Глава 83. Уроки и компенсации

Стихийное пламя ударило в него с такой силой, что воздух взвыл. Локи качнулся в сторону — ровно настолько, насколько требовалось, и ни на волос больше, — и огненный язык прошёл мимо, опалив край тренировочного зала. Камень даже не потемнел: зал в чемодане был сложен так, чтобы держать и не такое. На это он, признаться, и рассчитывал, ведя сюда взбешённую сороку. — Уже теплее, — заметил он, отряхивая рукав, на котором не было ни пылинки. — Хотя, если честно, я ждал большего. Ты вкладываешь в это столько чувства, что грех получать так мало результата. Виолетта не ответила словами. Ответила вторым выбросом — без замаха, без предупреждения, прямо с движения. Это его порадовало куда больше, чем он намеревался показать. Полчаса назад, на поле, всё было иначе. Локи наблюдал, как она принимает деревянный жетон со своим именем, как поворачивается к трибунам, и читал её лицо лучше, чем кто-либо в этом проклятом цирке. Под безупречно ровной маской школьницы у пташки горело такое, что он мысленно отметил: увести. Немедленно. Взгляд, которым она обвела трибуну, где сидела британская аристократия в полном своём напудренном великолепии, не принадлежал четырнадцатилетней девочке. Так смотрит на список ликвидатор, прикидывая, с кого начать. Выпускать её в замок в таком состоянии означало через час разбираться с последствиями. А последствия чужого огня он не любил практически так же, как бумажную работу. Поэтому он подошёл с самым скучающим видом, обронил что-то про обязанность наставника лично убедиться, что ученица не растрясла остатки разума на полосе препятствий и предложил прогуляться. Якобы взглянуть на замок. Со стороны — лорд, снисходительно опекающий воспитанницу. На деле — два человека, молча идущие к нужному месту, потому что одному надо было выжечь ярость, а другому — проследить, чтобы выжгла она это там, где не подпалит ничего лишнего. Заодно это был удобный повод перенести их занятия под крышу. Лес своё отслужил. Раньше ему нужна была непредсказуемость: сырость, корни под ногами, темень, холод, всё то, что отучает тело паниковать в незнакомом и неуютном. Этот урок Виолетта усвоила. Дальше пойдёт другое — рефлекс, скорость, чистая отработка, а для такого нужны ровные стены и предсказуемый пол, а не капризы Запретного леса и портящаяся осенняя погода. Зал в её чемодане годился идеально. Любопытно было другое. Подталкивать её не пришлось. Летта пошла сама. Раньше, чем Локи успел придумать второй довод. Где-то на середине пути он заметил мелочь, и уголок его рта дёрнулся бы, позволь он себе такую роскошь на людях: пташка, сдерживая в себе нечто кипящее и едва управляемое, неосознанно отступила на полшага. Ему за плечо. В ту самую позицию, в какую встаёт ученик за спину учителя, когда мир становится слишком велик, а собственных рук не хватает. Она этого не заметила. Он — заметил. Забавная вещь — её одержимость безопасностью детей. Самая надёжная узда — та, которую человек надевает на себя сам. Не нужно ни принуждать, ни уговаривать. Достаточно, чтобы рядом оказались те, кого её срыв мог задеть, — и Виолетта сама уводила себя прочь, к нему, в единственное место, где могла наконец перестать держать лицо. В единственное место, где ей было позволено отпустить себя. Локи не собирался указывать ей на это. Знание — слишком ценная монета, чтобы тратить её на дешёвую подколку. Тем более запас других подколок у него был неисчерпаемый, и в зале он немедленно пустил их в ход. — Знаешь, — протянул он, легко уходя от очередного росчерка пламени, рождённого её ладонями, и отвечая собственным заклинанием, которое она отбила с яростной точностью, — для женщины, которая только что вошла в историю Турнира, ты на удивление дурно воспитана. Хоть бы спасибо сказала. Это ведь я устроил тебе тот милый каменный костюмчик. Огонь, рванувший ему в лицо, был ответом достаточно красноречивым. И — Локи отметил это с холодным удовлетворением знатока — неправильным. Не по силе. По цвету. Её пламя было тяжёлым, с густым, пурпурным отливом, пропитанным старой, годами накопленной злостью. Осадком, что Виолетта поднимала сегодня на поле и, судя по всему, так до конца и не выжгла. Он этот цвет, в общем, и спровоцировал. На испытании. И сейчас, в зале, методично подбрасывал в её костёр всё новое топливо своими колкостями. Беда стихий в том, что они меняют того, кто ими пользуется. Огонь — сильнее прочих. А огонь, занявшийся на тёмных эмоциях, меняет незаметнее всего, потому что в нём так удобно жить. Так легко перепутать жар ненависти с собственной силой. Виолетта этого не видела. Изнутри огня себя не разглядеть. Именно поэтому его и нужно было выжечь. Как и весь тёмный осадок. Локи стоял снаружи и отлично видел, как с каждым обменом ударами, с каждой минутой этой пляски пурпурное выгорало. Светлело. Возвращалось к её