Остановка 23 — «Цветок лотоса, прорастающий из грязи»

16 мая 2012 года. Киото.

      Воздух, омытый вчерашним ливнем, был наполнен свежестью земли и слегка горьковатым запахом размокшей гуттаперчи, оставшейся от школьных подошв. На холодной скамейке в одиночестве сидела девочка, болтая ногами.       — Ты тут одна? Твои родители тоже опять задерживаются? — рядом с ней вдруг возникла другая девчонка. — Меня вот Нана зовут, а тебя?       Хикари даже не пошевельнулась. Только губы чуть искривились, а руки плотнее сцепились на груди.       Но Нана была упрямой, подсаживалась к ней снова и снова, и каждый раз мрачный отстранённый взгляд Хикари прожигал ее насквозь, заставляя отступать назад со слезами.       Что же эта плакса нашла в той угрюмой девочке?       Видимо, какая-то детская, необъяснимая метафизика влекла её к ней.       В момент, когда всхлипывания Наны достигли критической точки и невыносимой частоты, Хикари не выдержала и крикнула:       — Да хватит реветь уже, плакса, блин!       И Нана тут же утёрла лицо рукавом белой матроски, размазывая по нему слёзы и сопли.       — Если твое имя означает «Свет», так почему ты такая угрюмая?       Хикари нахмурилась. Для неё это был не просто вопрос, для неё это было уже скорее вторжение.       — Откуда ты знаешь, как пишется моё имя? Ты что, умеешь писать?       — А разве не все второклассники умеют?       — Не все, но я точно умею! — выпалила Хикари, сама не особо понимая, зачем ей вдруг нужно было становиться грамотнее в глазах той девочки.       На следующий день на уроке рисования Нана снова пристроилась рядом с Биру и без тени смущения заглянула в её альбом.       — Нам же семью задали нарисовать, а ты почему страшилку нарисовала? Это что, призрак?       — Нет, дура, это не страшилка и не призрак, — Хикари попыталась прикрыть ладонью, рисунок. — Это мы с мамой. А это... папа. Я его никогда не видела, но слышала, как мама называла его «мудаком» и сказала, что он — причина всех наших бед.       — Хикари, «мудак» — это плохое слово, — прошептала Нана, испуганно оглядываясь вокруг.       — Ха, а то я не знаю! Я вообще-то много плохих слов знаю!       — Хотя... — Нана прищурилась, вглядываясь в хаотичные мазки, — У тебя даже красиво получилось. Научишь меня рисовать?       — Чего-о? Нетушки! Я не умею учить, я рисовать только умею.       Научить она так и не научила, но стала тайком подрисовывать за неё на уроках. И там, где у Наны были кривые, несуразные фигуры, расцветали причудливые цветы и рождались очаровательные животные. Особенно она любила рисовать уток. В ответ Нана, зная о проблемах Хикари с иероглифами, подсовывала ей свои аккуратные тетради по японскому.       Их странный симбиоз продлился всего два месяца. А потом Нана исчезла. Просто перевелась в другую школу, не оставив ни записки, ни объяснения. Хикари, которая как раз заболела накануне, охватила сильная ярость. Она почувствовала себя преданной и сорвала со стены свой самый удачный рисунок — тот самый, который хотела подарить Нане, — и разорвала его в клочья.       Жизнь, как пьяная художница-абстракционистка, раскидала их двоих по разным холстам, и Биру Хикари, тоже сменившая школу из-за негромкого скандала, почти забыла о той плаксивой девочке. Почти.       Сидя на скучном уроке, она выводила на полях тетради незамысловатые скетчи и с тоской думала, что хотела бы, чтобы кто-то снова попытался пробраться сквозь её бетонную стену, увидел не просто красивую, модно одетую девицу с пухлыми губами в форме сердца, а полноценную личность со своими интересами и чувствами. Как вдруг её размышления прервал голос учителя:       — Класс, тишина! У нас тут пополнение... — с безразличием произнёс Онизука-сенсей, классный руководитель класса, и обернулся к двери. — Входите, представьтесь, пожалуйста.              