Глава 7

      Дни слились воедино. Конечно, время в его камере шло почти так же, но теперь вокруг него почти постоянно кто–то ходил. Они всё тыкали, щупали его хрупкие кости, наносили резко пахнущие мази на его сухую кожу, много–много раз в течение дня кормили вкусными бульонами и заливали в горло прохладную жидкость.       Ему это нравилось. Холод так и не отступал, но дискомфорт уравновешивался всеми другими приятными вещами, что давали ему ежедневно.       Пока он лежал на мягком матрасе и глядел, как небо меняет свои цвета, словно градиент, подкорку начал щекотать нарастающий зуд. Поначалу это была лишь крохотная мысль, но она росла и росла, пока не пронеслась по его конечностям и не проникла глубоко в кости. Потребовалось несколько долгих дней, дабы понять, что же это такое, но открытие было действительно ошеломляющим.       Он хотел двигаться.       Он не мог вспомнить, когда в последний раз шевелился самостоятельно. За свою долгую жизнь он в лучшем случае мог воскресить в памяти яркий оранжевый свет, обжигающий сетчатку, и острый край обсидиановой дыры, упирающийся в грудную клетку.       Первый знал, что когда–то он был свободен, мог ходить, двигаться и бежать, куда пожелает, но уже не был в силах припомнить, когда и почему это изменилось. Тепло тюремной камеры так долго было его единственной компанией…       Все воспоминания о внешнем мире теперь давно забыты.       Сперва он пытался пошевелить одной из своих рук – правой, если быть точным – напрягая изношенные сухожилия, переплетённые в его плоти. Пальцы сжались, почти касаясь ладони, и в его груди вскипел восторг.       Первый вновь сконцентрировался, грудь и живот заныли от усилия, постепенно его предплечье начало подниматься, сгибаясь в локте. Ноздри так и раздулись от напряжения, резкий поток воздуха царапал сухую кожу. Ему казалось, что лёгкие вот–вот лопнут от тяжести каждого глубокого вздоха, но явное волнение, вызванное наблюдением за движением его же тела, подстрекало не останавливаться на достигнутом.       Раздался пронзительный, безумный писк, резко бивший по барабанным перепонкам, но этот звук был… почти обнадёживающим.       Внезапно в комнату зашли три фигуры, раздались голоса, восклицания, вошедшие показывали пальцами в сторону Первого. Его губы растянулись в широкой улыбке, оголяя зубы, когда они указали на его руку, наполовину поднятую в воздух. Его грудь казалась лёгкой, несмотря на напряжение, сжимавшее её, и, наконец, со слабым хрипом мышцы отказали – рука опустилась обратно на простыни.       Движущиеся фигуры вокруг него переговаривались, тыкая в странные трубки, прикреплённые к его коже. Высокий звуковой сигнал прекратился, остался только звон в ушах.       Его улыбка стала шире, и Первый решил, что ему нравится жжение, волной пробежавшее по его руке и туловищу, пока он тянулся вверх. Хотелось сделать это ещё раз.       Однако придётся подождать хотя бы день. Веки уже тяжелели от усталости…       Когда его глаза в следующий раз открылись, небо за окном было угольно–чёрным, чем он не мог не восхититься, часто проводя краткие мгновения вечности в наблюдении за крошечными крапинками белых, розовых, жёлтых и голубых огней, подмигивающих ему со стороны такого же тёмного моря. И луна… ох, луна. Он уже и забыл, что это такое, пока не увидел серебристо–белую сферу, скользящую по сверкающей тусклыми искрами пустоте. Дыхание перехватило, Первый не мог оторвать глаз от неба до тех самых пор, пока оно не засияло яркими красками рассвета.       Он почти любил ночь больше, чем день, несмотря на угощения и новые впечатления, которые приносил каждый восход солнца, и всё из–за того, какой пленительной была луна.       Под иссиня–чёрным небом он снова пытался пошевелить своими тяжёлыми, как камень, конечностями, начав с вытягивания и сгибания пальцев. Он был поражён, вновь обнаружив свои пальцы на ногах. Потребовалось сосредоточить все ментальные усилия, чтобы заставить их хотя бы дёрнуться под тяжестью одеял, прижимающих его нижнюю часть туловища к кровати.       