стояла последней и ждала своей очереди, не зная толком, чего ждать. Локи шагнул к ней. Словно из воздуха в его руках развернулся плащ. Не шёлк и не парадная мантия, а что-то иное, тяжёлое, цвета глубокой лесной зелени, той самой, что весь вечер горела в чаше и ползла кронами по стенам. По краям золото плело защиту. Он накинул его ей на плечи поверх брони, не пряча её доспех, а оборачивая его, как кора оборачивает древесину. И всё это время держал её взгляд — не отпускал, не отводил, и в зелёных глазах не было привычной игры, одна спокойная, тяжёлая серьёзность. Пальцы его прикрепили полы плаща к её броне, зафиксировав брошами в виде листов ясеня. И в этот самый миг парящие над чемпионами гербы пришли в движение. Скрещенные палочки Шармбатона опустились на спину Монтрезора и впечатались в шёлк золотом. Орёл Дурмстранга лёг на плащ Полякова. Гербовый щит Хогвартса лёг на чёрную мантию Седрика, признавая его своим. Школа за школой ставила на своего чемпиона герб. Печать над Виолеттой опустилась и ей на спину — золотом и признанием. Только признавала её не школа. Признавал тот, кто стоял сейчас перед ней. И на плечи легла тяжесть совсем не ткани. «Это ведь не Турнир Трёх Волшебников?» — спрашивал её взгляд. — Не посрами печать, что носишь, — ответил он одними губами. Чемпионы развернулись к залу разом, в новых цветах, под новыми знаками, и за спиной каждого встал его директор. Виолетта повернулась вместе со всеми — в зелени поверх брони, под ясенем вместо герба, — и за её плечом остался стоять лорд Одинсон. Зал выдохнул. Камеры захлёбывались вспышками. А чаша, словно дождавшись своего часа, разгорелась с новой силой. Под общий изумлённый вздох простая миска на ножке начала меняться. Из зелёных языков один за другим поднялись четыре деревянных восьмиугольника — те самые именные жетоны чемпионов, с проступившими на них золотыми гербами. Они встали поверх чаши ровным венцом, обратившись именами наружу. А в промежутках между ними, прямо из дерева, потянулись вверх кристаллы — чистые, гранёные, наливающиеся изнутри светом, — и в каждом, как живое, дрожало лицо. Лица четверых, схваченные магией: сияющий Монтрезор, сосредоточенный Поляков, раскрасневшийся Седрик и она сама, спокойная и чужая даже самой себе. Зелёное пламя из чаши било вверх, дробилось в гранях кристаллов, и лица чемпионов мерцали в этой зелени, оживая и угасая в такт огню. На экране над преподавательским столом всё это было видно крупно, до последней грани, и зал гудел восхищённым шёпотом. Виолетта смотрела и ловила странное чувство: это не конец. Кубок не замер, не успокоился в новой форме, будто сделанное было лишь первым кольцом, первым слоем, а дальше он намерен расти, прибавлять грани и кристаллы, тянуться вверх по мере того, как испытания будут идти своим чередом. Живая вещь, которая ещё не закончила становиться собой. Сорока внутри неё подняла голову и впервые за вечер посмотрела на чашу с настоящим, жадным интересом. Зал гремел. Вспышки камер сыпались без счёта, перекрывая друг друга. К возвышению уже стягивались авроры — двое встали у постамента живой охраной, а ещё двое принялись возводить вокруг чаши защитный купол, и руны вспыхивали в воздухе под их палочками одна за другой. Виолетта стояла особняком, чуть в стороне от общего ряда чемпионов. Сжав её плечо, лорд Одинсон отошёл. Впрочем, оставалась одна она недолго. Не успел отгреметь первый вал оваций, как пустоту вокруг неё заполнили: первокурсники стянулись к ней плотным щебечущим кольцом, Эмма вцепилась в рукав. Остальные обступили, задрав сияющие лица. Виолетта повернулась к детям и впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему. — Ваши кулачки сработали, — сказала она и потянула вперёд свой. — Серьёзно. Магия поддержки — одна из сильнейших. Спасибо. Деннис заголосил и немедленно ткнул своим кулаком в её кулак. За ними потянулись остальные — один, другой, третий, и вот уже целая куча маленьких кулаков упиралась в её руку, и кто-то непременно норовил воткнуться сверху, и получалась неловкая, тёплая куча-мала. Виолетта чуть скосила взгляд и не дала себе ни секунды промедлить. — Локи, чего стоишь в сторонке? — негромко спросила она, когда он возник рядом — снова ровесник, снова парень с насмешливым прищуром, как