Остановка 26 — «Достаточно честно?»

      Сотни мыслей проносились в ее голове, но ни одна из них не казалась достойной того, чтобы быть высказанной вслух. А что, собственно, говорить-то? Спросить, достаточно ли он выспался прошлой ночью, или пожаловаться на то, какая нестерпимая жара в Токио, вместо того чтобы закидать его вопросами о том, что это вообще, блять, было?       — Долго ты, — она пожалела о сказанном почти моментально.       —Да, по-моему, нет, — сказал он, и ей ничего не оставалось, кроме как неуверенно кивнуть. Блестяще, Айзава! Из всего лексического богатства японского языка ты, как всегда, выбрала самую бесполезную фразу!       Несмотря на недавний инцидент в уборной, на коже снова зашевелилось неприятное чувство неловкости. Она опять не знала, куда смотреть, с какой периодичностью дышать, а ещё — нормально ли то, что за эти тридцать секунд она уже трижды поправила волосы и края своих долбанных шорт. А ведь Сатору наверняка всё это заметил.       — И что ты ей сказал?       — Что мы с тобой вместе, и пока я был в командировке, ты решила поэкспериментировать с женщиной.       Нана была всерьёз готова провалиться сквозь землю. Тут же спросила: «Ты же сейчас несерьёзно?», а он лишь улыбнулся краешком губ и пожал плечами. Ну и она не выдержала:       — Ты что, издеваешься, что ли?! Это ещё хуже того, что ты предложил мне до этого! Раз в десять, да нет, в сто раз хуже! Теперь она думает, что я какая-то конченная и легкомысленная изменщица!... Годжо!       — А мне кажется, сейчас у нас есть гораздо более важные вещи для обсуждения. И обсуждать их мы будем в другом месте, хорошо? — он подал ей руку.       Нана проигнорировала жест и поднялась самостоятельно. Выдала сквозь зубы что-то типа «и зачем мы снова меняем место дислокации», а потом спросила, куда они идут, на что Годжо ответил:       — Для начала на автобусную остановку, а уже потом поедем в парк Сумида.       — Зачем это?       — Хочу на фейерверки посмотреть, — сказал он, и это прозвучало так внезапно, так по-детски бесхитростно, что все ее возражения растворились, даже не успев оформиться.       Поездка в автобусе прошла молча: Айзава смотрела в окно, лишь изредка поглядывая на профиль мужчины. Уже в парке они нашли обособленную лавочку под старым клёном, откуда открывался вид на реку; а вдалеке, в дымке летнего вечера, угадывался силуэт горы Фуджи. Годжо, похоже, счёл это весьма поэтичным.       — Ты, кажется, нервничаешь. Если вдруг захочешь покурить, я не буду возражать.       — С чего бы? Я, может, бросила уже.       — Самонадеянно с твоей стороны думать, что я тебе поверю.       Нана не стала пререкаться и достала пачку сигарет из сумки, вот только зажигалку не нащупала. Однако пламя перед её лицом все равно вспыхнуло, осветив на секунду её удивлённое лицо.       — С каких пор ты таскаешь с собой зажигалки? — спросила она, прикуривая.       — Да вот… с таких, — он ловко убрал зажигалку в карман. — Понравилась. Прикольная.       — Надеюсь, ты не…       — Не-а, — перебил он ее, лениво откинувшись на спинку лавочки, — предпочитаю зависеть от более приятных на вкус вещей.       — Понятно. Рада, что это в тебе не изменилось, — она затянулась.       — А вот тебе бы не помешало пересмотреть свою дурацкую привычку, — его взгляд скользнул с клубящегося дыма на ее губы. На секунду в глазах у него даже мелькнула тень ревности к простой сигарете, которая смела касаться ее рта, когда он не мог (по крайней мере, пока не придумал логичного и, что более важно, изящного предлога для этого). — Нана, а ты… злишься на меня?       — За что?       — Ну, за что-нибудь.       Она снова затянулась, давая себе время собрать мысли в охапку, потом выдохнула дым струйкой и сказала:       — За что-нибудь — да. Но теперь все это отрефлексировано вместе с остальным моим жизненным опытом и уже как будто не имеет никакого значения. Меня интересует только одно: почему ты объявился сейчас. Что-то ведь произошло?       — Слушай, во-первых, то, что мы встретились в Monz, действительно было по воле случая и было сюрпризом и для меня в том числе. А во-вторых, я всё-таки кое-что осознал, и это произошло, правда, не сразу.       — И что же ты такого особенного осознал? — не удержалась она, и Годжо почти проклял ее за это, потому что, кажется, намеревался отстрочить этот разговор еще хоть на немного. Впрочем, отходить от ответа он тоже не собирался, поскольку слишком долго эти слова таились в нем и уже начинали потихоньку ржаветь от невысказанности. Он решился:              — Не буду врать, мне нравилось, когда ты была рядом. А потом мне в голову пришла «гениальная» мысль: а что, если это неправильно? Что если я, со всем своим багажом, тебя просто... затяну туда, куда тебе не стоит попадать? И тогда я решил поступить «как лучше» — отыграть роль благородного рыцаря и спасти принцессу от дракона. — Годжо сделал паузу, и в тишине стал слышен оглушительный стрекот цикад. — Вот только оказалось, что дракон-то — это и есть я. И весь мой рыцарский жест был просто удобной ширмой для простой, ублюдочной правды: мне было плевать на твою безопасность. Вернее, нет — мне было важно, чтобы мне было хорошо. Я держал у себя в голове, что ты не справишься, что ты дурочка, которая не понимает, во что ввязывается... но всё равно хотел тебя держать поближе, потому что... да потому что моё удобство оказалось важнее твоей гипотетической безопасности. Понимаешь?       Она кивнула, хотя не была уверена, поняла она его или нет, поскольку логика в его словах была явно исковеркана и виноваты как будто были все и никто одновременно. Единственное, что она уловила, так это то, что слова Годжо не были никаким признанием в любви, а если и были признанием, то скорее в своем эгоизме и эгоцентризме, свойственном скорее маленькому ребёнку, нежели взрослому мужчине, который в силу своего жизненного опыта наивно полагал, что планета крутится вокруг него, а не вокруг солнца.       — Это, знаешь ли, вряд ли звучит нормально. — Плечи Годжо напряглись от ее слов, — но справедливости ради, я себя к нормальным людям относить не привыкла. Тем более после всего, что со мной уже случилось.       Он хмыкнул, расслабившись, и пауза между ними растянулась, наполненная еще более громким криком цикад и далеким городским гулом.       — Но скажи, какое чувство привело тебя сюда по итогу? — она потушила сигарету об камушек и выбросила окурок в рядом стоящую мусорку.       — Ты о чём?       — Ну, ты уверен, что в этом всем не было… жалости? Прошло столько времени, и теперь мне слабо верится, что ты пришёл к этому из-за... — Нана настолько оказалась недовольна своим мыслям, которые чуть не озвучила вслух, что это физически на ней отразилось: она резко покачала головой. — Ай, неважно. Просто иногда оглядываясь на прошлое, мы ностальгируем так сильно, что наши чувства смешиваются, и мы в них путаемся, что-то додумываем. И я бы не хотела, чтобы…       — Чушь не неси, ладно? — хотел добавить «не унижай ни себя, ни меня такими догадками», но остановил себя.       — Ладно, как скажешь.       Годжо сменил позу на более удобную, положив руку на спинку лавочки, около неё.       — Вообще думала о том, чтобы вернуться? — буркнул он себе в ладонь, которую держал возле подбородка. — Без тебя... скучненько как-то.       — Давай не придумывай. Я была ассистенткой, а не клоунессой.       — Опять ты романтику ломаешь, — простонал он, театрально закатывая глаза, — я же не про такое «скучно» говорил.       Нана нахмурила брови.       — Да вот приходится ломать из-за твоей дебильной привычки двусмысленно излагаться! Чё ты вечно меня дурой заставляешь себя чувствовать? Скажи нормально, если что-то имеешь в виду!       — Двусмысленно?! — если бы Нана сейчас упорно не пыталась смотреть куда угодно, только не на него, то бы заметила, как смешно раскрылся его рот. — А что тогда для тебя не двусмысленно, а? Если бы я тебя на свидание позвал?       