Остановка 14 — «На-на»

      Взмах крыльев.       Насекомое приземлилось на лицо, щекоча тонкую кожу своими маленькими лапками. Однако легкий дискомфорт не шел ни в какое сравнение с той ноющей болью, которую Нана ощущала в районе живота.       Она хотела согнать назойливую бабочку и спастись от не менее назойливых и палящих потоков солнца, но рука не слушалась. Ни правая, ни левая. Но потом, словно услышав её невысказанные вслух молитвы, бабочка улетела. А на неё упала огромная тень.       Сквозь пелену мрачных мыслей донёсся голос, знакомый ей до слез, до прожилок:       — Нана?       — «Годжо?» — предположила она про себя, напрягая все имеющиеся органы чувств. — «Нет, это вряд ли. Наверное, галлюцинации. Наверное, кислородное голодание мозга рисует мне милые картинки. Он бы никогда не назвал меня по имени».       Она не смогла заставить веки открыться. Тьма снова накрыла её.

***

      — Понятненько, — заключил Годжо и с предельной аккуратностью (на которую вообще мог быть способен) закрепил на ладони Наны медицинский пластырь. Довольный проделанной работой, он уселся на соседнюю кушетку. — Значит, пока мы активно занимались поимкой крысы, проклятый дух особого уровня разгуливал на территории техникума, как у себя дома, попутно убивая студентов, прибывших к нам из Киото?       Нана лишь опустила взгляд и подушечкой большого пальца погладила шероховатую поверхность сломанного ногтя.       — Ладно, ты это... отдыхай там, сил набирайся, и так я тебя своими допросами утомил, наверное.       — И как я, по-твоему, отдыхать должна? — вздохнула Нана, наконец подав голос. — В такой-то ситуации.       Годжо тоже вздохнул, не менее драматично.       — Эй, ну мы же вроде сошлись на том, что это не ты студента искромсала...       — Не я, но… — она замолчала, резкая вспышка воспоминания о Шоне и Махито промелькнула перед глазами, вызывая легкий приступ тошноты. Да, как ассистентка, у которой не было никаких нужных сверхспособностей и физической силы, чтобы вступить в битву с проклятым духом на пару с магом-студентом, она сделала все правильно: теперь у них есть какая-да-никакая информация касаемо их врагов. Но как взрослая она полностью провалилась. Так она думала. — Но я его бросила. Просто сбежала, сверкнув пятками, и оставила умирать, в то время как он меня вообще-то спасти пытался. А он ведь в это время должен был на тренировках находиться, и явно не мне с дурацкими папками этими помогать.       — Ты его запрягла?       — Нет.       — Ну вот и всё тогда.       — Да как же! — возразила она и сама ужаснулась тому, как сипло прозвучал её голос.       — Эх, женщины... — Годжо, удобно устроившись на кушетке, закинул руки за голову. — Как же с вами сложно...       — Тогда самое время открыть для себя потрясающий мир мужеложства.       — Ну ты давай не паясничай тоже. Я тебя тут вообще-то успокоить пытаюсь, а ведь мог бы сейчас работать.       — Работай, я не останавливаю. И в успокоении я не нуждаюсь, я вообще само спокойствие, в отличие от некоторых.       — Ну офигеть теперь! — воскликнул Годжо, разведя руками. — Куда тебя понесло-то? От самоистязания к нападению. Ладно Утахиме, но ты-то чего язвочка такая, а? Так сильно головой стукнулась, что ли?       При упоминании Утахиме Нана словно отрезвела. А ведь действительно, у нее не было никаких причин и никакого права так себя вести с ним. Просто когда ей становится слишком комфортно с кем-то, она совсем не фильтрует свою речь и начинает дерзить больше нужного. Так бывало у нее с бабушкой, так бывает с Хикари, и так почему-то случилось и с Сатору.       — Прости, — тихо промямлила она. — Наверное, действительно грубо было. Кажется, у меня уже совсем нервы сдают.       Сатору несколько секунд смотрел на неё, как будто даже сквозь неё, замечая усталость во внешнем виде, но уже даже не от работы, а как будто бы от жизни в целом. Взгляд его на секунду наполнился заботой, а потом, опомнившись, он шлепнул себя по лицу.       — Прости? — повторил он не без ехидства. — Хм, надо же, ты, оказывается, и такие слова знаешь.       — Ах ты!.. — не успела Нана закончить свою жалобу, как вдруг ее губ коснулось что-то. Кофейного цвета глаза тут же округлились, повторяя форму медных монет мон. Годжо возник перед ней, словно скоростной поезд «Шинкансэн», перекрывая обзор. Сначала она даже не поняла, что произошло, но потом распознала липкую текстуру пластыря, которым Годжо заклеил ей рот. Аристократически длинные пальцы голубоглазого мага задержались на ее пересохших губах, повторяя их изгибы. Каждая секунда казалась бесконечностью, а тонкий барьер в виде пластыря между ее губами и его пальцами почти не ощущался. Нана предпочла его вообще игнорировать.       — Ах я, — закончил он за нее, отстраняясь. — Ах я…       Её сердце колотилось, как бешеное.       — Думаешь, ты такой крутой, да? — буркнула Нана, чуть приглушённо из-за пластыря на губах.       — А? Чё говоришь? — шаман комично подставил левое ухо. — Да-да, самый крутой на свете, ты же знаешь.       И даже после того, как Годжо ушел, Нана все еще могла чувствовать легкое покалывание на своих губах, оставленное его прикосновением. Она пыталась придумать разумное объяснение его действию, но каждое из этих объяснений ударялось о что-то неуместное, и она ещё сильнее возненавидела эту неопределённость, которую он создал между ними.       Как он мог так спутать ее мысли, превратив их в полную кашу? Как он посмел быть таким нежным?       Не найдя ответа ни на один свой вопрос, Нана сорвала пластырь и выкинула его в мусорку.       Подождав ещё несколько минут после ухода Годжо, Шоко, которая ранее отлучалась за необходимыми медицинскими инструментами, наконец вошла внутрь. Казалось бы, в том, что она услышала и увидела, не было ничего скандального, но у неё появилось странное предчувствие. Она вновь почувствовала себя обделенной. Как будто всю жизнь она так и провела вот так вот — наблюдая за происходящим через узкую щель.       «Да, похоже, это действительно мое амплуа, и ничего с этим уже не поделаешь», — с этими мыслями она зашла внутрь, и Нана дернулась, услышав знакомый звук каблуков.       — А, это ты, — произнесла она с облегчением. — Мне уже лучше. Гораздо. Так что не думаю, что в дополнительном лечении есть какой-то смысл.       — Ну и славно. Ты не обижайся только, но сейчас у нас, честно говоря, хватает забот.       — Не обидчивая, не стану.       — Кажется, вы с Годжо неплохо сблизились, — Шоко присела рядом, и Айзава, услышав её слова, резко подняла голову. «Да. Главное — удержать эту самую близость, пока еще такая возможность имеется», — подумала та, но вслух произносить эту мысль не стала. — Ну ладно, молчи, если хочешь, моё мнение о нём все равно осталось неизменным, — добавила Шоко, и Айзава вновь растерялась, не зная, как ей на это ответить. — Только не руби с плеча, ладно?       — А это что вообще значит? — не выдержала Нана.       — Что? Проблемы с пониманием пословиц? Советую тогда пройти тест на аутизм.       — Шоко...       — Ну что, «Шоко»? Шоко, может, тоже устала от всей этой суеты, от запаха хлорки, дезрастворов и трупов периодически. И уж тем более от всей этой драмы вокруг Годжо.       — Чего?       — Да ничего, забудь. Вот уж точно я этой хлоркой нанюхалась, что теперь совсем ахинею несу. Ты мне лучше скажи, это ты так уродливо пластырем себя подлатала? Дай-ка сюда.       Нана послушно протянула ей руки, и Иейри начала творить своё волшебство.       — Спасибо, — сказала Нана спустя некоторое время.       — За..?       — За то, что вылечила. Я же вроде как несколько часов назад корчилась от боли и кровью истекала.       Шоко улыбнулась, и Айзава, поражённая этим, не смогла отвести взгляд.       — Тебя бы ещё вот тут подлечить, — она иронично постучала пальцем по голове.

