Остановка 24 — «Кафе Monz»

      Осознание пришло не через зрение, а через ощущения, и по ощущениям я оказалась в чужом теле — теле ребёнка, глубоко страдавшего от чего-то. Это что-то было гораздо больше, чем в теории могло выдержать хрупкое детское тело, это было тотальное одиночество, как если бы ты смотрел на мир через стекло аквариума, где всё отчётливо видно, но ни к чему нельзя прикоснуться. Как будто ты — это не просто ты, а бог, по нелепой случайности оказавшийся в теле ребёнка и давно позабывший об этом значимом факте.       Моя голова покоилась на чужих коленях, на мягкой ткани дорогой юкаты. В воздухе витал сладковатый аромат османтуса, а через приоткрытое окно в комнату еле слышно проникал свежий ветер. Чья-то тёплая рука с нежностью гладила меня по голове, расчёсывая короткие прядки. А потом хозяйка этой руки начала петь:

Сказать не могу я...

Но слова, что тебе не скажу,

Бурей волнуют грудь.

Им не дано исхода.

Остались лишь в сердце моем.

      Женщина, решив, что я наконец уснула, замолчала и заботливо поправила одеяло. Её тёплые пальцы на мгновение замерли у моего плеча, прежде чем она прошептала: «Бедный ребёнок... Сам себя обрек на страдания, явившись в этот мир с такой тяжёлой ношей. Нести её — всё равно что пытаться удержать гирю на кончике мизинца».       Смысл этих слов был непонятен, но они по какой-то причине делали больно. Я крепко зажмурила глаза, ощутив на них слабую влагу и продолжила делать вид, что все еще сплю. Когда же я их открыла, то обнаружила, что нахожусь не в здании и не на женских коленях, а стою в роскошном саду и чувствую, как от долгого бега гудят ноги и колотится сердце. Передо мной, заслоняя вид на замшелый каменный фонарь и клён, чьи листья только-только начинали рдеть, стояла красивая женщина в розовом кимоно.       — Юный господин, если вы будете снова самовольно покидать пределы поместья, мне придётся доложить вашему отцу. Сами знаете, его методы воспитания… менее деликатны, чем мои увещевания.       — Ну вот опять! Что в этом плохого?! Неужели мне нельзя хотя бы пять минут побыть одному? — Мне вовсе не хотелось грубить этой милой женщине, но это чёртово тело действовало само по себе; и раз уже я окончательно решила, что всё это просто очередной странный сон, я утешала себя мыслью, что для сна такое поведение могло быть нормально.       — Ах, юный господин, Ваши родители не станут разбираться, кто виноват — вы или я. Меня вышвырнут, а вы останетесь с новой воспитательницей, — сказала она, поджав губы. — Я не хочу терять ни вас, ни работу.       После ее слов на душе стало как-то паршиво. Я замолчала и почти подбежала к ней, но в следующее же мгновение и она и окружающий сад растворились в акварельных пятнах. Шелест листьев и щебет птиц превратились в нарастающий гул толпы, и вот уже я стою, ощущая в руке тесноту кармана формы старшеклассника, а в ноздри бьёт навязчивый запах специй и курицы из «КФС». В нескольких шагах от меня виднелась мужская спина в таком же тёмном пиджаке. Вокруг кипела суматошная толпа людей, в то время как стоявший впереди парень просто стоял неподвижно и забирал всё внимание. А я почему-то ощущала необъяснимую злость.       — Ты сильный, потому что ты...? — вдруг начал он, но я не смогла разобрать некоторые слова, как ни напрягала слух. — Или ты... потому, что ты сильный?       Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони и вызвали неприятное жжение, которое я проигнорировала. Пока я искала, что бросить в ответ, незнакомец уже растворился в людском потоке, будто его и не было.       