обычному чистому фиолету — цвету не злости, её самой. И вместе с цветом менялась сама пташка. — Ты опять смотришь не туда, — бросил он, посылая ей под ноги связку, которую она обязана была разорвать на лету. — На руку. Я тебе сто раз говорил: рука лжёт. — Зато ты не лжёшь никогда, — отозвалась Виолетта, выхватывая палочку, и вот тут он насторожился по-настоящему. Потому что в голосе впервые за полчаса прорезалась тонкая, знакомая ниточка иронии, которой не было ни на поле, ни в начале боя, когда она кидалась в него огнём молча и страшно. Минуту назад — чистая ярость зверя, дорвавшегося до врага. Сейчас — ярость, уже разбавленная мыслью. А мысль у его пташки всегда тянула за собой яд. — Я лгу постоянно, — поправил он с удовольствием. — Просто делаю это лучше тебя. — Оно и видно, — она крутанулась, уходя от его удара, и плеть огня из палочки свистнула там, где он только что стоял. — Великий лжец, которого позавчера держали в МКМ как подозреваемого. Виртуозно. «Слабовато, но уже больше похоже на тебя». Гнев в ней не погас. Он начал думать. А думающий гнев — это уже не пожар, это оружие. Из всех зрелищ на свете он, пожалуй, больше всего любил именно это: как хаос в человеке остывает и собирается в острие. Дальше пошло интереснее. Пташка перестала просто бить. Начала строить. Заклинания через палочку, чистая стихия через левую руку. Он с удовлетворением наблюдал, как обретал силу его давний совет: доверить беспалочковую одной руке, а в другой держать палочку. А ещё Локи узнавал похожий на него почерк в том, как она связывала заклинания в цепочки, как уводила его движением вместо силы, как заставляла шагнуть туда, куда ей было нужно. Три, четыре обмена — и он с удовлетворением понял, что она ведёт его. Аккуратно. Незаметно. Так, как он сам водил противников тысячу лет. А потом пол под ним вспыхнул. Руны. Тонкие, выжженные палочкой прямо в камне, незаметно, между делом, пока она атаковала его в лоб чистой стихией и отвлекала весь его расчёт на отбитие огня. Цепь сомкнулась, потянулась захватить, обездвижить. И в тот же миг воздух наполнился огненными цветочными лепестками — десятками, лёгкими, парящими, нелепо красивыми в своих пламенных переливах и оттого вдвойне опасными, потому что глаз цеплялся за них, а ловушка тем временем затягивалась. Он отступил. Дальше, чем хотел. За черту их боя, разрывая дистанцию, чего не делал весь вечер. Хорошо. Это было откровенно хорошо. Говорить ей об этом он, естественно, не собирался. — Надо же, — обронил Локи, стряхивая с рукава последний догорающий лепесток. — Руны, ловушка. Ещё и с иллюминацией. Какая собранность. Можно подумать, кто-то наконец прочистил себе голову. Похвально. Жаль только, что для этого тебе понадобилось полчаса меня поджигать. Виолетта хотела огрызнуться — он видел, как дёрнулись губы, — но не смогла. Огонь на кончиках её вконец растрепавшихся волос мигнул и опал. Дыхание, до этого ровное, сбилось на коротком вдохе. На висках блестел пот, и рука, в которой она держала палочку, едва заметно подрагивала. Зона истощения. Он знал её признаки на ней наизусть, потому что сам же её к этой черте и подводил разными способами, выверяя дозу. Но ещё немного — и она выгорит дочиста, а восстановление после такого опаснее любого боя. Огонь не прощает, когда из него вычерпывают до дна. К тому же его ждали дела. Препоганые. Бумаги государственной важности, которые сами себя не подпишут, расплата за тот блестящий ход в МКМ, после которого статус лорда Одинсона давал ему ровно те рычаги, что были нужны, и ровно ту бюрократию, которую он презирал всеми корнями Иггдрасиля. Тень, при всех недостатках, не требовала подписи в трёх экземплярах. — Достаточно, — сказал он вслух, опуская руку. — На сегодня хватит. Иди отдыхать, пока не свалилась посреди зала. Собирать тебя по частям мне сейчас некогда. У меня, представь, есть занятия поважнее, чем нянчиться с тобой. Летта выпрямилась, отдышалась. Спорить не стала, чему Локи мысленно отдал должное: дури в ней хватало, но не настолько, чтобы не чувствовать собственный предел. Умственный тоже. Он видел, как она хотела привычно бросить колкость, но уставший разум отказывал. Пташка убрала палочку, кивнула и пошла к выходу из зала ровной, чуть скованной усталостью походкой. Уже у самой двери обернулась. И Локи увидел её глаза. Огонь выгорел практически весь. Пурпурное ушло, остался чистый фиолет. Но на самом дне, в глубине карих глаз, ещё плясали искры — мелкие, не догоревшие до конца. Та часть её злости, которой не хватило этого вечера. Которая искала, на ком бы догореть. Дверь за ней закрылась. Локи постоял ещё мгновение, разглядывая опалённый камень и тающие в воздухе остатки её рунной вязи. «Любопытно, на ком отыграется», — подумал он с предвкушением. И, судя по тому, как смотрели эти искры, отыграется она с фантазией. Ну и прекрасно.

