Остановка 15 — «Коллега»

      Ветер ворвался внутрь, принявшись хозяином расхаживать по кабинету и беззастенчиво трепать тонкие льняные занавески. Ветер гудел прямо над ухом, навевая не меньшее раздражение, чем звук будильника ранним утром в долгожданный и единственный выходной. Женщине следовало бы закрыть окно, но она боялась, что если сейчас отвлечётся от работы, то тотчас же потеряет концентрацию. Зевок. Потом еще один. На третий в её уголках глаз образовались слезинки. Иероглифы уже вовсю плясали перед её глазами, как стая назойливых насекомых, но она, являясь живым воплощением пишущей машинки, упорно продолжала нажимать на клавиши, лишь изредка вспоминая о необходимости моргать. Но когда её взгляд всё-таки поймал расфокус, Айзава, прищурившись, увидела их.       Чёртовы руки.       Две бледные, с тонкими пальцами, руки вышли прямо из мерцающей глубины монитора, а потом сомкнулись у неё на шее и стали душить.       Под сильным натиском чужих рук Айзава вместе со своим креслом отлетела назад, больно ударившись о спинку сидения. Её взгляд, испуганный и ещё более расфокусированный, чем прежде, успел поймать мягкие черты лица своего душителя.       — ...Дайске?       Крепкие руки всё сильнее и сильнее сжимали её горло, как будто пытались выжать последнюю каплю сока из апельсина. Женщина хрипела, кашляла и задыхалась, пытаясь вырваться из чужой хватки, но все усилия её были тщетны — обозлённый студент был явно намерен довести своё дело до конца:       — Не сопротивляйся и сдохни, тварь! Сдохни! Умри! Умри! Умри! Умри!..       Воздуха становилось всё меньше, руки немели, а в глаза как будто тонну песка насыпали. И вот, казалось, всё кончено — скоро на смену скучному и до боли знакомому рабочему кабинету придут лишь кромешная темнота и бесконечное ничто.       Но как бы не так...       Когда Нана чудом снова обрела способность видеть, перед ней открылась совершенно другая картина: огромные статуи, изрядно покрытые мхом и пылью, густой ковёр из зелёной травы и такие же зелёные пышные деревья, ритмично качающиеся из стороны в сторону под аккомпанемент песен осеннего ветра. Рядом же вразвалочку шагал белокурый студент. Тот самый.       — Айзава-сан, а не хотите прогуляться? — обратился он буднично. И её тут же охватило ощущение дежавю.       «Может, это сон?» — промелькнула мысль. — «Или, возможно, это предсмертное видение? А может быть, всё, что происходило до этого, было лишь сном — обычным кошмаром, вызванным постоянными переработками? Пожалуйста, пусть это будет так… Ну пожалуйста».       — Айзава-сан, вы меня слышите? — его голос, казалось, звучал где-то вдали, и Нана моргнула пару раз, пытаясь прийти в себя.       — А, да, прости, немного отвлеклась. О чём ты говорил?       — Вы так и не выяснили, где находится мое тело?       — Что?       Он резко остановился, и так же резко всё вокруг них потемнело. Нана даже попыталась вспомнить, не было ли на ней солнцезащитных очков, которые случайно могли соскользнуть с ее макушки и приземлиться на глаза, затемняя зрение. Но нет, не было.       Она в недоумении уставилась на студента, который теперь с силой сжимал её тощие плечи. Крепко, до боли, до хруста, до синяков, до вопроса: «Шон, что ты делаешь?» — и в ответ она услышала резкое:       — Айзава-сан, скажите мне, почему я умер? Почему вы меня оставили? Почему вы такая трусливая?! Почему вы такая эгоистка?! Что, блять, с вами не так?       