Новая волна злости и обиды накатила на меня. Я медленно опустила взгляд на свои полудрожащие руки, сложив пальцы в какие-то непонятные жесты. Зрение резко затуманилось, а потом также резко прояснилось, и в следующую секунду мое тело вновь подверглось метаморфозам: стало заметно больше, тяжелее, обросло мышечной массой. Я сидела на краю массивного стола, не обращая внимания на хаос из документов. Пахло давно остывшим чаем и сухими сладостями хигаши; знакомость этого места давила на мозг. В моих — точнее, не в моих, а в чьих-то чужих, мужских и больших — руках лежал журавлик, сложенный из красной салфетки. Я лениво перекатывала его в ладонях, пока еще не решаясь отправить в полёт. Как вдруг во мне откуда-то проснулось нелепое желание поднести этого журавлика к губам и коснуться его поцелуем. Как только я последовала этому порыву, то тут же задалась вопросом: с чего вдруг такой внезапный приступ нежности к какому-то оригами? Да и вообще, чей это кабинет? Чья рука? И почему, когда я смотрю на этого бумажного журавлика, моё сердце сжимается и наполняется то нежностью, то болью?       Но прежде чем обрывки мыслей сложились в хоть какую-то картину, пол ушёл из-под ног, оставив меня без ответов. Тепло и свет сменились сырым, пронизывающим до костей холодом. Мой взгляд остановился на решётках, или, скорее, на прутьях, покрытых рунами на незнакомом языке и излучавших ощутимую, пугающую силу. Место было похоже на тюрьму, но явно не для человека, а для... сама не знаю кого. Из темноты, за пределами этой клетки, донеслось:       — Закон есть закон, сам понимаешь. Даже для тебя. Потерпи уж, осталось не так уж и много.       «Кто, мать его, поместил меня в эту тюрьму? В чьём грёбаном теле я застряла?» Я набрала воздуха, чтобы закричать, выплеснуть всю эту накопившуюся ярость и недоумение, и…       … выдохнула в подушку, пахнущую обычным стиральным порошком. Глаза уткнулись в потолок комнаты, в ту трещину в углу, которую я всегда обещала себе чем-то замазать. Утренний свет робко пробивался сквозь тюль, рисуя на полу полосатые тени. На миг они даже показались мне теми самыми тюремными прутьями, но я быстро сообразила, что это лишь игра моего воображения. В общем, я оказалась в своей квартире, в своей постели и сжимала в потной ладони не красного журавлика из салфетки, а всего-навсего скомканный край одеяла.       Да, тело снова было моим, и я впервые за долгие годы почувствовала облегчение по этому поводу.       Когда слегка приподнялась, память о сне начала стремительно таять, оставляя на душе лишь неприятный осадок, похожий на похмелье, и навязчивое ощущение, будто я проглотила что-то важное, не успела как следует разжевать, и теперь это «важное» комом застряло где-то между сердцем и горлом, мешая дышать полной грудью.       Телефон. Я привычно потянулась к тумбочке, но пальцы, однако, нащупали лишь пустоту и лёгкий слой пыли. Неожиданно, ведь именно с телефона я обычно и начинала свой день.       Настенные часы показывали почти полдень, что намекало на то, что вчерашняя бессонная ночь всё-таки взяла своё. Позже телефон нашёлся на кухонном столе, ровно там, где я его, блин, и оставила. Ах да. Теперь-то мне вспомнился вчерашний визит Хикари и её «попытки в реабилитацию моего либидо». Её слова до сих пор звенели в ушах: «Даже если тебе кажется, что ты уже больше никогда так сильно не полюбишь, Нана-чан, пойми, даже у самой сильной любви есть срок годности, и это нормально».       И, черт, она как будто была по-своему права. Пора бы уже выбросить его из своего сердца.       