* * *

Без четверти четыре Виолетта уже не спала. Она и не пыталась обмануть себя привычным «полежу ещё пять минут» — тело за годы петель научилось подниматься по велению цели. Она спустила ноги с кровати, оделась в полумраке, стараясь не разбудить девочек, и выскользнула в гостиную. Та встретила её остывшим камином и тишиной, в которой словно ещё дотлевали голоса вчерашнего пира. Замок спал. Виолетта прошла сонными коридорами к кабинету за гобеленом, спустилась в чемодан и направилась прямиком на кухню. Едва она зажгла свет и повязала фартук, как что-то в плечах отпустило. Огонь всё ещё тлел где-то внутри, безжалостно выжигая в ней магию. Спать она легла рано, истощённая и измотанная насыщенными событиями, — по сути, сбежала с гриффиндорской вечеринки. Близнецы натащили откуда-то сливочного пива, явно разбавленного для некоторых кое-чем покрепче. Празднование было в честь тех, кто прошёл отбор и получил жетоны: Джордж Уизли и Анджелина Джонсон. Фреду не повезло так же, как ей, — вытянул жидкий камень, но двинуться не смог. Виолетта устроилась в углу их с Локи дивана и смотрела на чужое веселье со стороны, раздражаясь от шума. Её тоже поздравляли. Первокурсники радостно и шумно. Остальные — тихо, скомканно, без того восторженного гвалта, каким осыпали других. Подходили, говорили что-то правильное, отводили глаза и торопливо возвращались к своим. Она понимала причину лучше, чем хотела бы. Вспомнился разговор с Дамблдором — после того как она узнала об интервью Локи. Они гуляли по двору, и директор, выслушав её, мягко спросил не только о том, понимала ли она риск, но и о другой цене. — Я поддержу ваше решение, мисс Морроу. Но только если вы понимаете, что выйдете на испытания против всех нас разом, — сказал он тогда, и в голубых глазах не было ни укора, ни лукавства, только усталое знание. — Вы будете одна, под чужим знаменем. Боюсь, вашим сверстникам будет очень трудно за вас порадоваться. Вас будет ждать холод, а не дружеская поддержка. На вас будет оказано давление. Виолетта понимала эту цену тогда и не изменила мнения с тех пор. Ребёнку, наверное, было бы больно. Она им не была. Поэтому не стала отравлять своим присутствием чужой праздник и удалилась отдыхать. Тем более остаток чего-то тёмного внутри искал выхода, и она не хотела разливать яд в гостиной факультета. Поэтому же встала затемно и пришла сюда. Кухня была надёжнее любого зелья. Виолетта поставила воду с маслом на огонь, дождалась, пока смесь закипит, и всыпала муку, вымешивая тесто быстро и сильно, пока оно не собралось в гладкий блестящий ком. Заварное тесто капризно. Оно не терпит спешки и не прощает равнодушия, и она вела его терпеливо, выверяя каждое движение, вбивая яйца по одному, пока масса не стала тягучей и послушной. И где-то на этом привычном, размеренном труде она вдруг поймала себя на том, что злость ушла. Не отступила, не спряталась — ушла. Растворилась в монотонности движений, в тепле печи, в запахе теста, как растворяется соль в воде. Руки знали своё дело сами. Голова, ещё полчаса назад полная острых, опасных мыслей, очистилась до ровной, прохладной пустоты. Пришло тихое и текучее умиротворение. Виолетта на миг замерла с венчиком в руке. Она ждала, что без окклюменции будет успокаивать себя усилием, держать злость за горло, как держала весь вчерашний день. А оно улеглось само. Словно что-то в ней мягко погасило жар и разлило по нему прохладу. Интересно. Но разбираться было некогда, и она отложила наблюдение в сторону, к прочим непонятным мелочам, накопившимся за последние дни. Профитроли подоспели золотистыми, лёгкими, полыми внутри. Виолетта дала им чуть остыть и занялась кремом. Вот тут руки замедлились. Она взбивала сливки неторопливо, кругами, добавила ваниль, всыпала понемногу сахарную пудру, и, когда крем загустел, прикрыла глаза и сосредоточилась. Магия потекла тонкой нитью, вплелась в белую пену через венчик, растворилась в ней без следа. Это было намерение, чистое и направленное, и магия чувствовала его, несла дальше — тому, кто потом возьмёт лакомство в рот. Женская магия — древнее ремесло, позволяющее вплетать в еду состояния и силы, — не значилась ни в одном школьном учебнике. Её пытались похоронить, объявить суеверием, вытравить из памяти поколений. Причина была проста: страдали от неё чаще всего мужчины. Этой магии было всё равно, какой ты крови и насколько могуч. Она не убивала, её можно было перенести на ногах. Но она умела недвусмысленно дать понять, что хозяйка дома кем-то недовольна. И от этого не существовало ни щита, ни противоядия. Сегодня в крем ложилось не тепло и не лёгкость, какими Виолетта обычно одаривала свои изделия. Сегодня — холодное, ровное, адресное недовольство. Всем, кто попробует, будет просто сладко. Всем, кроме одного. Один обнаглевший асгардец, который на глазах у магического мира переступал её границы, должен был это прочувствовать. В подробностях. И самое забавное: собственная злость, пока она работала, давно остыла и улеглась. Выпарилась до сухого расчёта. Месть, поданная без жара, на холодную голову, выходила куда основательнее. Она наполнила профитроли кремом и сложила готовые в бумажный пакетик. Часы показывали половину пятого. Виолетта помедлила, прикусив губу, и снова замесила тесто. Второй пакет предназначался не ему. Не только. Крем на этот раз был шоколадный, с привкусом бодрости