У неё началось головокружение. Чувство тошноты подступило к горлу, и сердце забилось в ускоренном темпе. Хотя теперь её никто не душил, но ощущение было такое, словно горло ей сдавило каким-то тяжёлым железным обручем. Она огляделась вокруг, в отчаянии ища пути к спасению, а потом заметила его.       Лицо со шрамами, искажённое удовольствием от вида и осознания чужой боли.       — Верно, — издевательским тоном произнёс он, подходя ближе. — Шин мёртв. И ты позволила этому случиться. Ты виновата, потому что ты была слишком слаба.       Слюна в горле стала для неё ощутимой угрозой жизни. Она не могла проглотить ни её, ни собственное чувство страха. Её колени начали подгибаться, и она упала на землю — допустив роковую ошибку: взглянула вниз и увидела его лицо — ту же чётко очерченную линию подбородка, те же острые скулы, тот же большой ровный нос и те же миндалевидные глаза — зелёные, как лес. Такой молодой, такой красивый и такой, Господи Боже, безжизненный.       — Прости! Прости! — горло моментально заныло от силы собственного крика. — Прости, прости меня!.. — Она прижала к лицу дрожащие и мокрые от слёз ладони. Закрыв глаза, надеялась больше никогда их не открывать, никогда больше не видеть перед собой это лицо — лицо, которое никогда не стёрлось бы из её памяти, какой бы испорченной она ни становилась с течением жизни. Но в какой-то момент тело женщины перестало подчиняться голосу разума, распахнув тяжелые веки.       — За что это ты извиняешься?       Нана, словно под действием удара молнии, резко подняла голову со стола. Осознав, что происходит, она с облегчением выдохнула, хотя и боялась, что ситуация может повториться. Вытерев влажный от пота лоб, она устало буркнула:       — Кошмар, похоже.       — Думаю, это карма за то, что ты так бессовестно дрыхнешь на рабочем месте, — прежде чем развернуться к ней, Годжо опёрся рукой о поясницу и сладко потянулся, с хрустом разминая суставы.       Это движение показалось ей таким знакомым и родным, что она была уверена: даже если бы он вдруг переродился в совершенно другом теле, Нана бы узнала его по одному лишь этому движению, которое втайне находила привлекательным, хотя и не могла понять почему.       — Ага, пожалуй, — ответ её снова прозвучал не особо бодренько, хотя, наверное, стоило хотя бы попытаться выдавить улыбку.       — Неважно выглядишь ты, конечно.       — Вот хоть бы раз сказал мне обратное, — цыкнула тут же. — Мог бы и соврать для приличия.       — Нана, лесть без повода — это как бить системный блок, когда компьютер не включается, и наивно полагать, что после этого он заработает. То есть, как ты уже, наверное, поняла из этой шутки, совершенно бессмысленно. А я, на минуточку, — он поднял указательный палец, — говорю всегда по существу и только по существу.       (К этому тезису Нана, конечно, отнеслась весьма скептически.)       — Так что повторюсь: ты неважно выглядишь. И спрошу: давно ли тебя так кошмарит, моя дорогая?       — Ну, во-первых, если верить одному древнегреческому философу, бессмысленных вещей в нашем мире не существует. Во-вторых, я уже давно не практикую физическое насилие по отношению к рабочей технике, чтобы ты знал. А в-третьих... сильно удивишься, если скажу, что это продолжается с момента смерти Шина?       — Да в общем-то не особо.       — Ну вот как-то так, — она развела руками.       — Эм, нет, Нана, так не пойдёт, — он недовольно поджал губы и скрестил руки на широкой груди. — То, что ты сидишь тут и тупишь за этими дурацкими файлами и бумажками, ничего не даст ни тебе, ни мне, ни сраному начальству. Так что оставь пока это грязное дело. И одевайся — давай тебе мозг проветрим.