Ей вдруг страшно захотелось увидеть его растерянность, и она выдала:       — Ну, например?       Годжо замолчал. Его кадык дёрнулся, а левая коленка затряслась.       Он с трудом выдохнул:       — Ладно, будет тебе свидание.       — Нет ну это прям как-то совсем несерьёзно... А где искренность, Годжо, где твой энтузиазм, когда он так необходим? Или это только мне интересно?       — Ишь какая требовательная стала, — фыркнул он. — Ладно. — Затем прочистил горло, выпрямился, сложил руки на коленях, как примерный школьник, и произнёс с преувеличенной формальностью: — Уважаемая Айзава Нана, будьте так любезны, соизвольте принять мое приглашение на завтрашнее рандеву!       — Ага.       — «Ага?» — он приподнял бровь, оскорбившись такой скупой реакцией. — Снаружи этого не видно, но внутри ты, надеюсь, писаешься от счастья?       — Может, и писаюсь.       В ответ он нервно рассмеялся, потирая шею. Они немного помолчали, слушая, как где-то вдалеке начинается праздник, а затем он сказал:       — Удивительно, — Нана повернулась к нему, чтобы узнать, что он под этим «удивительно» имел в виду. — Как будто и не расставались, знаешь.       Она кивнула, и он хотел добавить что-то еще, как будто даже что-то очень важное, но слова ни в какую не складывались в предложения. И пока искал хоть какую-то логичную подводку, первый фейерверк взмыл ввысь и рассыпался на тысячи мерцающих огней, отражающихся в тёмной воде Сумиды. Потом ещё, и ещё: золотые хризантемы, синие волны, алые кольца. А они сидели там на этой лавочке молча, поглощённые этим зрелищем мимолётной, покупаемой за миллионы иен красоты.       — Красиво, — сказала Нана, не отрывая взгляда от фейерверков.       — Да, красиво, — ответил Годжо, уже не глядя на фейерверки.       На следующей неделе жара в Токио немного отступила, уступив место душноватой, но терпимой теплоте. Нана, закончившая свой самый продолжительный за всю жизнь поход в ванную, стояла перед зеркалом, разглядывая отражение. Еще совсем недавно волосы лезли клочьями, а теперь они снова были густыми и послушно лежали на плечах, неаккуратная россыпь веснушек на носу и щеках, которую она когда-то ненавидела, теперь казалась просто частью ее лица, которую прятать за плотным слоем тоналки уже не хотелось. Она надела новое, по-дурацки дорогое кружевное белье и долго выбирала одежду. Выбор в конце концов пал на чёрную мини-юбку, на мятный жаккардовый топ-жилет на запах и на завязках, с вышивкой в виде белых цветов и приоткрытой спиной, а на ноги она решила надеть чёрные туфли-лодочки с низким каблуком-шпилькой и тёмные ажурные колготки. Вроде бы и элегантно, и сексуально, но Нана не видела в отражении ту красоту, которую воспевают в романах и превозносят в популярных медиа, скорее видела человека, который медленно, по камешку, собирает свой разрушенный дом. Но чем дольше разглядывала себя, тем сильнее ей начало казаться, что даже если она до сих пор не может полюбить это отражение целиком, со всеми шрамами и трещинами, это ещё не значит, что оно недостойно чужой любви. Глупо всю жизнь отказывать себе в любви другого только потому что не успела принять себя такой, какой тебе родили и воспитали. Потому что процесс может затянуться на долгие-долгие годы, и вот ты уже сидишь на скрипучем кресле сама уже вся скрипучая и с копной седых волос только потому, что ждала этого драгоценного момента, который, возможно, никогда и не наступит.       Встретились они у входа в престижный кинотеатр в Гинзе. Годжо стоял там, непринужденно прислонившись к бетонной стене, на нём были темно-синие, идеально сидящие по фигуре брюки, белая футболка, а сверху — голубая рубашка из тонкой ткани, расстегнутая и не заправленная, с закатанными рукавами, открывая сильные предплечья с выступающими венами. Волосы были слегка взъерошены летним ветерком, а на переносице красовались круглые тёмные очки. Короче, выглядел он так, что Нана, кажется, была готова прощать ему всё что угодно снова и снова. «Красивый, сука. Бесит аж», — пронеслось у неё в голове, пока она делала последние шаги к нему навстречу.       — Так и быть, не буду ругать за опоздание на целых семь минут, — сказал он, криво улыбаясь. Взгляд его быстренько скользнул по ней с ног до головы. — Неплохо выглядишь, кстати.       Вообще-то она на это и надеялась, но все равно изобразила легкое удивление.       — Да? А я уж думала, что никогда от тебя таких слов не услышу. Или ты за это время таки научился льстить?       — Тебе шёл тот твой симпатичный офисный наряд, да, но я имел в виду, что теперь ты выглядишь… ну, знаешь, нет у тебя той усталости от жизни в глазах, как раньше.       Они вошли в прохладный, пахнущий попкорном холл кинотеатра. Годжо, не спрашивая мнения, купил два билета на какой-то совершенно дурацкий, на первый взгляд, комедийный боевик про роботов-нинзя, после чего Нана даже уточнила с недоверием: «Ты уверен в своем выборе?», на что он, уже направляясь к залу, ответил: «Да, абсолютно. Доверься моему безупречному вкусу».       После кино Сатору и Нана оказались у пруда в соседнем сквере, где в мутной воде лениво плавали раздувшиеся от подачек карпы кои всех цветов радуги. Они бурно обсуждали просмотренный фильм, который неожиданно вышел уморительно смешным и трогательным, а потом в их идиллию ворвался мяч. Он прилетел сбоку и попал Годжо прямо в плечо — несильно, конечно, но вполне ощутимо.       — Упс-с, извините, дяденька... — прошепелявил мальчишка лет семи, стоявший поодаль с парой приятелей. — Можете подать мячик, пожалуйста?       Годжо повернул голову к мальчику, потом к Нане, потом снова к мальчику.       — Д-дяденька? — переспросил он, поднимая мяч и держа его у груди. — Это я, что ли, дяденька? Я ж молодой и красивый. Мне… — и запнулся, будто впервые задумываясь о возрасте, — в общем, не настолько я древний, ладно!       — Ну, объективно, с точки зрения ребёнка, ты — дяденька, — Нана положила руку ему на плечо, чуть улыбаясь. — С седыми волосами и всем таким. Дяденька Годжо.       — С точки зрения ребёнка, ты тоже не то чтобы юная девица, — парировал он, потом наклонился и одним легким, невероятно точным движением швырнул мяч обратно. Тот описал в воздухе идеальную параболу и мягко упал прямо в руки мальчишке.       — Ва-а-ау! Вот это бросочек... Дяденька, спасибо вам! — радостно воскликнул мальчишка. А его друг, более высокий и в очках, тут же добавил, тыча пальцем в сидящую рядом женщину: «Тётенька, у вас там колготки за скамейку зацепились».       Айзава тут же бросилась смотреть под ноги, ойкая и бросая благодарности внимательному мальчишке. А потом тоже взгрустнула, поправив ткань хлопка:       — Тётенька, значит... — вздохнула она, опуская голову. — Дети — цветы жизни, дети — цветы жизни, дети — цветы жизни...       Годжо похлопал ее по плечу, проговаривая:       — Добро пожаловать в клуб, тётенька, — и кажется начал наслаждаться этой ситуацией. — Уже планируешь удариться в путешествия или освоить рэй-хо? Или что там... кинусайга?       — Да грустно всё это, — подчеркнула она, наблюдая, как дети убегают, орут и толкают друг друга. — Когда-то я тоже думала, что тридцатилетние — это такие древние, скучные люди, которые только и делают, что говорят о политике, налогах, об ипотеке и болях в спине. А теперь вот…       — А теперь вот мы сами тридцатилетние, да, — закончил он за неё.       Они ещё понаблюдали за тем, как ребятня гоняется за мячом, как кто-то падает, разбивает коленку, но, вопреки их ожиданиям, тут же вскакивает и продолжает играть дальше, заливаясь смехом. И каждый видел в этой простой сцене что-то своё, глубоко личное. Потом Нана, решившись, спросила у Годжо, почему он не отразил тот прилетевший в него мячик, а он, набрав побольше воздуха в лёгкие и не отводя взгляда от детей, ответил ей с запозданием: «Мм? А я разве мог?» И в его тоне было что-то такое неописуемое, что закрывало эту тему наглухо.              