и крепости. Никогда не будет лишним. К пяти, благодаря магии, она закончила. Взмах палочки — и посуда отправилась мыться сама, мука смелась со столешницы, фартук вернулся на крючок. Шоколадные она спрятала в сквозной карман, ванильные оставила в руках и, погасив свет, вышла, довольная собой. Гостиная встретила её ожившими голосами. Камин снова потрескивал, у окон собирались первые жаворонки факультета, собирающиеся на пробежку, а на их диване уже сидел Локи. Виолетта окинула гостиную быстрым взглядом и сделала ровно то, чего делать не собиралась, — всем своим видом показала, будто отчаянно хочет проскользнуть к лестнице незамеченной. Пригнула голову, прижала пакетик к боку, двинулась вдоль стены мягко и бесшумно, как человек, которому решительно нечего скрывать и который именно поэтому крадётся. Краем глаза она следила за ним. Локи сидел с очередным томом «Дюны» и поначалу даже не шелохнулся. Но Виолетта успела заметить, как он повёл носом. Затем чуть приподнял голову. Страница под его пальцами замерла, не перевернувшись. Запах ванили и тёплого теста тянулся за ней по гостиной предательским шлейфом, и от такого следа было не уйти. Она на это и рассчитывала. Интерес зажёгся в зелёных глазах мгновенно, и он обманчиво лениво поднялся с дивана. Виолетта почти добралась до лестницы в женские спальни, куда ему «официально» хода не было, когда пакет исчез из её руки. Локи возник рядом с ней, будто всегда тут стоял, и держал добычу высоко над головой, с любопытством заглядывая внутрь. — И куда же мы так спешим в пять утра, — поинтересовался он, — с полным пакетиком чего-то на редкость ароматного? — Это не тебе, — она потянулась, заранее зная, что не достанет. — Отдай. — Какое любопытное заявление, — он отвёл руку чуть дальше, наблюдая за её попытками с откровенным удовольствием. — Ты ведь в курсе, дорогая, как это устроено? Кто не уберёг свой завтрак, тот его, считай, уже подарил. Он выудил профитроль, повертел перед собой, оценивая, и отправил в рот целиком. Виолетта приготовилась изобразить возмущение поубедительнее, но изображать не пришлось: руки сами скрестились на груди, брови сошлись, губы поджались. Со стороны — оскорблённая в лучших чувствах девчонка, у которой нахальный приятель ни свет ни заря отнял лакомство. Внутри же разливалось тихое удовлетворение. Одна штука. Прекрасно. Главное теперь не переиграть. — Ты вообще представляешь, сколько я с ними возилась? — проворчала она и для виду ещё раз дёрнулась к пакетику. — Встала ни свет ни заря. — И принесла их сюда, под нос человеку, который не ел всю ночь, — невозмутимо отозвался Локи, уводя от её руки добычу. — Я бы на твоём месте задумался, кому ты их на самом деле несла. Он взял второй профитроль и надкусил, но на этот раз явно оценивал пирожное. И что-то в его лице на долю секунды переменилось. Не недовольство, нет. Скорее озадаченность знатока, который ждал одного вкуса, а наткнулся на другой. Локи прожевал медленнее, словно прислушиваясь, и посмотрел на неё уже внимательнее. — Вода, — произнёс он негромко, будто разгадывал загадку вслух. — Надо же. — Что — вода? — переспросила Виолетта тоном, каким уточняют чужие странности из вежливости, а не из интереса. — Ты обычно горишь, дорогая. — Локи задумчиво разглядывал надкушенный профитроль, как любопытный артефакт. — Что бы ты ни делала, в это всегда вмешан огонь, ты вся из него сложена. А тут — холодная, тихая вода, — уголок его губ дрогнул. Виолетта растерянно моргнула, а через миг сообразила: он опять о стихиях, о той своей странной манере читать магию на вкус. А ещё вспомнила то самое утреннее умиротворение на кухне. Возможно ли, что пробуждение Огня на отборочных пробудило и Воду? Магию настолько выжгло внутренним пламенем, что ему на замену пришла вода? — Неужели наша храбрая пташка волнуется, что её не выберет Кубок? — не дал ей додумать Локи. — Решила себя немного успокоить? Трогательно. — Я волнуюсь только о том, чтобы ты вернул чужое, — она снова потянулась к пакетику, теперь уже с искренним азартом, гадая, сколько профитролей ему понадобится: физиологию асгардцев она не знала. — Это была еда для завтрака с друзьями. Тебя, между прочим, никто не приглашал. — Друзьями, — он легко увернулся, переложил добычу в другую ладонь и отступил на шаг, не сводя с неё насмешливого взгляда. — Конечно. Поляков, надо думать. Или тот горластый француз. Он съел ещё один, нарочито неспешно, явно наслаждаясь её бессилием. — Знаешь, для угощения друзьям ты подозрительно старательно тащила его мимо меня украдкой. — Потому что знала, что ты обязательно влезешь. — И оказалась права, — он улыбнулся. — Видишь, какой из тебя выходит зоркий наблюдатель. Когда захочешь. Виолетта закатила глаза и сделала ещё один выпад за пакетом, больше для приличия, чем всерьёз. Локи перехватил её запястье свободной рукой — мягко, без усилия — и отвёл в сторону, и в этом коротком жесте было столько спокойного превосходства, что ей по-настоящему захотелось его пнуть. — И вот ещё что, — он отпустил её руку и снова заглянул в пакетик. — Наши с тобой занятия с этого дня становятся вечерними и в твоём чемодане. Раз уж начинается Турнир, а отборочные испытания ты прошла, то тебе в дневные часы понадобятся свежая голова и силы. Я, так и быть, проявлю невиданное милосердие. — Какое благородство, — съязвила Виолетта. — И всё это в обмен на мой