Дверь открылась, и в класс вошла девушка: невысокая, полноватая, с длинными волосами цвета влажного каштанового дерева и неаккуратной россыпью веснушек на носу и щеках.       — Айзава Нана, — представилась она.       «Неужели не нашлось никого посимпатичнее?» — прошипел кто-то с задней парты. На это учитель строго сказал: «Тише!» — и в классе снова воцарилась тишина.       С того дня для Наны началась привычная рутина выживания в экосистеме под названием «школа». Какой-то парень из её прошлой школы рассказал: «О, я с ней учился. Думал, чё с неё все ржут, оказывается, она синдромом восьмиклассника страдала: говорила, что видит проклятых духов, даже уроки срывала иногда, а ещё обижалась, что ей не верили. Бля, вот умора». И детская откровенность, доверенная когда-то единственной подруге, теперь стала клеймом.       Хикари же вертелась в группе тех, кто этот буллинг и поддерживал. Внешне она, конечно, была для них «своей», но внутри девушка медленно задыхалась. Когда травили Нану, Хикари лишь отворачивалась к окну, сжимая кулаки так, что накладные ногти впивались в ладони. Потому что страх оказаться по другую сторону баррикады, страх снова стать изгоем был сильнее тихого голоса совести.       Обычно Нана парировала все эти нападки колкостями, но однажды парень с фамилией Широтака, бывший местным придурком, с насмешливой ухмылкой выхватил у неё из рук тетрадь.       — Ого, что это у нас тут? — с пафосом произнёс он. — «Есть несколько теорий, касающихся этих неведомых простому человеку объектов. Одни пишут, что они представляют собой жителей многомерного пространства, волею случая попавших в наш мир. Астральные сущности...» Эй, Айзава, ты, оказывается, не только жируха, но еще и сатанистка, да?       — Верни, — потребовала Нана.       — Ой-ой, а что мне будет, если я не верну? Призовёшь своих призраков? Задавишь своей жирной жопой, м?       Бах. В сознании Наны что-то щёлкнуло, и ярость, которую она копила в себе все эти годы, гурьбой вырвалась наружу. В тот момент она совершенно не думала — она просто действовала. Импульсивно. Резко встав, девушка с такой силой дёрнула за спинку своего стула, что тот с оглушительным грохотом рухнул на пол. Звенящая тишина в классе длилась долю секунды — время, за которое можно было осознать всю необратимость поступка, но Нана, не раздумывая, подняла стул и с коротким криком швырнула его прямиком в Широтаку. Под звук чьего-то испуганного аханья стул пролетел в сантиметрах от его виска и с оглушительным треском врезался в школьную доску.       Все замерли. В классе снова стало тихо.       Тишину нарушало лишь прерывистое дыхание Наны. Она стояла с бешено колотящимся сердцем и смотрела на всех остальных присутствующих горящим взглядом, в котором было столько презрения и вместе с тем столько достоинства, что у сидящей неподалёку Хикари, спрятанной за спиной одноклассницы, аж перехватило дыхание. Это был тот поступок, который она от неё не ожидала, это был тот поступок, на который она сама, даже с учётом её внешней показушной дерзости, была не способна. И это её подкупило, вызвав чувство уважения и необъяснимой зависти.       После весенних каникул Нана сильно похудела: резко выступили скулы, колени стали острее, и школьная форма стала слишком большой. Но насмешки не прекратились — они лишь сменили вектор, став ещё грязнее. Теперь мальчишки отпускали похабные шуточки «о её лёгком поведении», а девочки язвительно шептались о том, что она, наверное, объелась таблеток для похудения в надежде хоть кому-то наконец понравиться.       И однажды всё зашло слишком далеко: компания Хикари, хихикая и подталкивая друг друга локтями, заперла ни о чем не подозревающую Нану в кабинке женского туалета, перекинув через ручку черенок от швабры. Но Нана не стала звать на помощь, а просто плакала, и от этого плача у неё сводило живот, потому что она чувствовала, как у неё заканчивалось даже не столько терпение, сколько сама воля к сопротивлению.       