Прогресс дошёл до попыток оторвать голову от мягкой подушки, которая подпирала её, спина, шея и плечи задрожали, пытаясь приподнять череп в воздух. Мышцы вскоре обмякли, и он рухнул обратно, прерывисто дыша.       Ему хотелось попытать удачу ещё раз, к чему он тут же приступил, но стоило ему моргнуть, появилась темноволосая фигура и поднесла прохладное влажное стекло к его губам. Первый пил жадно, и как только неизвестный исчез из поля зрения, он снова попробовал поднять голову с уютной постели.       В конце концов, одна из бегущих фигур в комнате обратила внимание на стремление пациента пошевелить своим телом, и вскоре к группе добавился новый человек, который осторожно брал ноги и руки Первого, аккуратно сгибал и разминал их. Тот не мог сдержать мимику лица и губ, щёки морщились от радости, когда ему помогали сложить руки и поднять ноги, что были до этого мёртвым грузом.       Однажды Первому удалось перекатиться на бок, несмотря на то, что, казалось, целая гора давит на его грудь и ноги, и торжествующий хрип вырвался из его пересохшего горла.       Триумф был недолог. Его плечо наклонилось слишком сильно, и он резко соскользнул с кровати, ударившись о землю с ужасным треском, удар моментально выбил воздух из его лёгких. Острая пульсирующая боль исходила от одной из его конечностей, но он не сразу мог определить, от какой именно.       Потребовалось много, слишком много времени, чтобы перевести взгляд на правую руку, у которой неожиданно появился новый сустав, которого там не должно быть, и к тому времени Первого окружила толпа, подняла его с гладкого (гладкого! Совсем не похоже на пол в обсидиановой камере!) пола и положили его тело обратно на белые подушки, к которым он был будто прикован всё это время. С губ окружающих срывались беспорядочные звуки, пока они возились с его рукой, трогая её этими странными приборами, сферу применения которых Первый не мог понять.       Он знал, что рука должна болеть, однако неприятные ощущения скорее отходили на второй план. Даже когда кость вернули на законное место, всем, что он действительно мог почувствовать, была глубокая боль по всей длине предплечья. Ощущения, будто его рука сломана, вовсе не было.       И тогда он понял. Он понял! Он сломал руку! Да, взял и… сломал руку. Сам. Не кто–то другой. Он сам это сделал. Даже если это было результатом несчастного случая. Эйфория разлилась по телу, дикая ухмылка заставила сухие губы потрескаться, а болезненного цвета кожа натянулась на его щеках, когда тонкий, радостный свист вырвался из его груди.       Фигуры, возившиеся с рукой Первого, как и ахнули в ответ на его неожиданный восторг, а тот мог лишь ухмыляться им, пока врачи восклицали и указывали на его лицо. Первый знал, что его глаза закатывались, однако ему было не до этого. Важность его осознания занимала все мысли.       Ему правда удалось сдвинуться. Не так уж и далеко, однако усилие было достаточно значительным, чтобы сломать руку. Он так долго ничего не мог сделать со своим телом…       Ликование не покидало лица Первого, даже когда фигуры медленно приблизились, вновь окружая его. Возня продолжалась ещё несколько мгновений, прежде чем сломанная рука была обёрнута твёрдым, тяжёлым блоком, препятствующим движению.       Первому не понравилось. Почему они так всё усложняют, если можно просто исцелить руку? Это должно быть наказанием? Разве он не должен был двигаться?       Он решил, что будет двигаться столько, сколько захочет. Они не могли его контролировать. Он этого не позволит. Не сейчас, когда он, наконец, смог достаточно манипулировать своим телом, чтобы внести существенные изменения.       Первый извивался всякий раз, когда фигуры отворачивались от него. Если его не поймают, то не смогут наказать, рассуждал он.       Лишние движения утомляли его, неизменно затягивали в тёплые объятия сна, но он просыпался всё более и более оживлённым. При должном старании он мог поднять целую руку достаточно высоко, чтобы видеть тыльную сторону ладони. Это простое, на первый взгляд, действие почти всегда навевало дремоту, но он был слишком рад, чтобы остановиться.       