завтрак? — Считай честным обменом, — Локи извлёк очередной профитроль и приподнял его, будто провозглашая тост. — Ты лишилась пары десятков пирожных, зато приобрела не особо напряжённое утро. По-моему, ты в выигрыше. Он съел и этот, всё с тем же безмятежным удовольствием, и Виолетта, проворчав напоследок что-то про обнаглевших принцев, объедающих честных людей, развернулась и пошла к лестнице. На последней ступеньке позволила себе крохотную, очень довольную улыбку. Совсем не ту, что полагалась обиженной девушке. Того, что он съел, должно было хватить. Наверху уже не спали. Спальня встретила её сонным шорохом, скрипом дверей и привычной утренней вознёй. Парвати на ощупь искала второй носок, Келла выходила из ванной, Лаванда воевала с непослушной прядью у зеркала, а Гермиона, как обычно, уже сидела одетая и листала что-то толстое, неодобрительно поглядывая на остальных. Виолетта переоделась для пробежки быстро, без лишних движений. Броня, сапоги, волосы в тугой узел. Пальцы сами справлялись с застёжками, а она ловила на себе взгляды, от которых сбежала вчера. Парвати смотрела осторожно, искоса. У Лаванды в глазах стояло то, чему Виолетта пока не подобрала названия: не страх, не восхищение, а скорее тревога. — Ви, — негромко окликнула Лаванда, теребя прядь. — Ты как? После вчерашнего. — Прошла отбор, — ровно ответила Виолетта, затягивая узел потуже. — Чего ещё желать. — Я не про отбор, — подруга замялась. — Ты там… горела. Все видели. На весь стадион. На миг в спальне стало очень тихо. Виолетта могла бы сказать многое. Что огонь — это чистая стихия, в которую обратилась её магия. Что испугалась жидкого петрификуса, и тело само нашло выход. Что это случайность, каких много, и нечего раздувать. Всё это легло бы гладко, и все бы успокоились. Но яд уже подбирался к языку, и Виолетта на долю секунды поймала себя на желании сказать что-нибудь резкое — не про себя, про них. Она проглотила это усилием воли. Не здесь. Не им. — Значит, получилось хорошее выступление, — ответила она спокойно. — Идёмте, опоздаем. Лаванда хотела сказать что-то ещё, но Виолетта уже шагнула к двери, и момент ушёл. Внизу собирались на пробежку. Гриффиндор высыпал из замка нестройной зевающей толпой, и в утренней пасмурной прохладе пар изо ртов поднимался облачками. Привычно подтянулись несколько пуффендуйцев, следом когтевранцы. В общем строю Виолетта без удивления разглядела светлую макушку Малфоя и тёмную растрёпанную голову Нотта. Драко поймал её взгляд, едва заметно кивнул и тут же отвернулся с прежним надменным видом, будто бегать по утрам со всем этим сбродом было его личным благодеянием миру. Она спрятала улыбку. Авроры ждали у кромки луга, подтянутые и невозмутимые. Размялись под команды Локи, потянулись, кто-то из старших задал темп. Бежали три круга вдоль берега, тяжело, но терпимо, и Виолетта держалась в середине строя, не вырываясь и не отставая, экономя силы. А рядом, чуть в стороне от общей массы, трусил Локи. И зрелище это было до того нелепым, что она пару раз чуть не сбилась с шага. Он бежал с тем же невозмутимым достоинством, с каким делал решительно всё, и на бегу методично, одну за другой, поедал её профитроли из пакетика. Со стороны казалось, будто человек вышел на лёгкий утренний моцион с десертом наперевес. Этим он умудрялся раздражать всех вокруг разом, и в строю уже пошли шепотки с явным желанием проклясть наглеца чем-нибудь увесистым. Локи перехватил её взгляд и, не сбавляя темпа, отсалютовал ей очередным пирожным, всем видом изображая безмятежное торжество. Виолетта отвернулась и прибавила шагу, чтобы он не разглядел её лица. Пусть наслаждается. Гнев терпеливых тоже терпелив. После третьего круга строй по привычке потянулся обратно к замку, но Локи неспешно преградил всем дорогу одним ленивым движением руки. — Не так быстро, — обронил он. — Сегодня программа несколько богаче обычного. Авроры, как по команде, развернулись и деловито потрусили к замку. Виолетта проводила их долгим взглядом. Это было подозрительно. Тем более что Локи провожал их с усмешкой. — Они ещё не знают, что завтра к нам присоединятся, — пояснил он с наигранным умилением. И повёл студентов прочь от привычной тропы, к квиддичному полю, и Виолетта почувствовала, как внутри похолодело раньше, чем она увидела причину. Они не просто добрались до вновь поднятого лабиринта — прошли несколько его коридоров, пока не вышли на небольшую площадку. Брусья, стены с зацепами, ряды качающихся колец, канаты, провисшие над глинистой жижей, какие-то рамы и перекладины, тускло поблёскивавшие остатками вплетённой в них магии. Та самая полоса препятствий с отборочных. Но доработанная. А ещё, судя по тому, как воздух над ней подрагивал и переливался, препятствия эти были не из тех, что смирно стоят и ждут, пока через них перелезут. — Давай, Одинсон, строй этих сопляков, — рявкнул Грюм, который оказался на другой стороне полосы препятствий. Его волшебный глаз бешено вращался, ощупывая то полосу, то притихших студентов с одинаковым мрачным удовлетворением. Если над этим трудились Локи с Грюмом вдвоём, ничего доброго полоса не сулила по определению. Локи вышел вперёд и оглядел заметно сникшую аудиторию с видом полководца, довольного боевым духом войска. — Должен признать, материал мне попался на редкость стойкий. Прошла целая неделя, а никто из вас так и не сбежал с пробежек. Я почти