Остановка 17 — «Проверяй карманы перед тем, как бросать вещи в стиральную машину»

      Лёгким движением руки я поправила брошь на воротнике блузки, аккуратно заправленной в тёмно-серые клетчатые брюки. Волосы были собраны в маленький хвост, на лице — макияж, но не слишком броский, просто чтобы не выглядеть так, словно я уже месяц не высыпаюсь, ведь каждый мой день в ноябре был пустым, но до краёв заполненным ненавистью к себе, и каждая ночь, проведенная в мнимой безопасности моей квартирки, была лишена заветного покоя, которого я упорно искала во снах, но находила лишь новые поводы для беспокойств, преследуемая знакомыми лицами мертвых людей. Поэтому я решила поставить крест на всей этой вакханалии и попробовать удачу на новом рабочем месте. Разумеется, мало кто изъявлял желание брать на работу того, кто менял ее столь же часто, как это делала я, однако это не означало, что попытки строжайше пресекались силой закона. К тому же фирма, которая благосклонно откликнулась на мое резюме, была весьма солидной и не слишком далеко от дома.       Когда я оказалась в здании компании, первым делом меня пронзила острая необходимость посетить туалет. А так как времени до начала собеседования было в достатке, я, следуя совету любезной уборщицы, поднялась на второй этаж, громко стуча каблуками. Запершись внутри кабинки туалета, я вдумчиво разглядывала дверцу из белого ламинированного ДСП перед собой, отмечая свежий ремонт, а потом вздрогнула, услышав пронзительные женские рыдания. Громкие и душераздирающие, как будто кто-то умер или что-то в этом роде.       — Знаешь, Сатоми, — теперь же женский голос из соседней кабинки звучал вполне отчётливо, — я так больше не могу… находиться здесь и в принципе больше не могу. У меня уже всё тело ноет от нагрузок на этой долбанной работе, а времени на поход в больницу нет. И хуже всего то, что я не становлюсь богаче ни чуть. Ничего лишнего не могу себе позволить, просто оплачиваю коммуналку и покупаю дешёвые вещи и продукты. Хотя ведь по началу всё было хорошо. Помню ведь, что было. Но я безнадёжна, Сатоми. И мне стыдно смотреть в лицо своим сенпаям и особенно в глаза матери. Она часто звонит мне. Я говорю ей, что у меня всё нормально, чтобы не расстраивать, но от этой лжи у меня уже челюсть сводит.       Голос стих, и почти сразу же сменился звуком хлопнувшей двери. Быстренько помыв руки, я вышла из уборной вслед за плачущей незнакомкой. Во мне проснулась жалость. И сильная жажда. К счастью, поблизости находился кофейный автомат, и я тут же поспешила к нему. Пока оплачивала кофе, краем глаза заметила девушку, поправляющую испорченный макияж. И уже собиралась уходить, но какой-то трудно объяснимый порыв заставил меня задержаться.       — Извините, — обратилась я к ней неловким голосом, которым обычно обращалась к незнакомым людям. Недолго думая, я протянула ей свой стаканчик с кофе. Она чуть заторможенно подняла на меня взгляд, по-видимому ожидая пояснений. Я сказала: «Это вам. Возьмите, пожалуйста».       — И-извините? — её губы заметно подрагивали. — Вы о чём?       — Лавандовый раф. Не знаю, помогает ли это на самом деле, но меня запах лаванды всегда успокаивает, — я слегка откашлялась, когда услышала, что в голосе стало слишком много ненужной хрипотцы, и продолжила уже нормальным голосом: — Пусть лаванды тут совсем немного, и вообще я не ставила цели лезть не в своё дело, но, может, это поможет и вам?       Девушка взглянула на меня так, будто я только что предложила ей что-то запрещённое. А потом кивнула. Видимо, мое смехотворно неловкое выражение лица в конце концов подтолкнуло её принять стаканчик.       — Ой, мне очень неловко... Но спасибо большое, — она застенчиво улыбнулась. — Думаю, мне это действительно нужно сейчас, — подхватив её улыбку, я коротко поклонилась и зашагала в сторону выхода, решив по итогу не идти на собеседование. Всё-таки было бы нелегко влиться в новый коллектив за неделю до Рождества.       