Вечер завершился в ресторане на верхнем этаже небоскрёба в Роппонги. Оттуда открывался удивительный вид на бесконечное море огней жилых кварталов, тёмные пятна парков и переплетающиеся светящиеся нити скоростных трасс. Машины были не видны — лишь непрерывные потоки белых и рубиновых точек, которые плавно текли, расходились, сливались и бесследно исчезали вдали. Они сидели у панорамного окна в окружении роскошной фарфоровой посуды, хрустальных бокалов, в которых преломлялись отблески ночного Токио и приглушённого света люстр. Фоном, идеально вплетаясь в эту атмосферу, лился приятный, ненавязчивый джаз.       — Заказывай, что хочешь, — сказал Годжо, отдавая ей тяжёлое кожаное меню. — Постарайся ни в чём себе не отказывать. И отрывайся. Как пуговицы. Или что там... тромб?       — О'кей, закажу самое дорогое блюдо, что тут есть, — шуточно пригрозила она, листая страницы с фотографиями изысканных блюд, среди которых мелькало и её любимое многосоставное кайсэки.       — Это должно меня типа напугать?       Нана снова заглянула в меню, делая вид, что изучает его с академической серьёзностью, и добавила:       — А ещё самый дорогой десерт.       Поданная еда была не просто вкусной, а была произведением искусства и почти слишком красивой, чтобы её есть. Маленькие тарелочки, плошки и лаковые подносы были расставлены с особой бережностью и вниманием к деталям. Зная о непереносимости алкоголя у друг друга, они решили не заказывать дорогое вино, которое им предложил официант, и обойтись соком. Всё это время Нана покорно ждала, пока Годжо сам заведёт разговор о «том самом», о чём они не договорили в парке, но под аскетичные звуки джазового трио всё-таки набралась смелости:       — Почему ты не связался со мной за все это время?       Он отложил палочки, тщательно вытер губы салфеткой и спросил:       — А ты?       — А причём тут я? Это ведь ты...       — Что я? Мужчина? — закончил он за неё, и Нана почувствовала стыд. Да, какой бы свободной от предрассудков она саму себя ни считала, где-то в глубине души всё равно сидел этот штамп: первый шаг — прерогатива мужчины. Она ждала этого первого шага от него, а сама ведь даже не пыталась его сделать. И это притом, что она прекрасно знала его натуру, его гордыню, а все равно, как и все, возлагала на Годжо слишком многое, забывая о том, что он тоже мог бояться сделать этот непростой шаг в неизвестность.       — Нет, дело в...       — Да забей, я пошутил, — но шутка, похоже, не удалась. — На самом деле все гораздо сложнее. И... ты уверена, что хочешь, чтобы я рассказал тебе это сейчас, за ужином?       Она молча, но очень охотно кивнула, и только тогда он начал рассказывать. Сначала медленно, подбирая слова, а потом всё быстрее и сумбурнее, путаясь во временных отрезках, как будто боялся, что вспомнит слишком многое и снова увязнет в тех воспоминаниях, как в болоте. Рассказал про теракт в Шибуе («Ты наверняка слышала? Из новостей… А, нет? Ну, тогда слушай…») про этот ад на земле, где небо смешалось с землёй в клубке пыли, а знакомые улицы превратились в сущий кошмар. О том, как его, ослабевшего, запечатали в Тюремном царстве, о схватке с Сукуной, произнося это имя с какой-то странной интонацией, и о поражении, упуская многие детали по своему усмотрению, сглаживая острые углы. Но всё равно то, что о чём он говорил, было страшнее любого фильма ужасов.       