Он хотел бы иметь возможность дотронуться до своего носа. Чесалось просто ужасно.       В конце концов, Первый начал различать индивидуальные черты трёх фигур, которые всегда суетились в его палате и неподалёку. Был один, темноволосый, широкоплечий, с заметной хромотой. Издаваемые им звуки были грубыми и временами надломанными, но имели ровный тенор, который он любил слушать. Широкий часто отдыхал рядом с ним в комнате, то ли в качестве сокамерника, то ли в роли вечного стража, Первый не знал.       Это была хорошая компания. Было приятно ощущать присутствие другого живого существа рядом.       Также был Высокий, огненно–рыжий, в длинном белом халате. Его звуки были приятной мелодией, плавно кружащейся в его ушах, будто бы завиваясь на конце. Высокий часто приносил вещи с приятным запахом и вкусом.       Первому очень нравилась тяжесть, концентрирующаяся в его теле после того, как Высокий приходил с тёплыми напитками. Это заставляло его чувствовать себя… расслабленным. Довольным.       А ещё был Басистый. Звуки его были низкими, тяжёлыми, Первый даже чувствовал вибрацию в своих почти полых костях. Это его расслабляло. Хотелось, чтобы Басистый приходил чаще. Он проводил с Первым долгие–долгие минуты коротких дней, раз за разом повторяя разные упражнения, выгибая его руки и ноги во всевозможных направлениях. Прикосновения были приятными, а движение в суставах так и разносило по мышцам томную негу.       Сеансы всегда оставляли его измотанным, но после ему давали много вкусного бульона, и спустя время Первый мог упражняться параллельно с Басистым, полагаясь на нежные руки только в моменты, когда конечности начинали слишком сильно трястись под их собственным весом.       Это было чудесно.       Они, трое его посетителей, постоянно разговаривали друг с другом, хотя они редко находились в комнате все одновременно. Чаще всего это Широкий приветствовал кого–то из двух, когда те приходили. За их стремительным потоком речи было трудно уследить. Первый был бы не против присоединиться к диалогу.       Но… мог ли он? Он тоже когда–то умел это сделать, верно? Издавать осмысленные звуки с помощью рта. У него был…       Что было? Горловые звуки… голос. Голос! У него был голос, не так ли? Он мог бы издавать такие же звуки, если бы постарался, в этом он был уверен.       Но какой звук он должен воспроизвести? Самым простым вариантом был хриплый писк, сопровождаемый низким, протяжным воем. Он и раньше издавал нечто подобное: тихое мычание, карканье, стоны, которые вырывались из его груди, как дым, выползающий из трубы, но эти звуки не имели никакого значения. Он хотел сказать что–нибудь осмысленное. Просто не мог придумать что. Он пытался вспомнить слова, которые, он был уверен, что знал когда–то, но как бы сильно ни старался, не мог их воспроизвести. Это было похоже на непроглядную стену тумана в его голове, от которой невозможно было отмахнуться. Это разъедало его мысли, разлагало воспоминания и просто–напросто огорчало Первого. Он мог говорить, он был уверен, что мог, но терял сознание всякий раз, когда пытался подобрать слова.       Горечь подступила к глазам, и он чуть не бросился с кровати в порыве гнева, но вдруг вспомнил – на его запястье нацарапано что–то важное. На левом запястьи.       Одна мысль о линиях, выгравированных на его теле, заставила шрамы покалывать, и он с усилием поднял левую руку вверх, чтобы увидеть белые точки и острые углы, выделяющиеся на фоне его сероватой кожи.       Первый прищурился, всматриваясь в глубокие шрамы. Они были такими размытыми, плыли перед глазами, но он заставил себя сфокусироваться. Рука начала трястись от усилий, которые он прилагал, чтобы удержать её на весу. Пришлось опустить её на мягкую простыню, пальцы дрожали, но он сумел увидеть, какое слово передавали ему линии на коже.       “Дддрр,” — успел он просипеть, прежде чем лёгкие захрипели от нехватки воздуха.       На другом конце комнаты Высокий замер.