***

      — Ах, черт, мы снова здесь, — она бросила на него насмешливый взгляд поверх меню. — Хотя я, в общем-то, не особо возражаю. Даже напротив, всем своим чёрствым сердцем люблю это место. Да и вообще оно для меня очень особенное.       — И что же, будешь ревновать, если я вдруг кого-нибудь сюда притащу? — Годжо мысленно сделал заказ и положил кофейное меню обратно на столик.       — Конечно буду.       Официантка, ненадолго прервав их беседу, принесла заказы и, пожелав приятного аппетита, направилась в сторону кухни. Когда они снова остались наедине, в их собственном вакууме, Годжо, расплывшись в знакомой улыбке, скрестил ладони, подпер их своим острым подбородком и сказал:       — Понял-принял, прислушаюсь. Всё-таки женщины бывают очень жестоки, когда дело касается ревности.       — И много женщин убивают своих партнёров на почве ревности, не подскажешь?       — О, я таких цифр даже не знаю.       — А мне всё-таки казалось, что хотя бы до двадцати считать ты умеешь. Похоже, я тебя переоценила.       Глаза Сатору расширились в притворной обиде в ответ на её заявление, рука поднялась, чтобы прикрыть сердце, как будто она только что ранила его туда. Но уголок его рта дернулся, показывая, что до реальной обиды ему было как до луны пешком.       — А вот зря ты так. Вообще-то я сразу понял, что ты сейчас обращаешься к своей любимой статистике, которую ты постоянно используешь в своих феминистских дебатах. Просто мне всё-таки захотелось чуть-чуть продолжить свою маленькую глупую шуточку, понимаешь?       — Да-да, я тоже давно поняла, что ты крайне внимательный и прогрессивный мужчина, и вообще мне очень повезло, что я имею честь делить с тобой компанию и столик в кофейне.       — Это прозвучало так сладко, что я бы с удовольствием съел твои слова, если бы мог.       — Ужас какой, лучше торт свой доедай, — фыркнула она, прикрыв смущение за плохо сыгранным отвращением, и Годжо, улыбнувшись улыбкой ангела — только не библейского — последовал совету.       Глаза её немного против воли начали неспешное путешествие по мужскому лицу и остановились на нижней губе, которая теперь красиво поблёскивала от лёгкого слоя ванильного крема. В горле пересохло. Она нервно облизнула свою собственную губу, погружаясь в мир темных фантазий, и, когда мысли стали принимать слишком откровенный оборот, поспешила нарушить молчание:       — Знаешь, эта твоя «сладкая» сторона — это самое лучшее в тебе.       — Почему же? — он ловко отправил в рот большой кусок торта.       — Контраст, — ответила она незамедлительно. — Кажется, все любят контрасты. Ну знаешь, на контрасте белый цвет, например, кажется ослепительно белым рядом с чёрным, точно так же, как тишина становится оглушительной после сильного шума. И точно так же силючий почти двухметровый мужчина, с превеликим удовольствием наяривающий тортики один за другим. Прелесть, по-моему.       — Это был комплимент или попытка поддеть, не пойму?       — Да просто наблюдение.       — Часто за мной наблюдаешь, да? — он самодовольно приподнял левую бровь, но она оставила его вопрос без ответа. Может, потому что ответ был бы очевиден, а может, потому что его беспорядочные попытки заигрывания можно и нужно было оставлять без комментариев: он никогда особо и не был готов к тому, что кто-то решит поддержать эту игру.       Солнце вдруг скрылось. Над крышами домов появились серые тучи, предвещающие обильные осадки. Прохожие стали прятаться под козырьки, а те, кто оказался без зонтов, надевали капюшоны или стали стремительно ускорять шаг, пытаясь укрыться в ближайшем строении.       Ливень стал усиливаться, а значит, у кого-то появится больше времени, чтобы насладиться вкусом кофе, ароматной выпечкой, хорошей музыкой и — самое главное — обществом друг друга.       Звук разбивающейся о стекло капель воды иногда перебивал звучавшую в кофейне песню Джеффа Бакли, заставляя людей внутри всматриваться в окно и отрываться от своих дел. Нана тоже отвлеклась, а потом вдруг заметила, что на стене чуть левее от неё появилась новая деталь: на полке, рядом с другими мелкими украшениями, гордо красовалось дерево бонсая.       — Что с лицом, Нана? Так призадумалась.       Она замешкалась, не зная, стоит ли высказывать вслух свои мысли, так как подумала, что они могут показаться слишком незначительными. Но потом всё же решилась:       — Да так, на бонсай смотрела. Да вон там, на полочке, — она головой указала в нужную сторону. — Раньше никогда его тут не видела, а ведь давно сюда хожу.       — Ну поставили и поставили, чего бубнить-то?       — Так он сюда совсем не подходит. Видишь, всё тут выдержано в монохромных тонах, а этот зелёный товарищ ну вообще не вписывается в общий стиль. И это, блин, странно, потому что обычно тут строго следят за гармонией в интерьере. Да и если и нарушать гармонию, то явно не таким... скучным растением.       — А что не так с бонсаем, собственно?       — А ты сначала прожуй, потом говори.       Нана сделала паузу, чтобы дать Сатору возможность справиться со своим кусочком торта, и лишь затем продолжила:       — Вообще, к бонсаю у меня нет никаких претензий. Просто в мире столько красивых растений — почему именно он?       — А почему нет? Отличное дерево. Жаль, конечно, что его ограничивают в росте, но в этом даже есть своя прелесть, какое-то изумительное упорство, наверное. Даже если этих «коротышек» подвергают постоянному вмешательству извне, подрезая ветки, они обладают внутренней мощью, способностью преодолевать невзгоды и адаптироваться к условиям. А ещё каждое дерево бонсая уникально, каждое дерево имеет свой характер, свою траекторию роста, свою душу, если угодно. Оно прекрасно, — его лицо в моменте приобрело странный вид, — особенно то, что сейчас передо мной.       — Ты сейчас флиртуешь с деревом?       — Мда. Кажется, да, — разочарованно ответил он, поправляя копну светлых волос.