ни в чём не бывало. Пока лорд вернулся за столик и принимал поздравления, что его ученица вышла в Турнир. Он поднял бровь. За его плечом уже горел алчный глазок сразу двух колдокамер — операторы подтянулись к возвышению и теперь шарили объективами по всей сцене. Первокурсники повернулись к нему разом, как подсолнухи к солнцу. Эмма немедленно потеснилась, освобождая место с видом человека, организующего парадный портрет. Деваться было некуда. Локи с видом человека, делающего глубокое одолжение всему человечеству, положил свой кулак сверху. Щёлкнула одна камера. Потом ещё три. Все они обменялись улыбками, и Виолетта отправила первокурсников веселиться, и те рассыпались с хохотом, расталкивая друг друга, Эмма на прощание ещё раз крепко сжала её руку. Она проводила их взглядом и, только когда щебет отдалился, повернулась к Локи. — Режиссёр не выходит на поклоны, дорогая, — отметил он. — На поклоны выходит примадонна. — Режиссёр, который не выходит на поклоны, обычно прячется в первом ряду и сам себе хлопает громче всех. — Клевета, — он прижал ладонь к груди. — Я хлопаю исключительно за качество. А качество сегодня превзошло мои ожидания. Виолетта не удостоила его ответом, только поправила тяжёлый плащ на плече и повела взглядом по залу. Потому что зал она увидела вдруг иначе. Не как стену чужих, что весь вечер смотрели сквозь неё или против неё. А как поле. Огромное, переполненное — и при этом поделённое надвое. С одной стороны была вся эта блистающая толпа. Министерские в парадных мантиях, попечительский совет, родовитые фамилии, гости, привыкшие, что мир устроен под них и для них. Те, кто решал, чего стоит человек, по гербу над фамилией. Они смотрели на неё с любопытством, с неприязнью, с расчётом — по-разному, — но все одинаково были уверены, что это они здесь хозяева, а она досадная выскочка, которую перетерпят и забудут. Прошлое. Она видела это так же отчётливо, как видела зелёное пламя в чаше. Уходящий, цепляющийся за стены и засовы мир, который сам ещё не знает, что он уходящий. А с другой стороны — вот эти дети, что только что вскидывали кулаки. Журналисты, потянувшиеся к ним с Локи с перьями наготове, потому что чуяли новизну. Всё, что собиралось вокруг одной фигуры в сюртуке с боевым кроем, потому что эта фигура одна во всём зале смотрела не назад, а вперёд. Будущее было за теми, кто пойдёт за Локи. И ей, хочешь не хочешь, предстояло доказать всей этой блистающей толпе, что они — вчерашний день. Не словом. Делом, на поле, у всех на глазах. И сбежать с этой сцены было нельзя. Вечер только начался. Впереди снова политика, и на сей раз острее, потому что теперь она не безвестная грязнокровка, а имя на Кубке под чужой печатью. Будут вопросы. Будут интервью. Попытки задеть, вытянуть лишнее. Будет долгий вечер главной героини, у которой нет права уйти за кулисы. «А я бы предпочла сбежать в мастерскую». — У тебя лицо человека, который прикидывает, через какое окно тут можно сбежать, — заметил Локи вполголоса. — Считаю выходы, — не стала спорить она. — Чисто на всякий случай. Их тут, к сожалению, маловато. — Боюсь, дорогая, единственный выход отсюда лежит через них, — он чуть качнул головой в сторону зала, и в голосе впервые мелькнуло что-то помимо насмешки. — Так что выше нос. Сцена твоя. Виолетта медленно выдохнула, расправила плечи и надела свою самую безмятежную улыбку — ту, под которой не разглядеть ни усталости, ни выгорания, ни тлеющих углей, ни вернувшегося желания всех здесь предать огню. А раз уж сцена её, то она собиралась собрать на себе все взгляды. Давя искры шалости, она с нежной улыбкой повернулась к Локи и обняла его за шею. Он был холоден. Явно материальная проекция. И на миг замер. Но быстро сориентировался, обнял в ответ. А она уже отстранилась и пропела под вспышки: — Спасибо, что не бросаешь! Локи, ты настоящий друг! Что-то в его взгляде переменилось — не потеплело, нет, скорее обострилось, как у человека, которого неожиданно разыграли и который уже прикидывает, как это обернуть в свою пользу. Уголок рта поднялся. — Дерзай, дорогая. Раз уж ты так любезно назначила меня прикрывать тебе спину. Виолетта подмигнула ему и шагнула навстречу первому журналисту. Она собиралась, если уж не сжечь, то немного подпалить им перья.