Если хорошенько напрячь мозги, между нами ведь и правда ничего не было, кроме парочки двусмысленных фраз, случайных прикосновений, от которых (по крайне мере меня) бросало в ток, и этих частых встреч в «Monz Café», где официанты, наверное, уже мысленно ставили на нас... что-нибудь. Но что бы они ни ставили, ничего из этого так и не сработало, а с той самой последней встречи в Monz прошло целых полгода. Ни звоночка, ни гребанного сообщения. Только тишина, а вернее, молчание, которое, если напрячь мозги еще больше, тоже было своего рода ответом и, наверное, даже более красноречивым. В конце концов, если бы ему было что сказать, он бы нашёл способ со мной связаться, даже если бы для этого пришлось пробиться сквозь пространство и время. Осознание этого подтолкнуло меня проверить приложение для знакомств. Несколько сообщений. Четыре новых человека. Цифра, которая почти у любого японца ассоциировалась со смертью, показалась мне билетом в новую жизнь. Я устроилась поудобнее на кухонном стуле, вцепилась в телефон и начала отвечать на сообщения — быстро и лихорадочно, будто боялась, что если остановлюсь хоть на секунду, то предамся мыслям, перед глазами тут же проступит его насмешливое лицо с глазами цвета ясного неба, и всё, капсом пиши пропало.       Через полтора часа у меня было назначено первое свидание, и именно с того самого момента начался мой «марафон свиданий». Дни, недели, месяцы растворялись в калейдоскопе самых разных лиц, профессий, музыкальных предпочтений, политических взглядов и любимых блюд. Все — мужчины, женщины, ровесники, помладше и постарше.       На сеансах кино мы тупо старались пялиться на экран, потому что смотреть друг на друга было тяжело и неинтересно, сидя в кафе, я с тоской думала, что чашка с остывшим кофе в моих руках излучает гораздо больше тепла, чем человек напротив. И было бы верхом лицемерия винить во всём только их, ведь я и сама понимала, что банально пыталась заткнуть ими трещины своего разбитого сердца.       — Завтра наконец-то иду знакомиться с родителями Ямато, — поделилась Хикари, позвонив мне на обеденном перерыве. — Так нервничаю, что даже нормально на работе сосредоточиться не могу. У меня уже руки трясутся, как будто я десять чашек эспрессо выпила и запила тремя банками энергетиков.       — Волноваться — это вполне естественно... хоть и примерно так же продуктивно, как катать валун в гору, как сама знаешь, кто, — ответила я, выщипывая пинцетом бровинку, которая отросла не там, где мне бы хотелось. — Знаю, это очень непросто, но попробуй расслабиться. Ты же замечательная.       — Просто он так долго отнекивался! — с досадой сказала она. — Он как-то говорил, что у него семья достаточно консервативных взглядов. Может, он стесняется меня? Я ведь не похожа на образец Ямато-надэшико. Тем более у меня уже живот вовсю растёт, бляха-муха... Они, наверное, думают, что я специально залетела, чтобы потом Ямато на шею сесть!       — Этого я, увы, не знаю, но если они не оценят тебя по достоинству из-за своих дебильных предрассудков, то это целиком и полностью их проблемы, дорогая. Главное, что помимо меня Ямато тоже в тебе души не чает. В конце концов именно с ним тебе семью строить, а не с его родителями, — я решила, что это ее успокоит, так как она замолчала, но через примерно минуту она добавила:       — А если они узнали, что мой папаша в прошлом был связан с якуза?!       В тот момент я пожалела, что человечество еще не достигло такого уровня технического прогресса, чтобы у меня была возможность дистанционно щёлкнуть Хикари по лбу.       — Ну, во-первых, ты слишком глубоко копаешь, во-вторых, сомневаюсь, что они бы стали так глубоко копать, а в-третьих, твой папаша и секунды не потратил на твое воспитание, так что, по-моему, его бандитское происхождение на тебя никак не влияет. А мамка у тебя просто замечательная женщина. И вы с ней очень похожи.       — Да, кажется, ты права, — обрадовала меня Хикари. — Мне нужно было это услышать, — по голосу я поняла, что она действительно успокоилась. — А ты там как, кстати? Опять на свидание собралась небось?       — Ага, бинго. И в этот раз оно даже обещает быть интересным.       — О, да ладно? Ну, тогда, значит, удачи нам обеим. Завтра ведь Танабата, звёзды должны быть на нашей стороне.       Мы поболтали ещё немного, и она бросила трубку. Забавно, что Хикари сейчас вовсю строила своё будущее, в то время как я пыталась убежать от своего прошлого. Прямо как мышь в колесе — тратила силы, но оставалась при этом на месте.       В тот вечер было решено лечь пораньше, хоть и толку от этого было немного, ибо я перед сном начала в красках и посценно представлять нашу встречу с Сатоми, девушкой, с которой познакомилась две недели назад. Она была младше меня на три года, училась на журфаке и часто упоминала свою старшую сестру, у которой была непростая жизнь, а еще в переписке у нас нашлось столько много общего, что это даже наводило на мысли о вмешательстве высших сил, ну или, на худой конец, очень продвинутого алгоритма приложения. Да и встреча была назначена не просто в кофейне, а в том самом кафе «Monz». Еще и в такой романтичный праздник! Ну просто сказка. Во рту тут же возник сладковатый, обманчивый привкус надежды, почти забытое мной ощущение. На какое-то мгновение мне показалось, что та самая трещина в груди если и не затягивается, то хотя бы чуть меньше ноет.       На следующий день погода, как и обещали синоптики, стояла адски жаркая. Я потратила уйму времени, подбирая одежду, которая бы не прилипла к телу через пять минут, и в итоге, как всегда, слегка припозднилась, остановившись на белой льняной рубашке и джинсовых шортах. Сатоми уже ждала за столиком у окна, и первое, что пришло в голову, при виде неё — это «фарфоровая куколка». Я внутренне негодовала тому, что она использовала столько фильтров на своих фотографиях, пряча за ними такую хорошенькую внешность.       На ней было миниатюрное голубое платье, бордового цвета длинные волосы были уложены в аккуратные волны, а чёлка, как будто гелем, приклеена к бровям, иначе я не могла объяснить, что она упорно оставалась на месте, несмотря на стоящий неподалёку вентилятор. Сначала я хотела купить ей маленький букетик цветов, но подумала, что оставлю это на следующее свидание, если оно, конечно, состоится. (А еще я забыла уточнить, какие у нее были любимые цветы.)       — Айзава-саан! — она тут же улыбнулась мне и помахала рукой. Руки у нее были очень красивые: светлая кожа, длинные изящные пальцы с аккуратным маникюром. — Я так рада, что ты пришла. Уже боялась, что перепутала день или время.       — Да, привет, — я неуклюже плюхнулась на стул, чуть задев коленом ножку стола, и мысленно выругалась. — Прости, что заставила ждать. На пешеходном переходе было слишком много очаровательных бабулек, которым срочно понадобилась моя помощь, — мне показалось, что я даже не успела закончить свою дурацкую фразу, а Сатоми уже рассмеялась, деликатно прикрывая рот ладонью.       — О, ничего страшного! Я тоже только-только пришла. — Это была неправда, и довольно прозрачная: на её стороне стола дымилась почти допитая чашка с явными следами помады. — Да и подождать мне было бы совсем не трудно, ведь мне и самой нравится это место, — добавила она, оглядывая зал с преувеличенным восторгом. — Здесь так уютно и мило. Ты же часто сюда ходишь, да?       Вопрос ненадолго повис в воздухе, смешавшись со звуком кофемашины и все того же вентилятора. «Да, когда-то приходила сюда почти каждый день с человеком, которого очень любила и который заказывал столько сладкого, что я в какой-то момент всерьёз задумывалась об уровне сахара в его крови». Вслух я выдавила: «Время от времени. Кофе здесь отличный, да».       — Я тоже обожаю здешний кофе! — тут же подхватила она, словно поймав мячик. — А что ты обычно берёшь, Айзава-сан?       — Лавандовый раф и…       — Божечки, какое совпадение! Я просто обожаю лавандовый раф! — я невольно скользнула взглядом по её чашке с матча-латте. Она мгновенно поймала мой взгляд и смущённо улыбнулась: — А сегодня что-то потянуло на матчу. Забавно, да? Но я позже тоже раф закажу. Такая жарища, что я и три чашки осилила бы!       Я хотела что-то сказать, но, как оказалось, у меня не было достаточно мыслей, чтобы придумать что-то более интересное, чем просто улыбнуться. Наш с Сатоми разговор плавно перешёл к обсуждению её сестры. Я внимательно слушала её, а чуть позже добавила:       — На самом деле, я не очень голодна, так что обойдусь басским чизкейком. А ты что будешь?       — О, тогда я буду то же, что и ты. Пусть у нас будут парные напитки и десерты. Думаю, это будет очень мило. — она склонила голову с легким беспокойством. — Э-э... Айзава-сан?..       — А? Да-да, конечно! Очень мило! Прости, просто у тебя очень милые сережки, я немного засмотрелась... — это была неправда только отчасти: её сережки с хамелеоном действительно частенько привлекали мое внимание. Однако неприятное чувство, копившееся во мне ещё в начале переписки, которое я проигнорировала, списывая на свою паранойю, потихоньку начало нарастать. Да, тогда и сейчас Сатоми как будто слишком старалась понравиться, слишком быстро и легко соглашалась с любым моим замечанием.       Снова взглянув на ее серёжки, я подумала, что Сатоми сама напоминала мне хамелеона, который так старался слиться с чужим фоном, что готов был отказаться от собственного цвета.       — Слушай, Сатоми, — осторожно начала я, делая глоток своего, наконец-то принесённого, рафа, — не пойми меня неправильно, но... это нормально, если тебе нравится что-то другое. Ты уже кажешься мне очень милой, и я буду рада узнать тебя настоящую получше. В этом, по-моему, и есть весь смысл.       — Конечно-конечно, я абсолютно с тобой согласна! — тут же согласилась она, подтверждая мои худшие опасения. — Ты и правда очень наблюдательный человек, Айзава-сан.       И все же она как будто не до конца понимала то, о чем я говорила. Её улыбка не сходила с лица, а мнение по любому вопросу в точности отражало моё. Это было похоже на разговор с собственным эхом. И хуже всего было то, что я чувствовала себя последней дурой, потому что часть моего разума, уставшая от одиночества, настойчиво шептала: «А ведь лестно, черт возьми, что кто-то так старается ради тебя». Но другая, более рациональная и требовательная часть, кричала, что нет ничего хуже для начала отношений, чем фундамент, построенный на вранье, даже на пусть и безобидном вранье.       Конечно, я могла бы сейчас включить всё имеющиеся у меня обаяние на максимум, стрелять глазками и электризовать воздух вокруг нас сексуальными намёками, чтобы это свидание закончилось страстной ночью в чьей-либо постели. Это было бы не очень трудно. Но какой в этом смысл, если, занимаясь любовью, я бы и секунды не смогла бы выдержать с ней зрительный контакт? Как бы я смогла притворяться, глядя в эти наивные голубые глаза, в то время как всё моё существо ищет в них отсвет других и... любимых?       С каждой минутой я всё яснее понимала: даже молчать с ним было интереснее, чем слушать её нелепые шутки и рассказы. Как бы я ни пыталась убедить себя в том, что я готова к чему-то новому, я ненавидела даже саму мысль проходить через все это снова: рассказывать стократно переваренные истории о себе и всякий раз затыкать себе рот, когда начинало казаться, что кроме меня никому этот бред неинтересен. Как ни крути, а Сатору знал, какой кофе я люблю, знал, какую начинку предпочитаю в мо́чи, и какую песню я ставлю на повтор, когда мне было особенно грустно. И мне не нужно было его одобрение. Было просто приятно знать, что он заметил и запомнил эти мелочи, а на его уже сформировавшихся вкусах это никак не отражалось.       