Эти приглушённые рыдания услышала Хикари, остановившаяся у двери, чтобы поправить агеху. За дверью доносился визгливый, истеричный смех девчонок, с которыми она привыкла водиться. И она поняла, что это был тот самый переломный момент, та самая точка бифуркации. «Игнорировать и жить дальше в своей фальшивой среде, где так душно, но зато нет нет боли одиночества? Или...» С силой, от которой у неё свело плечо, Хикари выдернула швабру и с звяканьем отбросила её в сторону. Но не спешила показываться Нане и открывать дверь. Нет. Биру убежала быстрее, чем та успела опомниться.       С самого первого дня, даже если они обе не признавались в этом даже себе самим, они чувствовали это взаимное притяжение, которое тяжело было объяснить простыми словами. Это было что-то, что возможно было только прочувствовать на своей собственной коже — желание находиться рядом, узнать получше, проводить время, проще говоря, стремление стать подругами. Настолько острое «хочу, чтобы она была моей подругой», что это пугало обеих. Пугало своей интенсивностью и кажущейся абсурдностью.        Хикари, улучив момент на перемене, в одиночестве что-то яростно выводила в своём скетчбуке.       — У тебя круто получается, — сказала Нана, почти беззвучно подойдя к ней и заглядывая через её плечо. — Рада, что ты до сих пор не бросаешь это дело.       Хикари вздрогнула и рефлекторно захлопнула скетчбук. На язык тут же просилось что-нибудь колкое, по типу: «Отстань, дура» или «Тебя забыла спросить». Но затем же она вспомнила, как эти её «друзья», застав её за рисованием, лишь фальшиво умилялись: «Ой, Хикари-чан, ты что, рисуешь мангу? Такая ми-и-и-лая... Тебе что, совсем скучно на переменах?» — и в их голосах звучала вот эта неприятная тупая снисходительность, которая Хикари просто выбешивала и заставляла её чувствовать себя сумасшедшей.       Когда она подняла голову и встретилась с глазами Наны, в которых не было ни капли насмешки, а лишь неподдельная, почти невыносимая искренность, все слова застряли у неё в горле комом.       Со временем насмешки в сторону Наны и язвительные комментарии по поводу «проклятых духов» сходили на нет. Теперь же одноклассники просто делали вид, будто её не существует, и это как будто только сильнее ранило девушку. Быть призраком, которого все игнорируют, оказалось даже больнее, чем быть мишенью для насмешек. Потому что это хоть и не очень приятное, но всё же внимание. И вот, совершенно внезапно, Хикари впервые сама подошла к её парте. Она не устраивала никаких сцен, не делала громких заявлений, она просто сказала: «Пойдём пообедаем на крыше?» — и это прозвучало как «всё хорошо, я тебя вижу», как заклинание, способное развеять это дурацкое проклятие «невидимости».       Нана так обрадовалась этому предложению, что незамедлительно поспешила за блондинкой, словно боясь, что та передумает. Уже на крыше, под куполом блеклого неба, Хикари поинтересовалась:       — Слушай, Нана, это правда, что ты видишь призраков?       — Да, — простодушно ответила она.       — Они сейчас с нами?       — Нет.       — Нет? Эх, жалко... — она почесала затылок, и Нана нахмурилась.       — Я не понимаю, зачем ты вдруг меня сюда притащила?       — Вообще-то я тебя не тащила, ты сама прошла со мной, — Хикари отломила кусочек тамагояки из своего бенто. — Просто душновато как-то в классе стало, вот и решила на свежий воздух перебраться. Ты против?       — Не... не против, — сдалась Нана.       — Ну и славно. И давай уже доставай свой бенто, обедать же пришли, ё-моё.       После бесконечного дня, растворившегося в хаотичном калейдоскопе витрин, сладкой ваты из парковых киосков и бессмысленных, но приятных разговоров за столиками кафе, они наконец вернулись в крохотную квартирку Наны. Обе скинули туфли у порога, и их ступни, освобожденные от тесных клеток, с облегчением утонули в прохладе потертого паркета. Боль в икрах была сильной, но то была приятная боль — свидетельство полноценно прожитого дня.       