***

      — Да твою же ж мать! Ебучий ветер! — выругался Дайске, тщетно пытаясь зажечь зажигалку. Но подлый ветер не давал юноше ни единого шанса.       — Огоньку? — предложила Нана, возникнув перед парнем практически из ниоткуда и заставив его отпрянуть назад от неожиданности. Он вздохнул со словами: «А, это вы», — и кивнул ей как будто бы с недоверием.       Погода стояла пасмурная, из-за чего огонь зажигалки «Zippo» казался еще ярче, чем был на самом деле. Нана удобнее уселась на скамейку, размышляя, стоит ли ей вообще начинать разговор, который она репетировала, наверное, с самого своего пробуждения.       — Я хотела сказать, что...       — Не надо.       Всего два слова — и все заранее продуманные ею реплики растворились в воздухе прямо как дым, который выдыхал Дайске снова и снова. Возможно, с её стороны было глупо полагать, что все пойдёт именно так, как она представляла у себя в мыслях.       — Если вы тут в качестве моральной поддержки, то это мне вообще незачем. Вам даже нужнее, я бы сказал. — Парень сделал еще одну глубокую затяжку, а затем с лёгкостью раздавил сигарету в кулаке. — Шин сам виноват, что проё... кхм, прогуливал тренировки. Это не ваша зона ответственности, так что нет надобности играть сейчас в сопереживающего взрослого. — Удивительно, как обладатель такого нежного голоса мог звучать так, что у Наны аж поджилки затряслись. — Но все же… полагаю, мне стоит сказать спасибо за то, что хранили его руку до конца. Думаю, Шин бы оценил. Жаль только, что тело так и не нашли, да.       Это был первый раз, когда Дайске так много говорил на её памяти. Но даже обращаясь к ней на «вы», никакого искреннего уважения не ощущалось.       Ненавидит её? Пожалуй. У него были причины.       — Может, оно и хорошо, что тело Шона пока не нашли. В таком случае мы не можем на все сто процентов утверждать, что он действительно умер.       — Какая-то слишком наивная позиция для вас, нет? — Она не ответила. — Мне, конечно, тоже никакого удовольствия не приносит факт его смерти, но и утверждать, что он жив, когда все указывает лишь на обратное, — это просто, извините меня, тупо. Шин умер. Я это чувствую. Не спрашивайте как, я вам не отвечу. — Он сдул упавшую на глаза челочку. — Не знаю, может, это я вижу в мире какие-то несуществующие закономерности, но как будто бы это исход любого простого человека. Я имею в виду, почему-то я постоянно вижу, как простые и — не люблю это словосочетание — добрые люди погибают один за другим, в то время как сложные говнюки остаются до конца. — По какой-то причине Нана восприняла эти слова на свой счёт. — Как будто мир стремится к жестокости и нет в нем места простым и хорошим людям. Таким, каким был Шин. Знаете, в отличие от меня, ему вообще-то было совершенно плевать на всю сложность этого мира. Странно, что мы вообще с ним нашли общий язык, если так подумать. Его интересовал лишь лёгкий дофамин: типа вкусная еда, женщины, да выход новых глав любимой манги. Он никогда не требовал от этого мира ничего существенного и черпал удовольствие из вещей, из которых никто в здравом уме не стал бы. Наверняка у него даже особых сожалений не было под конец. Да он же глуп, как пробка, и прост, как дважды два.       И пусть Нана знала Шона не так много, ей непременно захотелось возразить в ответ, хотелось воскликнуть, что наверняка у него тоже были сожаления, наверняка за этим всем фасадом скрывалось что-то еще, но она также понимала, что могла спугнуть студента противоположной мыслью. А вдруг для него это сейчас важно? Чтобы кто-то не просто указал ему, как правильно, а дал ему почувствовать себя услышанным. Даже если она не совсем разделяет его точку зрения, даже если ей кажется, что он воспринимает мир через призму своей ненависти, обиды и своего юношеского максимализма. Тем более она могла так же запросто ошибиться насчёт Шона. Всё-таки Кимото Шин был другом Мономии Дайске, а не Айзавы Наны.       — Под конец Шон сказал мне: «Передай Дайске, что ничего страшного, если только он выполнит наше обещание». По крайней мере, это то, что я расслышала, и то, что помню, — взглянув на профиль Дайске, она краем глаза заметила, что он слегка побледнел.       — Понятно, — произнес он и тем самым лишил её надежды на продолжение разговора. Но она и не стремилась к этому. Ей и самой было нечего добавить, поэтому она встала с места.       — Ну, я тогда пойду. Спасибо за твое терпение ко всей этой ситуации. И спасибо за то, что рассказал мне о Шоне. Я была рада услышать о нем — особенно от тебя.       — Зажигалку оставили.       — Оставь её себе. Своей старушкой ты только пальцы себе повредишь.       — Недёшёвая же.       — Да и ладно, — на долю секунды она пожалела о своём решении, когда вспомнила, как радовалась этому подарку от любимой подруги, однако ей хотелось сделать хоть что-то, чтобы умалить внутренний дискомфорт и сделать хоть что-то для парня, который лишился друга, поэтому она подавила чувство сожаления. — До свидания, Дайске. Будь осторожен.       — Ага.       Когда Мономия остался один, его голова опустилась к коленям, а сам он заплакал.       — Какого хрена я вообще ей все это рассказал? — спрашивал он себя, пока соленые слезы катились по его щекам, падая на школьные брюки. Сердце парня болело от осознания, что в предположительно последние минуты жизни Шон помнил о нём. Помнил именно о нём. Помнил об их обещании, которое сам Дайске поначалу совсем не воспринял всерьёз, но уже теперь он был намерен выполнить это обещание, чего бы это ему ни стоило: стать сильнее, стать самым сильным, даже сильнее небезызвестного Годжо Сатору, чтобы Шон смотрел на него оттуда сверху — и завидовал.

***

      — Пыхтишь опять, да? — спросил Годжо, подходя к ней сзади. — Ну, с другой стороны, не могу тебе ничего запрещать, ты сделала всю работу, которую я тебя попросил, и дальше больше.       — Ты сейчас со мной разговариваешь или с голосами в своей голове?       — А кто ж виноват, что ты так долго отвечаешь?       — Действительно, — согласилась она. — А ты почему не на работе?       — Захотелось подышать свежим воздухом.       — Упс, не получится, я его уже отравила.       — Ха-а, и правда-а, — он прислонился к перилам рядом. — Но я не жалуюсь.       — Твоя бесконечность пропускает сигаретный дым?       — Если я того захочу.       — Как пошло.       Колдун посмеялся в ответ и сказал: «В тебя иногда Нанамин вселяется, знаешь».       — А в тебя — бесы, — ответила она, на что он снова посмеялся. Однако вскоре его улыбка быстро исчезла.       — У тебя всё хорошо? — Сатору не смотрел на неё, когда говорил. — Ты в последнее время письменные отчёты мне отправляешь с таким почерком, как будто ногами их пишешь. Эх, а ведь у тебя такой классный почерк был все это время, каллиграфический почти... Разве твои раны не зажили?       По какой-то причине каждый раз, когда он спрашивал, все ли у нее в порядке, она чувствовала легкую боль в груди, как будто эти слова протыкали ей сердце.       — Зажили. Шоко, как всегда, просто богиня своего дела. Касаемо почерка — ну, меня в роду медики, может, со временем проявляться начало, вот уж не знаю. А касаемо меня, то я в порядке... Что насчёт тебя?       — Всё клубнично, — ответил Годжо, не поверив в её «я в порядке» и разочаровавшись тем, что сам не смог разыграть перед ней ту честность, на которую, как ему казалось, был готов несколько минут назад. Они оба были в одной лодке: не хотели быть уязвимыми перед другими, но в то же время не хотели, чтобы их оставляли в покое.       — Звучишь неправдоподобно.       — Ты тоже, и я первый спросил, так что будь добра — в порядке очереди.       — Ну, ладно, — легко сдалась она, аккуратно стряхивая пепел. — Дело в том, что я просто не могу не думать о вчерашнем инциденте. Я, конечно, понимаю, что у меня особо нет времени на рефлексию, когда у нас происходит… то, что происходит, но мне все равно как-то странно на душе от того, что я просто возвращаюсь к работе после всего случившегося. И не то чтобы я не ощущала этого всякий раз, когда кто-то умирал... просто… не знаю. Наверное, я все ещё не могу привыкнуть к тому, что дети тоже умирают.       — Да, это дерьмово, — подтвердил он, слегка стиснув зубы.       В конце концов, кому как не Годжо об этом знать? Вся эта тема смерти не была нова; разговоры о ней то и дело всплывали всякий раз, когда небеса забирали их товарищей и коллег во время заданий и вылазок. Но чем дольше Нана работала в Магической Школе, тем яснее казалось: умереть мог кто угодно. Даже она. Даже… Сатору.       — Эй, Годжо, — произнесла она с неожиданной нежностью в голосе.       — Мм? Что такое, Нана? — спросил он и следом ощутил необыкновенную сладость на кончике языка — словно только что съел нечто восхитительно вкусное.       Нана.       От звука собственного имени, произнесенного мужчиной, у нее едва ли не подкосились ноги. Как будто мир разделился на до и после, как будто вселенная раскололась на две равные части. Нане пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуться обратно на землю.       — Ха-а, по имени... с чего это ты вдруг? — нервно спросила она.       — А почему нет? Красивое имя, — небрежно бросил он. — Ты что-то мне сказать хотела или забыла уже?       А она действительно забыла – уж слишком сильно была сбита с толку его внезапной фамильярностью.       — Ах да, я хотела, чтобы ты пообещал мне кое-что.       — Что? — насторожился он.       — Что будешь осторожен.       — В каком плане? Зачем это?       — Ну как это зачем? А то ты типа не знаешь, что у нас в штабе творится? — Айзава, нахмурившись, потушила сигарету. — Ты, блин, ведёшь себя слишком беспечно для своего же блага. Когда-нибудь тебе это аукнется. Я это прям чувствую.       — Нана, ну опять двадцать пять, а... — Она снова покрылась мурашками, еще пока не особо привыкшая, но ужасно счастливая, что то была не разовая акция. «На-на». Разве это нормально, что ее имя звучит из его уст столь благоговейно? — Я же тебе сказал: не надо за меня переживать. Я сильнейший, и я со всем справлюсь. А свою переживалку… побереги для кого-нибудь другого. Для себя, например. Да, точно. Теперь же и на территории школы небезопасно.       — По твоей логике, твой статус делает тебя бессмертным или что? — спросила она с лёгким укором. — Да, ты сильный, Годжо, никто с этим и не спорит, но ты и не бессмертный, — Годжо слушал, не перебивая, хотя ему, наверное, было что сказать. — Перестань уже делать вид, как будто за тебя нельзя беспокоиться, ты так сам себя обесчеловечиваешь, загоняешь в этот дурацкий кокон. Разве тебе приятно, когда тебя никто не воспринимает как личность, а только как какую-то… машину для убийств?       — Личность? Машина для убийств? — каждый его вопрос сопровождался смешком. — Думаешь, кому-то в нашем мире в самом деле есть дело до кого-то? Нана, не смеши мою седую голову.       — Слушай, я не хочу сейчас лезть туда, куда не просят, но мне кажется, что ты немного недоговариваешь, и меня это уже начинает все бесить. Все вокруг привыкли к тому, что ты либо сильнейший, либо идиот, и ты привык к тому, что все к этому привыкли, вот и делаешь вид, будто тебя все это устраивает. Но в глубине души, под всем этим огромным слоем из лжи и страха стать уязвимым, все мы хотим чувствовать себя понятыми, разве нет? Чтобы нас поняли, приняли, а не воспринимали как набор из трех тривиальных прилагательных, которые первыми приходят на ум. Я вот хочу, и ты, как мне кажется, тоже.       Несмотря на свой уверенный голос, под конец Нана почти пожалела о сказанном, ощутив неприятное предвкушение оказаться необъективной в своих суждениях, как будто слишком глубоко забрела в реку, позабыв о том, в какой точке находился омут.       — Нана. Ты просто пытаешься — нет, ты хочешь наделить меня теми качествами, которыми я не обладаю. Я не какой-то там недопонятый подросток с камнем в груди и шилом в жопе, который страдает от неприятия в суровом обществе и по ночам потом хнычет в подушку. Мне это просто не нужно. Мне не нужно чужое признание. Да, наверное, между мной и остальными действительно есть огромная пропасть, которую образовала моя сила, и только такой же сильный, как я, сможет понять меня; остальные — вряд ли, но меня устраивает эта пропасть, устраивает до тех пор, пока я могу кого-то защищать.       — Дурак ты.       — Вау, как это аргументировано! Мне даже нечего ответить!       — И работу свою бросай, — парировала она его же оружием.       — Ага, щас прям, разбежался. Волосы назад.       Несколько минут воздух был заряжен неловкостью. Они стояли молча, словно воды в рот набрали. Ветер усиливался, наглел. Айзава подула на свои ладони, растирая их друг об друга.       — Чего внутрь не зайдёшь?       — Хочу еще постоять тут, — и она уже хотела закончить на этом, но почему-то добавила: — Думаю, моя кожа скажет мне спасибо, если я на свежем воздухе буду почаще бывать.       — Как и твои лёгкие — за новую порцию никотина, да? — Нана слегка улыбнулась в ответ. — Замерзла ведь. Руки дрожат вон.       — Да ладно, не критично. Тем более это всего лишь руки, больше у меня ничего не замёрзло. — Но это, конечно, было ложью. Поэтому, не раздумывая, Годжо встал перед ней и по-джентльменски заслонил собой от домогательств разбушевавшегося осеннего ветра.       — Ты иногда такая странная всё-таки, — не дожидаясь ее встречного вопроса, он пояснил: — Стоишь и мерзнешь тут, а могла бы в тёплом кабинете находиться, и волнуешься за меня, хотя сама явно в более уязвимом положении находишься. — Он вынул руки из карманов и положил их на перила. — Можешь карманами воспользоваться, если замерзла.       — Ты думаешь, я не знаю, как карманами пользоваться?       — Я тебе свои предлагаю. Они у меня теплые. На, вон, сама попробуй.       Нана окинула широкую спину мужчины удивленным взглядом, но на его предложение никак не ответила.       — Ну не хочешь — не надо, моё дело предложить, как говорится.       Отказываться было бы глупо сразу по нескольким причинам, поэтому через секунду-две Нана шагнула вперёд и осторожно просунула руки внутрь карманов Годжо.       Он не соврал.       Внутри действительно было тепло. Не слишком жарко, а вот именно идеально тепло. Тепло и безопасно, контрастируя с холодом и опасностью за пределами его карманов.       — Ну надо же...       — Тепло?       — Ага.       — А я говорил.       Её правая рука скользнула ниже и глубже, пока не достигла дна кармана, который был вдвое больше ее ладони. От неожиданности Годжо резко вдохнул прохладный воздух, но останавливать, однако, не стал.       — Разошлась, я смотрю.       — Ой, я… — Нана попыталась отпрянуть, но Годжо её остановил:       — Да брось, я разве возражал?       Было чертовски трудно сдержать улыбку, и в итоге она все равно вырвалась наружу. К счастью, Годжо стоял к ней спиной и не мог этого видеть. Хотя, может, и мог — шестиглазый всё-таки. Да и пусть видит, какая разница уже, если она может прижаться к нему вот так вплотную и вдыхать его аромат? Да, правильно, никакая.       — Перерыв не бесконечный. Пора уже и за работу браться. Спасибо за… даже не знаю, как это назвать...       А по итогу он ничегошеньки ей не наобещал. Забыл или изначально не планировал? Да какая разница уже, если она в любом случае говнюком его у себя в голове нарекла? Да, правильно, никакая.       Нана нехотя вытащила руки из его карманов и развернулась в сторону выхода. Годжо чуть растерянно (что высокомерному магу вроде него почти несвойственно) посмотрел ей вслед.       «Постой», — немая короткая просьба прозвучала у него в голове, но он не дал ей пробраться за пределы его мыслей, оставляя ютиться в своей черепной коробке. Он даже и не понял, чем была эта просьба — вполне сознательной мыслишкой, чтобы она сумела на миг превзойти возможности своего тела и выполнить ее, либо чистой случайностью, которую он хотел бы смахнуть, как надоедливое насекомое. Но он осознал, что теперь в его карманах — там, где всего минуту назад были руки Наны, — образовалось пустое пространство. До этого он и не подозревал, насколько там было пусто.