тронут. Кто-то нервно хихикнул. Локи переждал смешок. — Я понимаю, как трудно признавать собственную слабость. Поэтому помогу вам её прочувствовать. С этой недели к пробежкам добавляется вот это. Он драматично повёл рукой в сторону полосы, и та услужливо полыхнула рунами по всей длине. — Полоса. Магическая, разумеется, иначе было бы скучно. Проходить будете на скорость, потому что в настоящем бою враг не станет ждать, пока вы отдышитесь. Сегодня — замер времени каждого. И не вздумайте халтурить, — он чуть оскалился, — мы с профессором заметим. Студенты подавленно молчали. Локи скользнул взглядом по их рядам, и Виолетта поняла, что сейчас будет, ещё прежде, чем он раскрыл рот. — Дорогая, — пропел он, и в голосе слышалось предвкушение. — Ты у нас первая. Она одарила его убийственным взглядом. Ряды синхронно отступили от неё. Кто-то даже перекрестил её. Близнецы Уизли вполголоса завели нечто похоронное. Деваться всё равно было некуда, а доставлять ему удовольствие зрелищем своего недовольства она не собиралась — и вышла к старту. Локи встал рядом, у самой черты, и неторопливо извлёк из пакетика профитроль. — Покажи-ка нам всем, как это делается, — начал он, поднося пирожное ко рту. — В конце концов, кто, если не моя… И осёкся. Виолетта не сразу поняла, в чём дело. А потом услышала. Негромко, но для неё, стоявшей вплотную, отчётливо: в наставшей перед стартом тишине у Локи в животе что-то протяжно и жалобно заурчало. Она не позволила себе ни единого движения. Ни тени улыбки, ни блеска в глазах. Лицо осталось безмятежным, как гладь озера, и это спокойное лицо она с вежливым вниманием повернула к нему. — Что-то не так? Ты вроде не договорил, — спросила невинно. Локи смотрел на пирожное в своих пальцах. Потом на неё. Снова на пирожное. На лице не дрогнул ни один мускул, но в зелёных глазах мелькнуло то, чего она не видела прежде, — тень запоздалого понимания. — Всё прекрасно, — отчеканил он, и углы его губ поднялись в улыбке, которой позавидовал бы любой висельник. — Чудесно. Виолетта спокойно протянула руку и забрала профитроль прямо из его застывших пальцев. Поднесла к губам, не сводя с него глаз, и съела — медленно, со вкусом, с откровенным наслаждением человека, для которого этот десерт абсолютно безопасен. А потом повернулась к полосе и сорвалась с места. Полоса была рассчитана на обычных школьников и после всего прожитого, после тренировок по беспалочковой магии перед сном, после вчерашнего пламени, после всего, что Локи вытворял с ней по утрам, серьёзной угрозы для неё не представляла. Стены она брала с разбега, кольца проходила, не задумываясь о ритме, канаты вспыхивали под её ладонями зеленью рунной защиты, не успевая навредить. Грюм у финиша что-то буркнул себе под нос, сделал пометку, и его волшебный глаз внимательно проводил её до конца. Следом по одному пошли остальные, и вот тут Виолетте наконец представилась возможность спокойно понаблюдать. Локи стоял у старта всё так же прямо, с безупречной, как всегда, осанкой. Только держался он теперь чуть скованнее обычного, пальцы сжаты в кулаки, а пакет с остатками пирожных отставил на землю у ног, будто невзначай. Воздух вокруг него подрагивал и наливался цветом. Зелёные всполохи его магии, обыкновенно ровные и сдержанные, теперь вились гуще, чем следовало, метались язычками, лизали края брони. На виске поблёскивала капля пота, единственная, но красноречивая. К его удаче, студенты приняли его разгулявшуюся магию за недовольство их скромными потугами и выкладывались на полосе с удвоенным усердием — никому не хотелось схлопотать мышиные уши и хвост на глазах у иностранных гостей. Виолетта подошла ближе и с искренним сочувствием склонила голову набок. — Ты что-то совсем приуныл, — заметила она. — И пирожные забросил. Неужели наелся? — Я сыт, — ответил Локи сквозь зубы, не поворачивая головы. — Какая жалость, — Виолетта вздохнула и без малейшего стеснения подобрала отставленный им пакетик. — Не пропадать же добру. Раз больше не хочешь. Она выудила профитроль и съела его прямо у него на глазах. К финишу как раз добирались, отдуваясь, первокурсники и второкурсники, румяные и взъерошенные, и Виолетта направилась к ним с пакетиком наперевес. — Молодцы, — похвалила она, раздавая малышне обычные для всех, кроме одного обнаглевшего асгардца, пирожные. — Держите, заслужили. Свежие, утренние. Дети накинулись на угощение с восторженным гомоном, наперебой нахваливая, кто-то потянулся за добавкой. Пакетик опустел в считаные минуты, и Виолетта аккуратно сложила пустую бумагу, чувствуя глубокое, ничем не омрачённое удовлетворение. Краем сознания она сделала пометку. Эффект доходил до его организма непозволительно медленно: фактически всю пробежку — а пробрало лишь под конец. Асгардская порода, как оказалось, довольно стойкая. В следующий раз недовольство придётся закладывать посерьёзнее. А ещё она с любопытством наблюдала, как он борется. Локи ведь не убежал, не схватился за живот, не уронил лица перед детьми. Он стоял и жёг. Гонял внутри себя магию, пытаясь выжечь то, чего там, по сути, и не было, тратил силу на бесполезную работу и держался ровно настолько, насколько хватало гордости. А гордости у него, надо отдать должное, было в избытке. «Чужую магию и влияние ты предпочитаешь выжигать, — подумала Виолетта, разглядывая танцующие вокруг него зелёные огни. — Стоит запомнить».