***

      — Слушай, мне как-то всё-таки не по себе от того, чтобы мы тут мило беседуем, пока у меня рабочая смена идёт.       — О, неужели? Спустя столько времени наконец совесть проснулась, да? Для протокола: я пригласил тебя сюда, чтобы ты хоть чуточку отвлеклась от этой суеты и чтобы совсем не завяла в своём кабинете. В свете... а уместнее будет сказать — в темноте... последних событий на тебе, Нана, лица нет.       — Как мило, переживаешь за меня.       — Конечно, я переживаю. Ты же моя коллега в конце концов.       Ах, вот оно как.       — Коллега? — её тело как будто стало тяжелее, охваченное острым желанием, чтобы Годжо раз и навсегда развеял это ужасное сомнение, мучившее ещё давным-давно. Но, увы, чуда не произошло, и он спросил:       — Ну да, а что-то не так?       — Да нет, всё нормально. Я просто с первого раза не расслышала.       — Погоди, а ты что, хочешь чего-то еще? — вопрос, точно заряженная мина, ожидающая чужого шага, повис в воздухе. Разве могла Нана осмелеть и признать правду — что, несмотря на их игривый антагонизм, по её мнению, между ними была более глубокая связь? Или же она всё-таки обошла бы этот важный вопрос стороной и уцепилась за безопасность своей рационализации?       Как будто бы ответ был очевиден.       — Нет, Годжо, я не...       — Ну и славно, — кивнул он, — это бы значительно усложнило ситуацию, знаешь.       — Пожалуй... — только и смогла вымолвить она, прежде чем подняться с места. Внутри всё сжалось. Голова превратилась бурлящий котёл невысказанных слов и подавленных желаний. И никакого способа вывалить всё это наружу. — Мне пора. Хочу сегодня лечь пораньше. Ах, да, платить за меня не надо, я в состоянии сделать это сама. И провожать меня тоже не надо, в конце концов, мы не на свидании.       Когда она ушла, ему показалось, что она унесла с собой половину его существа, оставив после себя лишь аромат цветочных духов и смятую пятитысячную купюру. И было бы разумно броситься за ней вслед, как в старых романтических фильмах: схватить её за запястье, развернуть к себе, прижать к груди, сказать, что слова его — полная чушь и дребедень, и даже поведать о том, что удерживало его от искренности. Но он не стал. Просто продолжил тихонько допивать свой уже остывший кофе и смотреть, как солнце всё сильнее плавится в объятиях темных туч, превращаясь в размытую кляксу. Размытой кляксой вскоре стала для него и Нана, когда направлялась в сторону остановки, а потом и вовсе исчезла из его поля зрения и с полотна этой мрачной картины.       Её ноги становились тяжелее с каждым шагом, а мысли плодились, словно кролики в сезон спаривания: «Как же ты посмел спутать мои мысли, превратив их в полную кашу? Как ты посмел быть таким жестоким?» Ответа, как всегда, нет и не будет, поскольку теперь-то она уж точно в завязке. Да и как бы давно пора уже. Затянулись все эти её игры в «любовь», пора принять болезненный удар и столкнуться своим высоким лбом с реальностью, пора принять, что у творца есть свои любимчики, и она точно не в числе таковых.       Ну зато он-то точно любимчик — наследник великого клана Годжо, дитя, поцелованное самим богом в обе щеки, первый за четыреста лет, кто унаследовал и Шесть глаз, и Технику Бесконечности.       Вот бы ей эту Бесконечность, хотя бы на день, хотя бы на один крошечный миг! Может, она смогла бы защитить себя и тело в тот злосчастный день семь лет тому назад? Наверное, её жизнь могла бы в корне измениться. Возможно, в лучшую сторону. Но даже так ей до него слишком далеко. Да, он-то точно любимчик Бога: и сила, и красота, и богатство — всё при нем, зависть аж до слёз пробирает.       Пробрало.       Нана свернулась на кровати, как кошка, её плечи дрожали, а слёзы капали на давно не стиранную наволочку. Она размышляла: изменилось бы что-нибудь между ними, если бы она ответила на тот вопрос иначе, если бы она всё-таки переступила через лужу, которую образовали её гордость и предубеждение.       