И нет, кажется, дело было не в том, что Сатоми — девушка, дело было том, что она — не он.       Мне стало противно от самой себя, стыдно за весь этот дешёвый фарс, стыдно за то, что я здесь, и за то, что вообще существую. Я понимала это, как понимала фундаментальные законы Ньютона об инерции: будь на моём месте кто угодно другой, Сатоми вела бы себя точно так же. Ей был нужен кто угодно, лишь бы не быть одной. Да я и сама думала, что мне тоже нужен был кто угодно. Но теперь-то до меня наконец-то дошло: мне не нужен был кто-то, мне нужен был именно он.       А ещё мне нужно было бежать. Прямо сейчас, сию же секунду, пока я не начала есть саму себя вместо десерта.       Я лишь фрагментами улавливала её слова:       — Тогда это даже хорошо, что ты решила по итогу не идти на собеседование. Сестра позже уволилась оттуда из-за чудовищных условий работы. А еще...       — Извини, Сатоми,— я схватила сумку так резко, что чуть не опрокинула стул. — Мне нужно в уборную. Срочно.       Сатоми удивлённо хлопнула ресницами.       — Что-то случилось? Ты что-то не то съела?       — Да-да, вроде того...       Я встала и понеслась прочь, даже не смотря по сторонам, плотно вжав голову в плечи, как преступник, бегущий с места преступления. Войдя в кабинку, я встала напротив зеркала. Дыхание резко перехватило. Сердце заколотилось где-то в горле, выбивая просто бешеный ритм. Я попыталась вдохнуть, но воздух не шёл и как будто даже не собирался, свет лампочки над раковиной резал глаза, окрашивая все в желтые тона. Мир снова поплыл, прямо как в том странном сне, готовый многократно рассыпаться на акварельные разводы. «Это не мои руки, — подумала я, глядя на свои дрожащие, бледные пальцы. — И даже не моё тело». Собственное отражение в зеркале показалось чужим, бутафорским, как будто один неверный шаг, и весь этот хрупкий мирок рассыпется, обнажив каркас из гнилых балок и пыли. Я ощутила сильное желание умереть и переродиться заново; начать всё с нуля, стать ребёнком Хикари, у которого всё ещё впереди.       Я закрыла глаза, пытаясь найти точку опоры в этом неустойчивом мире, но единственным, что меня удерживало, был всё тот же насмешливый взгляд небесно-голубых глаз. С ужасом я осознала, что эта иллюзорная опора была для меня надёжнее, чем любая реальность, в которой я оказывалась без него.       Я хотела вернуться, но не к Сатоми и даже не домой, а на полгода назад, к тому самому столику у окна, где напротив меня сидел Сатору и говорил странные вещи. Теперь-то у меня были заготовлены совсем другие ответы. Теперь-то я понимала: эти чувства, которые я так старалась изгнать из себя, черт возьми, не убивали меня, они были единственным, что заставляло меня по-настоящему чувствовать себя живой, что придавало всему — и боли, и радости — маленький глупый смысл.       Да, возможно, Хикари права: у любви и правда есть срок годности. Вот только у моей несчастной любви он явно ещё не истёк.       Пока я пыталась отдышаться, опершись о холодную раковину, и решить, что делать дальше — сбежать через чёрный ход или вернуться обратно, извиниться, как взрослый человек, и объяснить, все как есть, — ручка двери плавно повернулась.       «Блять, я что, забыла закрыться на щеколду? Какая же я бестолковая!»       Я собралась крикнуть «Занято!», слово уже наполовину сорвалось с моих губ, но вдруг из-за двери меня опередил голос, который я совсем не ожидала услышать:       — Я в курсе, что занято.