* * *

Час спустя Локи стоял посреди своей ванной комнаты в чемодане, опираясь обеими руками о край каменной раковины, и разглядывал в зеркале лицо человека, которого переиграла девчонка. Унизительно. Он перепробовал всё, пытаясь избавиться от ощущения, будто внутри что-то недовольно ворочалось. Сейдр прошёлся по телу вдоль и поперёк, выискивая чужеродное: заразу, проклятие, осадок чьей-то воли, хоть что-нибудь, за что можно зацепиться и выжечь дотла. Не нашёл ничего. Жечь было нечего. Ни яда, который связывают, ни чар, которые развеивают, ни энергии, которую изгоняют. Только чистая, голая эмоция, давно ставшая частью его собственного состояния. Сейдр даже не натыкался на неё — соскальзывал, не находя, за что ухватиться. Эта дрянь не подчинялась ни одному закону, который он знал, и именно поэтому бесила сильнее всего. Алхимия тоже не выручила. Три антидота, один изящнее другого, и все три впустую. Противоядия от чужого недовольства, ставшего твоим собственным, не существовало, кто бы мог подумать. Эффект сошёл сам, тихо и в свой час, и оставил его пустым и злым. А мысль о том, что переждать было единственным выходом с самого начала, настроения не поправляла. Он знал, разумеется, почему именно сегодня. И знал, за что. За то, что, не получив её согласия, вписал её в свою игру. За руку на её талии. За поле. За то, что он позволил себе чуть больше положенного и сделал это прилюдно, переступив одну из тех тонких, незримых черт, которыми его пташка так старательно обводила своё пространство. Не за один раз — за последние дни кряду. Она не возмущалась, не выясняла отношений. Дождалась утра, когда они будут не под взором прессы, и нанесла ответный удар: тихо, метко, игриво, на территории, которую держала сама и где он оказался беззащитен, как всякий, кому случается есть приготовленное чужими руками. Локи усмехнулся уголком рта. В этом была своя горькая прелесть. Летта училась бить его собственным оружием — без крика, без сцен, исподтишка и наверняка. А как играла в гостиной, маленькая лгунья. Тянулась за пакетиком, ворчала, изображала оскорблённую невинность с таким искренним негодованием, что он почти поверил. Почти. И вот это «почти» он намеревался ей припомнить. Если она вообразила, будто на том всё и кончится — будто можно скормить Верховному магу несварение и спокойно отправиться завтракать, — то она наивнее, чем он думал. Это была не точка. Это был вызов. А вызовы он любил. Локи привёл себя в порядок, согнал с лица всё лишнее, оставив одну благодушную скуку, и вышел в свой кабинет. Ещё оставалось немного времени, которое он выделил для себя, и, как у него вошло в привычку в последние дни, он взялся за газеты. Устроившись в кресле, Локи развернул первую и принялся читать с тем спокойным, чуть брезгливым вниманием, с каким волк изучает повадки соседей по угодьям. Отборочный, как он и рассчитывал, дал прессе богатый улов. И не он один блистал на этих полосах. Был, например, дурмстрангский мальчишка — Локи задержался на заметке дольше, чем собирался. Парень тоже вытянул жидкий камень и тоже из него выбрался, но способом, от которого скандинавские борзописцы захлёбывались поровну восторгом и ужасом. Он применил к себе Круциатус. Одной волей, без палочки. Перезагрузил парализованную нервную систему чистой болью, взбодрил отнявшиеся мышцы и прошёл полосу, не моргнув. Локи оценил. Изящно. Грубо, варварски, на грани самокалечения — но изящно. И, что газетчиков взволновало куда сильнее самого трюка, безупречно законно. Непростительное нельзя бросить в другого. В себя — пожалуйста, ни буквы запрета. А заодно никто и никогда не докажет, что мальчик примерял его на ком-то ещё, ведь беспалочковое проклятие не оставляет на палочке следа. Хладнокровие в пятнадцать лет, способное вызвать одно из тягчайших проклятий голой волей и обратить его на себя как лекарство, — было от чего занервничать почтенной публике. Жаль, что не удалось это увидеть. Парень шёл во втором потоке участников. А Локи в это время пришлось спасать высший свет Британии от когтей его пташки. Любопытно, что она скажет на это. Скорее всего, оценит так же, как он. У них с этим дурмстрангцем обнаруживалось неприятно много общего по части решений, которые нормальному человеку не приходят в голову. Были заметки про Поттера и его родственницу и прочие курьёзы, мелкие и забавные, и Локи прошёлся по ним бегло. А потом дошёл до того, ради чего, в сущности, и брал газеты в руки. До Виолетты. Британцы отписались скупо. Маленькая заметка, ни фотографии, ни восторгов — зато целая колонка елея в адрес Седрика Диггори, надежды и гордости Хогвартса. Локи против этого ничего не имел. Пусть хвалят своего чистенького мальчика, пусть тешат самолюбие школы. Чем меньше Британия понимала, что у неё под боком, тем дольше оставалась слепой к нужному моменту. А вот скандинавы понимали отлично. Они вынесли её на первую полосу. Снимок был хорош — фотограф поймал тот самый миг, когда она вышла из камня. Виолетта стояла, объятая стихийным пламенем, ещё пурпурным, тяжёлым, и пламя облизывало её, не трогая, а из-под опущенных ресниц на мир смотрел взгляд палача. Газета не скупилась на эпитеты и дважды подчёркивала, что юная мисс Морроу — ученица древней школы магии и личная воспитанница их принца. Их принца. Локи позволил себе тень довольства. По соседству даже была фотография с ними двумя, на которой он её наставлял перед началом. Витрина окупалась. Рука на том снимке с пира, интервью, пташка, выставленная в самый центр всеобщего внимания. Север уже знал её имя и связывал его с ним. Запад, занятый своим напомаженным Диггори, ещё спал. Прекрасно. Локи сложил газеты, поднялся и направился в Большой зал, унося с собой одно недовольство и одно намерение. Недовольство касалось несварения, которое никак не желало забываться. Намерение касалось его автора. Зал уже наполнился шумом завтрака. Гости