На следующий день Токийская Школа Магии показалась ей каторгой, ноги в туфлях затекали, тяжелые и почти неподъёмные при каждом шаге, как будто бы налитые свинцом изнутри. Её раздражало даже то, на что ранее она обычно не обращала внимания и на что заставляла себя не обращать внимания.       Ситуация в школе начала набирать обороты. После того как «крыса» в лице Мехамару всё-таки обнаружилась, выяснилось, что тот сбежал из убежища, а это означало, что у магов теперь серьёзные-пресерьезные проблемы. Даже не так: за всё время работы в школе Нана ни разу не чувствовала такого уровня отчаяния.       За окном снова начался дождь. Капли барабанили по стеклам почти так же быстро, как Нана барабанила по клавиатуре. В конце концов, она не хотела, чтобы её мысли о вчерашнем разговоре с Сатору повлияли на работоспособность, но мало ли что она там вообще хотела.       Решившись на небольшой перерыв, её угораздило обратить внимание на бардак на рабочем столе компьютера. Кликнув мышкой на созданную почти неделю назад папку с лаконичным названием «студенты из Киото», Нана обнаружила личное дело Шона. Его улыбка на фотографии в личном деле была как насмешка над её слабостью и как мощный ножевой удар в самое сердце. Как иронично, что она всегда была готова к смерти, но не была готова к чужой. Заливая слезами деревянный стол, она решила: её пребывание в этом месте — не более чем ошибка, а факт того, что она ещё жива, — всего лишь череда везенья, которого она больше не хотела так бездумно растрачивать. «Если бы не я, он бы до сих пор улыбался», — осознание лишь усилило отвращение к самой себе. И она даже не заметила, как открылась дверь в её кабинет.       — Нана, ты можешь… — Шоко остолбенела, когда увидела коллегу, сидящую на рабочем месте и плачующую навзрыд. И даже забыла, зачем вообще, собственно, пришла.       Айзава попыталась в спешке вытереть слезы, но только сильнее размазала тушь и подводку, превращая идеальный макияж в настоящее месиво, которое теперь гораздо больше олицетворяло её внутреннее состояние.       — Ты что-то хотела? — Нана поморщилась, услышав свой заплаканный голос. Но Шоко молчала, двигаясь вглубь кабинета короткими осторожными шагами, зная, когда лучше не стоит задавать лишних вопросов; пусть иногда её молчание трактовали не так, как ей самой бы этого хотелось. Потому что, возможно, иногда ей бы и стоило задавать те самые «лишние» вопросы, и следовало не бояться проявлять интерес, но, выбирая из двух зол, Иейри всегда предпочитала замалчивание. Корила себя за это потом, но всё равно раз за разом выбирала замалчивание. Не потому что так было лучше или правильнее, а потому что так было привычнее.       Обе так и не решались заговорить: одна неподвижно стояла в центре кабинета, другая продолжала сидеть за столом. Но внезапный громкий звук дождя, доносящийся с улицы, прервал момент тишины, и Нана, собравшись с мыслями, решила задать вопрос настолько небрежно, насколько это вообще было возможно:       — Шоко, как думаешь, меня могут уволить без отработок, если я возьму больничный и отпуск с последующим увольнением?       — Вот так, без прелюдий? Но, отвечая на твой вопрос: да, и я могла бы помочь в этом даже. Я этим, конечно, не то чтобы прям горжусь, но опыт с документальными махинациями у меня имеется. Только это вроде как преступление, так что я тебе ничего не говорила.       — Не переживай, эта тайна будет похоронена вместе со мной, — пообещала она с пугающей серьёзностью в голосе. — В общем, я хочу уволиться прямо сейчас.       — Губа не дура. Слушай, а это никак не потерпит, ну знаешь, до завтра? Прости, если напоминаю, но у нас ведь сейчас напряженка с… да со всем и вся, в общем-то.       Нана отрицательно покачала головой.       — Понятно. Ладно, я что-нибудь придумаю, — с неохотой сказала Шоко. И добавила, глядя в сторону: — Но с тебя пиво тогда.       Уголки губ Наны приподнялись.       — Ты же знаешь, что я тебя обожаю?       — Не трудно было догадаться.       