Маг вспомнил каждую мерзкую деталь: хруст собственных ломающихся костей, фонтан крови, забрызгавший подбородок и губы, внезапную противоестественную лёгкость, а потом — невыносимую тяжесть падения; подтверждение его человечности и смертности, подтверждение того, что он, как и все, состоял из плоти и крови. Ему вспомнилось, как боль то накатывала волной, то отступала, оставляя ледяное оцепенение. Вспомнилось, как он не мог вдохнуть и боялся опустить взгляд, потому что уже понимал, что его диафрагма разорвана. И в этот миг, будучи на самой грани, когда сознание вот-вот готово было угаснуть, он увидел бабочку. Ему сначала показалось, что это была галлюцинация, вызванная болью от кровопотери, но та не просто кружила рядом, а села прямо на него, как на цветок. Он чувствовал нервными окончаниями, ещё не отмершими, прикосновение её мохнатых лапок, липких от крови, которые копошились в его развороченной мышечной ткани и скользких петлях кишечника. И он даже ощутил это: как чужая, упрямая жизнь цеплялась за него в этом аду из руин и смрада и делала что-то, что не давало ему отключиться окончательно.       Если такая хрупкая тварь борется за жизнь, то какое право имел он, Годжо Сатору, сдаваться?       А он почти сдался.       Был на волосок от того, чтобы сдаться, но не в бою — ведь там он уже проиграл, — а в чём-то гораздо более важном: в желании быть. Каждый раз, когда сознание ускользало, граница между «ещё нет» и «уже» истончалась, становясь едва различимой. Но однажды, на очередном таком перепутье, он увидел Сугуру. Он сидел там на лавочке у спортзала, под цветущей сакурой, и был таким, каким маг запомнил его навсегда: семнадцатилетним и с этой его вечной, чуть печальной полуулыбкой, которую Сугу хранил почти исключительно для него. И Сатору знал — знал всем своим израненным существом — что один шаг, всего один ничтожный шаг вперёд, навстречу этому покою… и всё. Конец. Можно будет остаться. Навсегда остаться с ним. С единственным, как ему казалось с его извращённой безграничной силой и самоуверенностью точки зрения, человеком, который понимал его без слов. С Сугуру, по которому он так скучал, с Сугуру, которому надо было столько еще что рассказать и стольким похвастаться. «Было бы справедливо», — пронеслось у него в голове, когда он почувствовал, как его ноги уже сами движутся вперёд, как всё тело требовало того, чтобы он наконец прекратил эту борьбу.       Но Годжо остановился.       Не потому что не хотел. (Господи, конечно, он хотел!) А потому что в последнее мгновение, сквозь туман боли и соблазна, до него дошла простая и ужасающая цена этого шага и смирение с тем, что обратной дороги нет и не будет.       Он прошептал Сугу тихое «Прости» и, оторвав взгляд от этого тихого рая, сделал шаг вперёд, отбрасывая прошлое. В свет, в боль, в хаос неопределённости и в будущее, где его ждали только перемены. Потому что тому, кто хочет жить, непременно придётся смириться с ними.       Сквозь невыносимую боль и унизительную слабость он сконцентрировал остатки воли, зацепился за знакомые формулы в голове и медленно, мучительно медленно, клетка за клеткой, стал зашивать оставшиеся части себя с помощью Обратной Техники. Всё потому, что решимости выжить в нём оказалось куда больше, чем он изначально думал. Хотя, возможно, тут было что-то ещё, что-то, за что зацепился взгляд той самой бабочки.       А когда маг очнулся, то обнаружил себя слабым, опустошённым, лишённым части того, что делало его «Сильнейшим». И в то же время эта потеря ощущалась в каком-то извращённом смысле приобретением — приобретением чего-то, о чём он даже и не подозревал, что желал.       После войны, после всех продолжительных судов и разбирательств, ему пришлось отсидеть срок в специальной магической тюрьме — изолированном подземном комплексе, где держали особо опасных; отчасти для его же безопасности, так как многие жаждали расправы над ослабевшим титаном, требуя его головы, а отчасти — в качестве искупления за самоуправство и убийство старой верхушки. Годжо не стал рассказывать Нане о буднях в камере, где его держали под постоянным, давящим воздействием подавляющих барьеров, не рассказывал и о той бабочке, которая вытянула его обратно из лап смерти.       Выйдя из тюрьмы условно-досрочно, он вернулся в Токийскую школу, уже как часть новой системы, которую строили другие. И, конечно, несмотря на все их отчаянные, совместные усилия спасти тяжелораненых и чудом уцелевших, кладбище всё равно пополнилось большим количеством новых имён, которые Годжо носил в себе как тяжёлую ношу и как вечное напоминание о его собственной и коллективной немощи.       