Остановка 18 — «Са-то-ру»

«Крылья бабочки

Сверкают в закатном солнце

Жизнь тоже мимолетна».

      Кага-но Чиё.

      «Неужели это и есть тот особый проклятый дух, что убил Шина?» — промелькнула беспокойная мысль, как только он скрестился взглядами с Махито. «Не хочется верить, что нечто подобное могло стать причиной его смерти, но сейчас это уже не имеет значения. Имело значение лишь одно: я обязательно растопчу эту тварь, размажу её по земле, даже если мне самому для этого придётся превратиться в чудовище».       Жажда мести втянула его в гущу битвы, застилая здравый смысл. Она словно текла по его венам вместе с кровью, и он безрассудно тратил силы и солидные запасы проклятой энергии. Каждый удар катаны был попыткой вырвать у судьбы хотя бы клочок справедливости, которую, он понимал, не существовало и вовсе. Но уже менее чем через полчаса лежал на сырой земле и беспомощно наблюдал с полузакрытыми глазами, как к нему с нечеловеческой скоростью приближался розоволосый парень с ярко-красным капюшоном, торчащим из-под пиджака его школьной формы. Он что-то крикнул ему, но Дайске не расслышал: в ушах у него стоял гулкий звон, который заглушал всё, даже мысли.              Когда же Мономия очнулся, потолок в его глазах заходил ходуном, как будто он до чёртиков (или до белой горячки) напился на вечеринке у кого-то дома. Мгновение спустя он услышал размашистые шаги, которые явно направлялись в его сторону. Он сразу же насторожился, но потом увидел лицо, которое показалось ему знакомым, даже несмотря на туман в глазах.        — Ах, вот отстой, а? — сказал парень, протягивая ему руку. — Вставай, чё разлёгся-то посреди боя?       — Чего... Какого черта… — простонал Дайске, превозмогая сильную боль, пронзившую всё его тело. Тем не менее, повинуясь странному рефлексу, он принял помощь парня и с трудом поднялся с земли. Затем уже присев, согнул левую ногу в колене и схватился за голову. — Я что, умер?       — Ага, и вот он я, твой ангелок, — весело ответил Шин, сложив пальцы в знак «пис». Последовав примеру друга, он устроился на земле, приняв позу лотоса. — Да расслабься, не умер ты. Подумаешь, отпиздили чуток. Зато ты, наверное, думал, что ты жесть как крут, а по итогу-то — как миленький сложился тут, — он широко раскинул руки в стороны. И сначала Дайске даже собирался обидеться на его слова, но вместо этого наружу вылилась откуда-то взявшаяся искренность:       — Да, ты прав. Я просто... я хотел отомстить за тебя, но когда попытался, то в миг осознал... — «То, о чём по сути всегда догадывался, просто пытался отрицать это до победного». — Осознал, что я слишком слаб, чтобы даже пытаться.       — Ой, мне твою месть ни обсосать, ни съесть, — он небрежно махнул рукой, словно желая таким образом метафорично стряхнуть с друга груз самобичевания, — так что убери свои сопли подальше и стань тем придурком, каким ты был раньше. А то, что ты слабак, я всегда знал, дурак.       — Хреновая рифма.       — Вот об этом я и говорил.       Но Мономия, похоже, не особо разделял его легкомысленного настроения.       — Но если я не умер, тогда почему я здесь с тобой?       — Дэвис, ты думаешь, я знаю?       — Тц. Опять Дэвис, — он закатил глаза до самого лба.       — Ой, всё-то тебе не нравится. И да, не «опять», а «снова».       — Нет, мне явно не всё не нравится. Например, думаю, мне бы понравилась рожа того проклятого духа в моменте, когда бы я отомстил ему за тебя, — с почти пугающей уверенностью заявил Дайске после недолгой тишины.       — А чего это ты вдруг в ряды мстителей записался? — спросил Шин снисходительным тоном и, не дожидаясь ответа, тут же добавил: — Я же уже сказал: мне твоя месть вообще нафиг не сдалась. К тому же, если ты победишь того стремного типочка, это только будет значить, что ты сильнее меня, а мне такого счастья, знаешь, не надо.       — Блять. Просто блять. — Дайске ударил себя по лицу. Затем, кажется, успокоился, когда перевёл дыхание, и снова принял свой обычный невозмутимый вид. — И всё-таки, возвращаясь к прошлой теме: если я не умер... то ты тогда тоже не умер, получается?              — Это трудно объяснимо, — признался он, задумчиво крутя серьгу в ухе. — Очевидно, я умер, но... на момент смерти мне так и не удалось использовать свою проклятую энергию, и, думаю, эта неиспользованная энергия в конечном счёте разом вышла из моего тела. Ну и по этой причине у меня и не получилось упокоиться с миром, наверное, — Кимото смущённо почесал свой бритый затылок. — Видимо, что-то очень сильно удерживало меня в этом мире, что я до последнего отказывался его покидать.       — Постой, то есть выходит, ты стал проклятым духом? — Наконец-то дошло до Дайске. В его голове родилась безумная идея, и он, даже не удостоившись её как следует обдумать, выпалил, как на духу: — Тогда ты можешь наполнить мою катану своей проклятой энергией. Я, конечно, не знаю, как поведёт моя катана, окажись в ней твоя проклятая сила, но, думаю, стоит попробовать. Как и тебе, мне уже нечего терять.             — Ага, и что дальше? Скажешь, всю жизнь за тобой следовать? — Кимото по-дружески хлопнул его по плечу: — А ты тоже тот еще романтик, как я погляжу, да?       — Я, блин, жалею, что не могу убить тебя дважды.       — Хорошо, Дэвис.       — Дайске, — поправил он.       — Да-да, Дэвис, слушай, знаешь что? Я согласен на эту авантюру, — Шин принял решение гораздо быстрее, чем предположил про себя Дайске. — Но перед этим ты должен мне кое-что пообещать.       — У тебя какой-то незакрытый гештальт с этими обещаниями или что, блять?       — Да мать твою за ногу, дослушай ты хоть раз до конца, плод любви рыбака и тунца, — он хорошенько прочистил горло и с комичным пафосом произнёс: — Я согласен, если ты пообещаешь больше не держать зла на Айзаву-сан. — На последних словах глаза Дайске округлились. А вот глаза Шина, напротив, опустились вниз, скрываясь за частоколом тёмных ресниц. — Она и без твоих косых взглядов в её сторону каждый день стекло глотает. Ты уж поверь. И в том, что произошло, не было ни капли её вины. Это я вызвался её сопровождать; и убил меня тот алкогольный коктейль на основе светлого рома и листьев мяты, а не эта миниатюрная женщина. Так что мне неприятно от того, что Айзаве-сан приходится переживать то, что она переживает.       — Одно не пойму: почему ты так зациклился на ней? Она ж тебе в тёти годится.       Шин усмехнулся, на миг ударившись в какие-то воспоминания. Слегка призадумался, бросив взгляд в небо, а потом всё-таки ответил:       — Вот честно? Да я и сам не знаю. Но... перед смертью матушка сказала мне, что настоящий мужчина должен защищать женщин. И особенно ту, которая ему неравнодушна. А я вот часто думал о смерти, в том числе и о том, что ждет меня после неё. И я подумал: если я не стану придерживаться последних слов матушки и умру, она мне на той стороне таких пиздов по самые гланды вкрутит за то, что я такой жопошник, что я грешникам в аду позавидую. Ну ты сам видел моего отца — сильный, крутой, храбрый, да просто пример для подражания. Короче говоря, у меня не было права на ошибку.       — Настоящий мужчина, да? — повторил он с задумчивым видом. — Не камень в сторону твоей матери, но, как по мне, так это слишком сомнительная концепция. Да и вообще. Странно, что ты при жизни этим не делился.       — Ну знаешь, я ж не мог знать, что внезапно умру в двух шагах от своего совершеннолетия! Тем более… даже будь у меня больше времени, я бы все равно не успел бы рассказать тебе всего. Одна жизнь — это как будто бы слишком мало.       — Не знаю, как по мне так самое лучшее в жизни — это тот факт, что она не навсегда. Не люблю я затянутые вещи, — его губы украсила надменная улыбка. — И поэтому-то и не читал те толстенные и однотипные шонен манги по твоим рекомендациям. Слишком затянутая хрень.       — И чё ты хотел этим сказать? Жить надоело типа? — спросил Шин, прищурившись.       — Нет, умирать я не тороплюсь. Пока что. Я же теперь за нас двоих должен отбиваться по сути. Так что продолжу жить жизнь и потихоньку становиться сильнейшим магом. Вроде так договаривались?       — А ты… прям помнишь, да, Дэвис?       — Дайске, — поправил он в очередной раз.       — Ага-да. И всё же надеюсь, у тебя ничего не выйдет, и мы остановимся на справедливой ничьей. — ответил Шин после небольшой заминки. — Но спасибо. За то, что был моим другом.       — Не придумывай. Я всё еще твой друг, идиотина.

***

      — Разве ты не должен был отправиться в Шибую, как и все остальные? — неожиданно раздался голос Шоко, и Годжо тут же оторвался от созерцания пылинок, танцующих в луче заката. — Вижу, тебя этот кабинет всё никак не отпускает, да? — в её вопросе слышалась легкая усмешка, но без яда — так, дружеское подшучивание.       — Ты же знаешь, Шоко, я не бегаю по первому зову тех, по кому уже вовсю плачет дом престарелых. Тем более у меня есть свои причины находиться в этом кабинете. Тут и мои вещи лежат. Ну так вот, между прочим.       — Не лежат. Твоя ненаглядная ассистентка почти всё отсюда стащила. Даже ту канцелярию, которая хранилась тут задолго до ее прихода.       Годжо рассмеялся, в красках представляя себе то, о чем говорила Шоко.       — Это она так решила красиво уйти, да? По-киотски.       — Да уж, вовремя я у неё отжала тот милый степлер. Хоть что-то удалось сохранить. — Сказала Шоко, делая шаг ближе. — Вчера она, конечно, выглядела мягко говоря не очень, но, знаешь, я рада, что она решила уволиться сейчас. Ведь Хашимото тоже, как выяснилось, планировал уволиться, и мы прекрасно помним, что произошло потом.       — Слушай, а от тебя снова сигаретами пахнет, — перевёл он тему, морщась. — Я, конечно, понимаю, что у нас в штабе сейчас хрень полная творится, но не надо же сразу дымить начинать.       — А ты, Годжо, меня не нюхай, пожалуйста. Тем более тебе ли меня осуждать за то, как я там пытаюсь справляться со стрессом, — она потеребила прядку волос, нервно накручивая её вокруг своего тонкого пальца.       — Шоко, хочешь бесплатный дружеский совет от меня? Иди лучше помоги остальным, — он произнёс это с таким серьёзным видом, что даже сам немного смутился. — И я тоже пойду, как только смогу убедиться, что здесь действительно не осталось того, чего я ищу.       — Отлично, вот и пойду, — фыркнула она. — Надеюсь, что ты ни хренашеньки здесь не найдёшь.       Шоко ушла, громко хлопнув дверью, и теперь Годжо уже без зазрения совести мягко опустился на кресло своей бывшей ассистентки. Оно сразу же издало протяжный скрип, странным образом напомнив ему плач женщины, которой разбили сердце. Вместе с тем он опустил ладонь на гладкую деревянную поверхность стола, за которым Айзава работала и иногда дремала. И он был готов поклясться своими шестью глазами, что ощущал каждый чертов отпечаток пальца, который она там после себя оставила. Знакомая картина того, как Нана, сгорбившись, работала над отчетами, ясно вырисовывалась в его голове, провоцируя легкую, но искреннюю улыбку.       «Ну не могла же она просто так уйти и ничегошеньки после себя не оставить. Это совсем не в её стиле», — подумал он, не сдаваясь в попытках найти хоть что-то помимо «тупых и бесполезных бумаг».       Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в пылающие медово-красные оттенки. Из окон кабинета с ослепительной яркостью пробивались последние лучи, заливая комнату золотым сиянием. Блики, словно храмовые жрицы, плясали на стенах, на столе и остальных предметах мебели в кабинете. Время поджимало, и Годжо это, конечно, прекрасно осознавал, но всё равно на всякий случай решил перепроверить средний ящик в её рабочем столе. Когда его пальцы наткнулись на скрытый выступ на дне ящика, его глаза расширились под повязкой. Двойное дно. Как в дешёвом детективе. И как он не заметил этого раньше? Годжо ловко вскрыл его. И от увиденного у него сжалось сердце.       Он громко хмыкнул, нарушив гробовую тишину в кабинете.       Прямо в самом сердце ящика в гордом одиночестве лежала «кейма». Его пальцы обхватили фигурку из мелколистого самшита, непроизвольно повторяя её пятиугольный контур. Он бережно взял её в свою большую ладонь и, перевернув, увидел стикер с надписью: «Спасибо за всё. Твои карманы были самыми тёплыми».       Его губы сжались сами по себе, а сердце, казалось, пропустило удар и уже с новыми силами загрохотало где-то внизу, под рёбрами, отдаваясь вибрацией в голове. Он почувствовал, как кровь хлынула к вискам, заставляя кожу пылать.       Ещё несколько секунд колдун всматривался в детали фигуры, словно пытался отыскать в них что-то ещё, а потом всё же закинул в карман пиджака.       Жаль, что на груди карманов у него не было. Туда бы эта кейма легла идеально. Прямо над тем местом, где должно биться сердце.       «Так вот как ты меня в тот раз уделала, да? Стащила фигуру прямо у меня перед носом, когда я уже был в моменте предвкушении победы, значит? А я-то думал, чего не хватало… Хитрая ты женщина, однако. Вот только на кой чёрт тебе шоги без коня теперь? И на кой чёрт я вдруг вспоминаю об этом? У меня что, жизнь проносится перед глазами?...»       Мысль оборвалась. И в следующий миг земля будто бы исчезла из-под его ног, а вселенная разделилась на две равные части. Сатору спиной почувствовал леденящий холод земли, а перед его глазами внезапно раскинулось голубое, чистое небо, которое, как ему показалось, приглашало его в свои бескрайние просторы, обещая покой и сладкую безмятежность.       Да, всё было предельно просто: он снова ошибся в своих расчётах и отвлёкся в самый нужный и неподходящий момент. Пусть у него и были все шансы на победу. Ведь он был одним и единственным, кто мог противостоять Королю проклятий и одолеть его в честном бою. Как жаль, что он позволил своему тщеславию взять над ним вверх. И как жаль, что размышлять об этом уже не было никакого смысла, ибо прямо сейчас Годжо лежал в луже собственной крови и видел себя со стороны, как будто чужими глазами и почти что разделённого надвое.       — Но зато я неплохо повеселился. Люди, маги, проклятые духи... Среди всех, с кем я сражался тысячи лет назад, ты сумел выделиться. Гордись. Ты и вправду сильный, — прозвучал отдалённо низкий голос Короля проклятий, полный драматизма, но вместе с тем ликования от победы над Годжо Сатору. Но Годжо его не слушал, не слышал его триумфа и даже не пытался. Его занимало совершенно другое. Годжо пытался свыкнуться с жестокой мыслью о том, что ему пришлось оставить Нану. Оставить в мире, в котором она навсегда осталась бы в неведении о его чувствах к ней. Это жгло его изнутри.       