Заварив чай, они устроились за столом. За окном медленно гасла вечерняя заря, потихоньку окрашивая комнату в цвета выдержанного виски и старых фотографий. Хикари спросила уставшим голосом:       — Куда ты постоянно выходишь, кстати?       — Курю, — ответила Нана, глядя на спираль пара, поднимающуюся от её чашки. — Тебе же теперь нельзя куревом дышать, так что приходится справлять свою грешную потребность где-нибудь ещё.       — Да бросила бы уже. Воняешь.       — Спасибо. Обязательно брошу, — Нана сделала глоток чая, и её лицо на мгновение скрылось в клубах пара. — Но потом.       — Когда ж это твоё «потом» наступит?       — Наверное, когда я внезапно стану самой счастливой женщиной на свете или когда учёные докажут, что сигареты продлевают жизнь. Как думаешь, что из этого более вероятно?       — У тебя есть любящая подруга, — перечислила Хикари, загибая пальцы, — стройные ноги, с которыми не стыдно в мини-юбке щеголять, и красивые циферки на банковском счету. Чего ж тебе еще надо-то, скажи-ка на милость?       — Любви хочется, — Нана произнесла это лишь наполовину в шутку. — Кстати, а как ты вообще забеременела? Вы это планировали?       — Ну как-как забеременела? — фыркнула Хикари. — Решили, что в этот раз обойдемся без презервативов, и мой ненаглядный Ямато в меня конч...       — Так, стоп-стоп! — Нана подняла руку, останавливая словесный поток. — Без лишних интимных подробностей, я попрошу. Мое воображение и так достаточно богатое, чтобы против моей воли представить тебя голой и во время... Вот чёрт, я уже представила...       — Ну ладно-ладно... — ехидно улыбнулась она. — Нет, не планировали, конечно. Это был счастливый несчастный случай. Но как только я увидела две полоски, мы с Ямато коллективно решили, что не просто не против, а вообще — только за. Жаль, свадьбу сыграть не успели. Но она еще будет, обязательно. И ты, кстати, приглашена.       — Спасибо, учту. Буду тренироваться ловить букет из брокколи.       — А ты... — Хикари прищурилась, становясь серьезной. — Ты же уволилась с прошлой работы. Призналась своему ненаглядному хоть?       Нана нервно усмехнулась.       — Давай лучше продолжим говорить о тебе и о твоем светлом материнском будущем.       — Нет уж, дорогая моя, сегодня не отвертишься. Я от тебя не отстану.       — Да, это я знаю, — с обреченной нежностью вздохнула Нана. И она рассказала. Рассказала почти всё. Её слова лились потоком, смешиваясь с вечерними тенями в комнате, становясь частью темноты. Нана рассказала о том, как Годжо перевернул её жизнь вверх ногами, как перевернул все её представления о любви, как впервые позволил почувствовать себя влюблённой в кого-либо, как делал неоднозначные намёки на желание быть ближе и как в конце концов заставил её решить, что она всё это придумала сама. В конце её бурного, сбивчивого монолога Хикари не выдержала:       — Ты, бля, серьёзно? — она так резко дернулась, что чай в её чашке взволнованно заколыхался. — Тебе уже двадцать шесть исполнилось, а ты всё такая же ссыкуха, что ли? — затем она спохватилась, понизив голос. — Прости. Но это же... И что, больше никаких кандидатов на место в твоём сердце нет?       — Не знаю, — тихо ответила Нана, глядя куда-то в угол, где отплясывали тени. — Не занималась поисками. Как-то не до того было.       — Ужас какой, — Хикари покачала головой, и в этом жесте считалась какая-то материнская сущность, внезапно проснувшаяся в ней. — Ладно. Тогда самое время исправлять это досадное недоразумение, поняла? Прямо сейчас, сию секунду, регистрирую тебя в приложении для знакомств. — Она не соврала и тут же потянулась к телефону Наны, лежавшему на столе.       — Эй-эй, постой! — Нана вскочила со стула, но Хикари была проворнее, подняв телефон высоко над головой.       — Ты же так и на два фронта работаешь, да? — не унималась Хикари, лихорадочно тыкая в экран. — В этом плане ничего не изменилось? А, ну хорошо. Тогда ставлю, что ты открыта для мужчин и женщин.       — Да не надо никого искать! Отдай телефон! Эй, ты чё там вообще пишешь?       В ответ Хикари лишь заливалась беззастенчивым смехом, держа телефон в вытянутой руке, аккурат над головой своей невысокой подруги.       — Ну вот, — Хикари с удовлетворением посмотрела на экран, где улыбался свежесозданный профиль. — Теперь хоть дело с мёртвой точки сдвинется. А ты давай не возмущайся, уже сто лет в обед над этим придурком страдаешь. А это как-то не круто совсем, несексуально. Потому надо выбросить его из своего сердца, раз он за столько времени так с тобой и не связался.       — И кого я найду в этом сомнительном цифровом цирке? — скептически хмыкнула Нана, забирая наконец-то свой телефон. — Извратов, которые готовы спать с любым одушевленным и неодушевлённым предметом? Очередную интрижку, после которой буду отходить ещё несколько лет?       — Да хоть кого, блин! — воскликнула Хикари. — Хотя бы просто пообщаться с кем-то, кто не знает твою печальную историю наизусть. Ну или Камасутру поизучать на практике, тут уж как пойдет. Ну что? — она увидела смущённое выражение лица Наны. — Не смотри на меня так, будто на втором курсе только книжки читала, а не ходила на двойные свидания. Тебе надо отвлечься, выпустить пар. Сто процентов.       — Ну да, наверное, — тихо согласилась Нана, пожала плечиками и впервые за вечер серьёзно задумалась над словами подруги. Не над их буквальным смыслом, а над тем тихим посылом, что скрывался за ними: «Жизнь продолжается, и в ней есть место для чего-то нового».       Они снова заварили чай, на этот раз крепкий, почти горький, и проговорили вот так до самого утра — обо всём и ни о чём. О странных снах, о том, как токсикоз влияет на организм, о вкусе апельсиновой газировки определённой марки, которая больше не выпускается, и о том, что всё можно пережить, если подобрать правильную музыку или правильного человека. Их слова переплетались с предрассветной тишиной, заполняя комнату до тех пор, пока в пять утра Хикари не села на поезд обратно в Киото, оставив после себя легкий запах ягодных духов и ощущение внезапной, оглушительной пустоты.       Проводив её, Нана не сразу отправилась домой. Она застыла у подъезда, пока ещё не зная, куда теперь девать это самое внезапно нахлынувшее одиночество, которое теперь казалось не абсолютным, а лишь временным. Достав пачку сигарет, она огляделась по сторонам, убедившись, что кроме спящих окон и бродячего кота, смотрящего на неё с философским равнодушием, никого нет, и наконец закурила. А потом решила для себя, что больше не будет курить в квартире — чтобы та не провоняла табаком. А еще — так она будет чаще бывать на этом самом «свежем воздухе», среди людей, в этом странном, пульсирующем мире.       Потушив окурок о подошву лоферов, она вдруг подумала: «Видимо, в этом был весь смысл, чтобы от саморазрушения прийти к тому, чтобы начать собирать себя по кусочкам. И иногда, чтобы стать счастливыми, нам стоит отказаться от того, что делало счастливыми нас в прошлом. Даже если это странный, очевидно романтизированный ритуал курения в собственной гостиной...»       «Кажется, время пришло...» — прошептала она беззвучно, и эти слова растворились в утреннем тумане, став его частью. А потом наконец вернулась домой, в тишину, которая теперь казалась не такой уж гнетущей, чтобы поскорее лечь спать. И почти сразу уснула, не услышав, как через час на её телефоне, лежащем на кухонном столе, тихо вибрировал экран, озаряя слабым светом сумерки комнаты. Это было уведомление из приложения для знакомств.