На обратном пути заметно похолодало. Щекам стало не по себе от сильного ветра, пальцы тоже замёрзли. Я просунула руку под пальто, чтобы вытащить наружу рукава блузки, и помчалась в сторону станции. Внезапная мысль погреть руки в карманах Годжо выбила воздух из моих лёгких, и я споткнулась о свою же ногу. С трудом верилось, что прошло уже столько времени с тех пор, как я уволилась, а от него всё никаких известий. Но я продолжала ждать. Вот только зачем и чего, спрашивается? Да и поделиться некому: с Шоко связь я тоже потеряла, а стоило мне хотя бы попробовать заикнуться о своей прошлой работе Хикари, то я тут же обнаружила, что не могу проронить ни слова — будто рот заштопали иголкой. Подозреваю, что кто-то из шаманов постарался. Вот только надобности как таковой, наверное, не было, поскольку мне в любом случае никто не поверил. У меня всё же имелись свои причины верить тому мужчине, который предложил мне работу в Токийской Школе Магии. А у нормальных людей? Как будто бы нет.       Как всегда увлеченная мыслями, я не сразу заметила, как спустилась в метро и опустилась на лавочку. Планов больше не было, но уезжать пока не хотелось, так что я осталась там и просто разглядывала людей, которые в отличие имели какие-то дела, и начала свою любимую игру «угадай, что из себя представляет человек», руководствуясь его мимикой, стилем одежды и походкой. Вокруг было спокойно и тихо, но не слишком; люди потихоньку готовились к празднику. Кто-то приходил на станцию угрюмым и одиноким, а потом возвращался с приподнятым настроением, объединяясь с таким же угрюмым и одиноким человеком, а кто-то был как я. И мне было даже немного стыдно за то, что я сидела там и наблюдала за чужими жизнями и испытывала при этом извращенное удовольствие, сродни тому, что испытывает вуайерист. А потом вдруг моей ноги коснулось что-то теплое и пушистое. Я посмотрела вниз и увидела маленького котенка.       И что же он забыл тут один-одинёшенька?       Я позволила ему тыкнуться мокрым носиком в пальцы. Котенок одобрительно мяукнул, и я невольно улыбнулась, радуясь тому, что он оказался не из пугливых. Это пусть и немного, но сделало сегодняшний день чуть менее грустным. Ибо мое стремление понравиться всем не обходило стороной даже котов — даже, наверное, их в особенности, ведь это так приятно, когда такие независимые существа, как кошки, удостаивают тебя правом прикоснуться к ним и погладить их мягкую шерстку. Однако чем дольше я гладила котенка, тем сильнее ощущала своё одиночество. Потому что почувствовала с ним некое родство, наверное? Кому-то станет его жаль, кто-то посчитает его милым, но по факту он никому не нужен. Приютит его разве что какая-нибудь старуха, которая уже почти выжила из ума, а потому её бросили близкие, и ей нужно хоть за кем-то ухаживать, лишь бы не чувствовать себя одиноко.       Я встала с лавочки, купила корм, вскрыла упаковку и насыпала его четвероногому товарищу. А потом направилась к железной дороге. Вагоны терпеливо ожидали прибавления пассажиров. Ошия внимательно следили за людьми, которые молча и без лишней суеты занимали свои места в очереди, ожидая прибытия поезда. Время от времени раздавались стуки колёс, сигналы для слабослышащих и едва слышные звуки шагов на перроне. И вроде всё довольно спокойно, но снова это тревожное желание — тревожное в своей знакомости.       «Здоровые люди не желают смерти, они лишь нагружают себя мирскими заботами, чтобы не думать о том, какая же жизнь сука», — с горечью подумала я. И мне стало интересно: хватит ли мне сил пережить этот тяжело контролируемый импульс? Пережить, чтобы выжить, младенцем броситься в знакомую уютную кровать, укрыться одеялом с головой и забыться сном с надеждой, что вчерашний день, как всегда, унесет с собою тревоги. Мои руки дрожали, сердце билось так громко, что потихоньку заглушало посторонние звуки. И, конечно, мне было страшно. Но правда в том, что когда я сделаю последний оставшийся шаг, это чувство страха покинет меня навсегда. Всё очень просто. Глубокий вдох, медленный выдох. Один маленький шаг, затем ещё один. Следующий вагон уже совсем близко, и…       — Девушка! — я тут же развернулась вслед за голосом, звучащим словно скрип старой кровати. Хозяйкой голоса оказалась невысокая старушка, и от её громкого «Извините, пожалуйста, мне нужна ваша помощь» у меня заболели барабанные перепонки, а внутри что-то съёжилось.       