со вчерашнего вечера не растеряли праздничного веселья, столы на восемь персон по-прежнему перемешивали студентов разных школ между собой, и над всем стоял плотный гомон на нескольких языках разом. Локи вошёл с видом человека, которому принадлежит если не замок, то по меньшей мере это утро, и сразу нашёл её взглядом. Летта устроилась грамотно, ничего не скажешь. Втиснулась между Чжоу Чанг и малявкой Делакур. Что-то рассказывала шумному французу, отчего тот уже пускал слёзы от смеха, а прочие, смеясь, тщетно силились сохранить достоинство. Все за столом оказались прикормлены её очередными профитролями. На этот раз шоколадными, судя по виду. Талант плести социальные сети у неё был, этого не отнять. Но главное — она рассчитала всё так, что свободным остался ровно один стул. Точнёхонько напротив. Рядом не подсядешь при всём желании. И сидела с таким кротким, таким безмятежным личиком, что хотелось зааплодировать. Браво. Сцена выстроена, мизансцена выверена, актриса в образе. Локи бесшумно подошёл, опёрся на спинку её стула и склонился к плечу. — Я уязвлён, дорогая, — произнёс он негромко, ровно настолько, чтобы расслышали ближайшие. — Ты не дождалась меня к завтраку. Я уж было решил, что ты меня избегаешь. Малявка Делакур прыснула и залилась краской до корней серебряных волос, уставившись на него во все глаза. Старшие торопливо сделали вид, что разговор их не касается, и принялись болтать между собой. Разве что француз навострил уши. А вот пташка не подарила ему ни капли удовольствия. Спокойно отпила чай, прежде чем снизойти до ответа. — Мне хотелось чаю, — отозвалась она безмятежно. — А ты так спешил куда-то с утра, что я даже засомневалась, придёшь ли ты. Локи склонился ещё ниже, к самому её уху, так что слова достались ей одной. — Ты ведь понимаешь, что объявила мне войну, Виолетта? — Разве? — она и бровью не повела, только повернула голову, и теперь они оказались совсем близко, глаза в глаза. Не отворачиваясь, она чуть взмахнула палочкой, ставя вокруг них круг тишины, и как бы невзначай прикрыла губы ладонью, чтобы никто не прочитал по ним. — Локи, это мужчины между собой воюют. А женщины говорят на языке уроков. Ну и компенсаций. Он замер. Фраза была безупречна в своей наглости. Одним небрежным движением она выбила у него из-под ног саму идею красивого, открытого противостояния, отказалась играть по мужским правилам и перевела всё в плоскость древнего, тихого, убийственного коварства. Той самой женской магии, против которой не существовало ни щита, ни противоядия, — он убедился в этом нынче утром на собственной шкуре. Он не сдержал усмешки. Виолетта протянула ему двумя пальцами профитроль — на сей раз из тех, что лежали на общем блюде. И приподняла бровь. Локи перевёл взгляд с её глаз на заварной шарик. Внутри заворочался отточенный веками инстинкт самосохранения. Он мазнул по пирожному сейдром — и сразу ощутил в нём её энергию. Вот только что именно она вложила на этот раз, так не разобрать. Очередная порция Воды? Поджигающий изнутри Огонь? Сковывающая Земля? Поверить той, что час назад заставила его корчиться, и принять еду прямо из её рук было бы верхом идиотизма. Любой здравомыслящий человек вежливо отказался бы. Но отказаться значило показать, что урок усвоен. Что девчонка заставила его, Верховного мага, шарахаться от пирожных. Этого он ей позволить не мог. Вот только если она думала, что загнала его в угол… Мужчинам — войны, женщинам — уроки и компенсации. Что ж, раз она задала правила и перевела игру на этот древний язык, было бы невежливо не ответить. И дрогнувший в победной усмешке уголок её губ следовало стереть. Не отводя от неё взгляда, Локи подался вперёд и одними губами снял пирожное прямо с её пальцев. «В это можно играть вдвоём, дорогая». Вспыхнула камера Криви. Кто-то присвистнул и захлопал. Француз, играя бровями, показал ему оба больших пальца. — Мистер Одинсон! Ещё одно такое представление — и я сниму пять баллов с Гриффиндора за дурной пример! — возмутилась МакГонагалл откуда-то от преподавательского стола. Пташка сощурилась. И за её идеально милой улыбкой ему почудился отчётливый скрип зубов. Он медленно прожевал, готовясь встретить новый приступ чужой злобы. Воды на этот раз не было. Лишь плотное, густое тепло прокатилось по горлу. Земля укрепления и Огонь бодрости. Не антидот — для него поздно. Компенсация. И заодно — крохотное вливание сил, восполняющее утреннюю потерю. Летта не просто сняла своё наказание. Она наглядно показала: ситуацию она держит от начала и до конца. Захочет — отравит, захочет — вылечит. Сама. Без его сейдра, без его алхимии, тем самым ремеслом, которому он её не учил и от которого у него не было защиты. — Руки бы вымыл, — обронила Виолетта и спокойно взяла свою чашку. — Тогда не пришлось бы есть с чужих. — Руки мою после грязного. А это, — Локи чуть поднял бровь, — было совсем другое. Он выпрямился, готовый принять ответный мяч на такую удачную колкость. И не дождался. Ни встречной шпильки, ни даже раздражённого прищура. Летта просто скользнула по нему чуть рассеянным взглядом и отвернулась к француженке, убирая щит тишины, будто его реплика была обращена не к ней, а к пустому стулу. Он остался со словом наготове, которому некуда было лететь. Способная пташка. Применила против него то, что он вколачивал в неё на тренировках. Он бил словами — она просто шагнула в сторону. Локи не сдержал короткого смешка. Вот, значит, что таила под собой та цепь, которую она вчера сорвала на поле. Игнорируя уставившихся на него, он обошёл столик и опустился на оставленный ему стул, взял с общего блюда горсть профитролей, ополовинив его. Пусть пока наслаждается. Хороший урок заслуживал хорошей оценки. А хорошая оценка, как и всякая щедрость, всегда возвращается с процентами. Виолетта, не замечая его взгляда, рассказывала что-то светлой малявке, и та заливисто хихикала.