Нана написала заявление, и благодаря возникшей на фоне чрезвычайной ситуации суматохе ей ничего не прилетело в ответ на внезапное увольнение. Шоко пообещала, что договорится. Нана ей верила, но, вероятнее всего, у неё просто не было никакого желания выяснять с кем-либо отношения. С тем, с кем она хотела это сделать, она уже выяснила. Поэтому тут же в спешке начала собирать вещи — чтобы глаза её больше не видели этих деревянных стен, местами обитых фибробетоном, чтобы её ноги больше не ходили по этому скрипучему полу, а задница больше не болела от сидения на старом и потёртом временем рабочем кресле. Чтобы она больше не видела того, как кто-то умирает на её глазах и по её вине, но, конечно, главное, что она больше не сможет находиться в одном помещении с Годжо.       Будь он проклят.       Переодевшись на ходу, Нана выбежала из здания, вслух ругаясь на то, что её вещи едва ли вмещались в сумку и пакеты. Она поймала такси, наплевав на плачевное состояние своего кошелька, и наконец отправилась к себе домой.       Дожди в Токио всё еще не прекратились, грозные капли наслаивались друг на друга на стёклах дорогой иномарки, из-за чего уследить за дорогой казалось невозможной затеей. Но ей было только лучше от этого, она хотела вычеркнуть из своей памяти вызубренный до малейших деталей путь от уже старой работы до дома. Когда она уже собиралась выходить из салона машины, к ней вдруг обратились:       — Девушка!       — Да? — она вытащила наушник из левого уха.       — Поставьте, пожалуйста, хорошую оценку, ладно? — водитель, на вид примерно того же возраста, что и её отец, а именно лет пятидесяти, услужливо улыбнулся ей, и её почему-то это так разозлило, что она дала себе слово, что «случайно» забудет про его просьбу по пути домой.       — А, да, конечно. До свидания.       Оказавшись в своей квартире, Нана, не переодевшись и не умывшись, тут же запрыгнула на кровать и повторила вчерашнюю позу свернувшейся калачиком кошки, как будто её прямо сейчас пронзала сильная менструальная боль. С одной стороны, она не могла не ощущать себя свободной после принятого решения об увольнении, однако мозг любезно стал воспроизводить их последний диалог с Годжо.       «Умствование — пытки».       С каждым прожитым днём своей жизни она всё сильнее осознавала правду в этих словах. Всё так же лежа в постели, сжимая всё еще нестиранные простыни и саму себя в тиски, Нана вела с Годжо разговор в своей собственной голове: «Ты ведь хотел, чтобы я уволилась, так вот, пожалуйста, я это сделала. Надеюсь, ты будешь счастлив, когда узнаешь об этом. Хотя более вероятно, что тебе вообще-то будет просто плевать. Ты снова нагрузишь себя большими объёмами работы, а я совсем перестану выходить из дома, стану чёртовым хикикомори, и мы больше никогда не свидимся. И я, наверное, буду очень скучать, а ты, наверное, ни хрена не будешь. Ведь с чего бы тебе скучать по одной из своих многочисленных коллег? Это только мои проблемы, что я наделила таким большим смыслом твоё существование в моей жизни. Это мои проблемы, что мне почудилось, что твоя забота по отношению ко мне имеет хоть какой-то романтический или хотя бы дружеский подтекст, когда на деле ты просто пытался быть терпимым по отношению к своей бестолковой ассистентке. Да, Годжо, ты мне нравишься, скорее всего, я даже люблю тебя, но я всё-таки заслуживаю какой-то определённости. Ты заставил меня думать, что у меня есть шанс с тобой, но когда я задумалась воспользоваться этим шансом, я осознала, что на самом деле у меня этого шанса никогда и не было. Ты был для меня тем далеким прекрасным цветком, который растёт на вершине горы и к которому мне ни за что в жизни не подобраться. И лучше бы нам никогда не встречаться. Никогда. Никогда случайно не встречаться в кофейне, как в этих сопливых книжках, которые взахлёб читала Хикари, потому что, упустив тебя, я уже не смогу найти в себе силы на что-либо и, скорее всего, буду панически бояться выходить за пределы Эдогавы. А с чего бы тебе, Годжо Сатору, появляться в одном из самых дешёвых районов Токио? Только если возбуждённые проклятия снова не решат коллективно избавиться от нищеты, может?»