И как же это забавно и печально. Годжо никогда не задумывался о том, что однажды ангел смерти обратит свой взор и на его. Он без устали, как заводной попугайчик, повторял, как будто бы уже всему миру известную историю о своей безграничной силе, и был уверен: все, кроме него, могли так внезапно умереть. Но, похоже, он всё-таки ошибался. И, похоже, он понял, что имела в виду Нана, когда выражала своё, на первый взгляд, напрасное беспокойство по отношению к нему. А ведь он зря тогда не воспринимал её слова всерьёз. Ему почти стало неловко. Почти.       «Одного бумажного журавлика было недостаточно. Ей следовало сделать для меня ещё девятьсот девяносто девять таких же. Может, тогда бы что-то изменилось?»       Его разум метался от одной мысли к другой, представляя всевозможные варианты альтернативной реальности, где всё было бы иначе. Целая вереница различных версий происходящего — какие-то из них были более менее правдоподобными, какие-то — полным бредом. И по правде ему просто хотелось узнать, каковы на вкус её пухлые бледные губы с небольшой царапиной снизу, почувствовать, как её нежная кожа покрывается мурашками от его прикосновений, понять, каково это — просыпаться с ней в одной постели. Да даже просто услышать, как она называет его по имени, было бы счастьем. И мысль об этом почти заставила его улыбнуться. Вероятно, он и улыбнулся тогда, но он этого даже и не почувствовал, лишь продолжал истекать кровью, теша себя мыслью о том, что где-то там какой-то Годжо Сатору из параллельной вселенной сейчас держит в своих объятиях Айзаву Нану из параллельной вселенной, и его переполняла безмерная зависть. К самому себе. И он покорно позволял мыслям уносить его в мир «а что если». А что если она действительно заслуживала кого-то другого? Того, кто не был обременён своим проклятием, которое слишком долго диктовало ему правила жизни.       Но он отказывался с этим мириться.       Одна только мысль о том, что она сможет забыть его, встретить кого-то другого и, более того, полюбить этого человека хотя бы на сотую долю так же сильно, как его, заставляла его обратную технику работать сверхурочно. Но постепенно этот жестокий и несправедливый мир таял у него перед глазами. Он медленно терял сознание, думая: «Мне стоило выбрать совершенно другие слова в тот момент. Кто ж знал, что эти лживые слова станут последними, что она от меня услышит. Если бы я тогда знал, если б я только знал, что всё так закончится, я б заставил её — даже пусть угрозами и обманом — заставил назвать меня по имени хотя бы раз. Одного простого «Са-то-ру» от неё было бы вполне достаточно. С учётом того, что́ было в моей жизни, это желание теперь кажется мне до безобразия примитивным. Но если даже такой примитивной вещи не суждено было осуществиться в этой вселенной, тогда, может, есть хоть какая-то маленькая надежда, что она осуществится в другой?».              Но он хотел, чтобы именно в этой.       Он уже не понимал, находился ли он в сознании или нет, но из последних сил пытался не закрывать глаза, даже если это могло означать, что невыносимая боль обещала наконец прекратиться. Его дыхание становилось всё тише и реже, изо рта едва ли были видны клубки пара, а кровь всё сильнее и быстрее окрашивала землю, на которой он лежал, в ярко-алый цвет.       Но сквозь пелену своих белых ресниц он вдруг увидел вдалеке изящный трепет крыльев крохотной бабочки, что безмятежно порхала над обломками, наслаждаясь своим танцем в одиночестве, как будто бы совершенно не осознавала, в какой опасности находится.       Годжо хотел сказать ей: «Вот глупая, улетай отсюда. Здесь же очень опасно». Но не мог.