Поджав губы в тонкую складочку, я отступила назад и позволила женщине украсть у меня немного времени.       — Я тут котёнка потеряла: беленький такой, с голубыми глазками. Вы не видели случайно?              — Да, видела. Кушает теперь рядом с лавочкой, — голос мой звучал до абсурдного дружелюбно для той, кто секундой ранее собиралась повторять судьбу Анны Карениной. — Думаю, он всё ещё там.       — Рядом с лавочкой?... А-а-а! Поняла-поняла! Ой, спаси-ибо вам большое, милая девушка! Выручили вы бедную старушку, — женщина произнесла что-то еще, но я этого уже не услышала. Кажется, она говорила на кансайском диалекте. И, кажется, мне было плевать.       Что ж, наверное, оно и к лучшему. В конце концов, я выбрала не самое подходящее место, и из-за меня машинисту пришлось бы останавливать поезд и даже едущие по другим веткам поезда; инженерам-техникам — убирать за мной лужу крови, а спасателям — собирать мои конечности по кусочкам, если уж совсем не повезёт. Неудобно перед ними стало. Они-то уж точно не виноваты в моей неоправданной тяге к смерти и саморазрушению.       В метро ко мне подсел очень высокий мужчина и сразу же привлёк внимание. Он был весь одет в темно-синее, на переносице криво сидели черные очки, а волосы имели пепельный оттенок. С каждой секундой моё любопытство разгоралось всё сильнее, и в конце концов пересилило скромность. Я повернула голову в его сторону, чтобы увидеть его лицо. «Ха! Ну и славно!», — подумала, увидев абсолютно незнакомого мне человека. Но тут же печально вздохнула, жалея о том, что всегда так старательно вглядывалась в черты Сатору, потому что теперь никак не могла стереть их из своей памяти. Все же это было так странно — не разговаривать с ним практически каждый день, а лишь прогонять в голове наши старые диалоги, не смотреть ему в глаза, а видеть его в силуэте каждого прохожего. Находить его даже в собственном отражении и в каждой из строчек романтических песен. Пить дешевый растворимый кофе у себя дома, вместо того чтобы наслаждаться им в нашей любимой кофейне, который был в разы вкуснее не потому, что приготовлен опытным бариста, а потому что был приправлен его дурацкими шутками.       Но его не было рядом. Уже больше месяца не было. Настолько его не было, что он был, блять, повсюду.       И теперь, когда его не было рядом, я как будто даже глубже начала погружаться в это зыбкое болото любви.       Парадокс? Или вполне нормальное и закономерное явление? Конечно, я снова не знала ответа. Я вообще до недавних пор думала, что любовь — это вообще не для меня и не про меня. Что ж, надо будет потом спросить у Хикари. Она-то должна знать. Она этой темой вообще, по-моему, одержима.       Оказавшись на открытом воздухе, я закрыла глаза и почувствовала легкое прикосновение упавшей на щеку снежинки, которая впоследствии быстро растворилась, словно ее и не было. Сделала вдох, и легкое облачко пара вырвалось из моего рта, смешавшись с городскими огнями. Теперь уже быстро темнело, и глупо каждый год удивляться такому повороту событий.       Зайдя в магазин за газировкой, я ушла ни с чем, поскольку неделей ранее она была изъята из продажи, и последний экземпляр уже продали. Разочарованная, я завернула в аптеку, так как целую неделю меня беспокоила сильная боль в животе и пояснице. И по возвращению не могла не ворчать про себя от неоправданного роста цен, потому что, будучи без работы, каждая покупка казалась мне роковой и требовала тщательного обдумывания. В который раз я пожалела о своём увольнении — ведь теперь-то моя жизнь как будто бы медленно, но верно рассыпалась в песок.       Зайдя в квартиру, я сразу почувствовала неприятный дискомфорт, исходящий от окружающих вещей. Пол был покрыт тонким слоем пыли, а поверхности мебели давно не видели влажной тряпки. Сняв пальто, я аккуратно повесила его на вешалку в коридоре, решив, что самое время заняться уборкой и стиркой. Перебирая грязную одежду, я наткнулась на те самые клетчатые штаны.       — Ага, и вам добрый вечер. Давно не виделись, — сказала я вслух. И нет, я не сходила с ума: разговаривать с неодушевлёнными предметами для меня не было в новинку. Но я подумала: может, неспроста они мне уже второй раз на глаза попадались? Может, от некоторых вещей нельзя было сбежать, как ни старайся? И чем больше пытаешься, тем труднее это даётся.       Когда я взяла штаны в руки, я тут же ударилась в воспоминания. Воспоминания вскоре превратились в ржавые медные гвозди, которые пронзили мне сердце, причиняя нестерпимую колющую и режущую боль. В безумном порыве я прильнула лицом к одежде, которую так и не осмеливалась постирать уже долгое время, и глубоко вдохнула носом, глупо надеясь, что смогу уловить знакомые нотки дешёвого лавандового мыла и рисовых лепёшек — запаха моей родной старушки. Я моргнула и наконец полностью осознала свое положение — я лежала на полу, занюхивая собственную одежду. «Какого хрена, Нана? Глянь, в кого ты теперь превратилась», — ласково встряхнула я себя за плечи, после чего начала ощупывать карманы штанов, чтобы с чистой совестью закинуть их в кучу остальной грязной одежды.       Но внезапно ощутила под ладонью нечто странное.       «В кармане что-то есть», — осознание ударило током, поставив меня на колени. Ткань не поддавалась, и я была вынуждена разорвать ее, — все равно уже давно не ношу эти дурацкие штаны, — а потом в мои дрожащие от тремора руки попал помятый, как будто в заднице побывший, конверт, и я сотряслась от увиденного. Внутри было письмо, написанное от руки. Я моментально узнала почерк. Ещё бы не узнать — ведь это она когда-то учила меня писать. Текста много, строчила она явно от души, заполняя иероглифом каждый миллиметр листка. Я зачем-то набрала в лёгкие побольше воздуха и начала читать текст ее хриплым голосом:       Если ты читаешь это, то, скорее всего, меня уже нет. Никогда не думала, что когда-нибудь напишу такую банальную ересь, но я так и не смогла придумать вступления получше. Я долго думала, стоит ли мне хоть как-то высказываться по этому поводу, но решила, что лучше пусть оно будет. Хоть что-то хорошее я должна была сделать для тебя перед смертью, да и в целом для хоть кого-то. Сегодня на душе у меня стало неожиданно спокойно, и я решила отказаться от химиотерапии. Не то чтобы я была такой заносчивой, что совсем не верила в силу японской медицины, но идея сделаться лысой и беспомощной не находила в моей душе отклик.       Вряд ли ты помнишь, но когда-то мы с тобой ездили в банк без ведома твоих непутёвых родителей. Тогда я оформила тебе счёт в банке. Он активный, и сумма, которая там хранится, думаю, тебе понравится. Можешь смело пользоваться, вот только родителям ни гроша не давай — это обязательное условие. Нарушишь его — и я тебя прокляну с того света. И лучше бы тебе поверить мне на слово. Спросишь, почему при жизни не сказала тебе? Да вот хрен его знает. Похоже, даже такой человек, как я, не застрахован от нелогичного поведения, в чем я к концу своей жизни не раз уже убедилась.       Знаешь, бытует мнение, что человек достигает зрелости, обретая разнообразный опыт, но это тоже не находит отклика в моей гнилой душе. По мне так человек — подземная канава, куда просто стекает всё, что надо, и нет. А я, к своему глубокому сожалению, впитала в себя слишком много грязи. Но тебе я такой участи отнюдь не желаю. Потому что, в отличие от твоей матери, ты, Нана, кажется, способна на кое-что очень важное и опасное вместе с тем. Что-то, что заставит проиграть непобедимого, а побеждённого обрести смысл бороться дальше. И чёрт его знает откуда ты таких вещей нахваталась.       Возможно, я слишком поздно тебе об этом говорю, но вот тебе мой совет: не бойся быть счастливой, Нана, даже если счастье это до одурения примитивно. Бойся быть как я — бойся дымить, как паровоз, а потом заработать рак лёгких, и бойся бояться привязанности. И ни за что на свете не влюбляйся в свою печаль — это может довести тебя до того, что ты, как и я, станешь больна мыслью о собственной смерти. Так что лучше влюбляйся в людей, они заслуживают этого больше, чем ты можешь себе представить.              А деда твоего я никогда не любила. Хотя мне, право, нравилось думать, что всё было так. Наверное, хотела таким образом убедить себя в том, что правильно поступила, чтобы окончательно не помешаться рассудком. Вот только, как оказалось, невозможно полюбить человека, который приносит тебе одну только боль, как и нельзя заводить семью с человеком, отношения с которым целиком и полностью построены на страхе и желании сохранить эту самую семью, которую ты обрела слишком рано, сама еще будучи бестолковым ребёнком. На страхе вообще ничего хорошего не простроить, как выяснилось. Но понимание этого, увы, пришло ко мне слишком поздно: когда твой дед умер, вместо горечи и скорби я испытала облегчение и, наверное, впервые почувствовала себя свободной. Жаль, конечно, что для этого потребовалось убить полвека. И иронично, что я всегда ко всем его ревновала; но, наверное, чтобы испытывать ревность к кому-то, вовсе не обязательно при этом любить этого человека. Так что даже после его кончины я никогда не позволяла себе изменять ему. Но я этим вовсе не горжусь, а наоборот, болезненно жалею. Жалею, что не изменила, и жалею, что была неискренна с теми, с кем должна была. Вот что я тебе скажу: поезжай-ка ты в Хирошиму и найди там одного человека, которого я знала. Он слеп, моя писанина ему нафиг не сдалась, передай ему слова губами — слова, которые я так и не осмелилась сказать ему лично:       «Дорогой Кимитаке, похоже, ты был прав, и кисть Кобо ошибается. С моей стороны было глупо не признать это сразу. Наверное, какими бы сильными и мудрыми мы ни были и какими хотели бы казаться, одна старая, как этот мир вещь все равно в какой-то момент заставит нас проявить слабину. Думаю, ты знаешь, о чем я. И прости, что говорю об этом так поздно».       Мой взгляд быстро скользил по строчкам, стараясь уловить каждую мысль, каждый тонкий оттенок эмоций в написанных ею словах. Каждый абзац словно оживал перед глазами, рисуя картины её прошлого, о котором мне ничего не было известно. А потом я перевернула листок:       А еще, Нана, не стыдись того, что видела то, чего не видели другие дети. Так уж вышло, что у нас в роду, кроме неврастеников, были еще и шаманы. Твой дед и впрямь заноза в заднице, оставил после себя только душевные раны да бессмысленные способности. Не хотела я тебя в это втягивать. Думаю, причина этого вполне понятна. И также не советую бросаться к матери с просьбами поведать тебе о семейном древе, ведь, как известно, меньше знаешь — крепче спишь. Да и вряд ли она тебе нормально ответит.       А теперь последняя, но не по важности просьба: «Нана, когда ты поймёшь, что стала такой, какой я уже никогда не стану, отправься в Малайзию и посети Кек Лок Си, как я того хотела, хочу посмотреть на то, как ты осуществишь мою мечту — твоими глазами».       Когда я дочитала до этого момента, поняла, что уже несколько минут глотаю свои горькие слёзы. Глаза уже сильно опухли, волосы намертво приплыли к лицу. Поток внезапно взвалившейся информации был колоссальным, но мне всё было мало, я хотела прочесть мысли бабушки, хотела хотя бы таким образом поговорить с ней, даже если бы и не получила ответа, но всё, что я сумела отыскать, — адрес и имя того мужчины, о котором шла речь в письме. «Ну и в чём была проблема отправить письмо этому Кимитаке и попросить другого прочесть ему содержимое? Тебе просто захотелось помучить меня после смерти, старая ты карга!?»       Я вздохнула.       Всего час назад мне казалось, что я уже ничего не хочу, но теперь загорелась идеей выполнить все условия, которые мне так беззастенчиво продиктовала моя покойная старушка. В конце концов, разве у меня было право не выполнять её просьбы? Разве могла я наплевательски отнестись к её последним словам, которые мне не довелось услышать вживую? Ведь теперь, прочитав эту предсмертную записку, я осознала, что была так увлечена своими собственными проблемами, что даже не сумела заметить ту печаль, которую она хранила у себя под сердцем все это время. Возможно, будь я более внимательной и проявив хотя бы толику того упорства, которое было присуще ей, я бы смогла повлиять на последнее решение в её жизни.       И на следующий день прямо перед Рождеством я поехала на вокзал покупать билеты до Хирошимы. Абсолютно пустая, не считая наушников и новой пачки сигарет.