Закончив рассказ, он взял со стола высокий стакан с вишнёвым соком, но пальцы неожиданно дрогнули, и часть тёмно-рубиновой жидкости расплескалась на белоснежную скатерть, оставив пятно, похожее на кровоподтёк. Он поставил стакан, сжав челюсти так сильно, что выступили мышцы на скулах.       Нана осторожно протянула руку и накрыла его ладонь своей.       Прикосновение всё же вернуло его из кошмарных воспоминаний в реальность, где больше не было запаха крови и пыли, а был лишь аромат дорогой еды и взгляд Наны, наполненный не жалостью — он бы её не пережил, — а нежностью и желанием разделить эту тяжёлую ношу. Однако она не могла не задать вопрос:       — Но почему ты остался на месте преподавателя? Ты же всегда говорил о реформе, о смене гнилой системы. Теперь она, похоже, сменилась. А ты почему в стороне?       Он перевернул руку, сцепив их пальцы в замок.       — Я думал об этом. Но потом, глядя на студентов, я понял, что все, чего я хотел на самом деле, — это наблюдать. Наблюдать, как новое поколение строит своё будущее. Не то, что я или мы им завещали, а своё. Я как-то устал быть тем, кто всё решает. — Он отвел взгляд, глядя на город. — Буду всё так же учить новое поколение, буду учиться чему-нибудь у них и следить, чтобы старые хмыри и отголоски старой системы не мешали им жить. Это, кажется, единственная ответственность, которую я сейчас готов нести без желания бросить всё к чертям. Всё-таки... всё-таки «сильнейший» — это ярлык, а «учитель» — это выбор. И это всё еще мой выбор.       Он снова отвёл взгляд и посмотрел на жидкость в своем бокале, как будто в нем были заключены тайны вселенной, которые ему теперь были не по плечу. Нана поспешила разрядить обстановку, которую, по сути, сама же и создала.       — Знаешь, а ты был прав насчёт этого места: здешние блюда действительно очень стоящие. Что тебе больше всего понравилось?       Недолго думая, Годжо, уже успев нацепить улыбку, сказал: «Твоя стрелка на колготках».       Нана почувствовала, как вспыхнули её щеки, и усмехнулась в ответ:              — Да неужели? То есть тот десерт с неприличной ценой проиграл стрелке на колготках?       — А что? — он развел руками, изображая невинность. — Она идеально прямая, начинается чуть выше колена и таинственно исчезает под юбкой, оставляя простор для моего богатого воображения.       Потом, после ужина, они просто гуляли, без цели, просто продлевая вечер, потихоньку бродя в сторону её района. Годжо, как подросток на первом свидании, явно искал предлоги задержаться: то предлагал пройтись по набережной «растрясти жирок после вкуснейшего ужина», то обращал внимание на какие-то совершенно заурядные вещи. А потом, остановившись у невзрачного, но знакомого подъезда, сказал, что пока не хочет её отпускать.       — Отлично, — ответила она, доставая ключи. — Я как раз хотела предложить тебе старую добрую формальность — проводить меня до дома.       Жёлтый свет уличного фонаря пробивался сквозь густую листву платанов и отбрасывал на асфальт длинные тени, до подъезда Наны оставалась пара шагов, но, дойдя до двери, они не обменялись прощальными взглядами. Вместо этого они молча вошли в небольшую, освещённую люминесцентными лампами кабину лифта. И как только тяжёлые двери с глухим стуком закрылись, свет замигал — раз, другой — и погас, погрузив их в темноту. Потом снова замигал, ненадолго выхватив из мрака их замершие фигуры, и снова погас. В конце концов лифт дёрнулся и остановился где-то между шестым и седьмым этажом. Нана в темноте повернула голову в сторону Сатору. Он заметил это и сказал:       — Нет, я тут ни при чём.       — Жаль. Всегда хотела с тобой в лифте застрять.       Свет продолжал мигать, раздражая обоих. Нана облокотилась о стену и, глядя на закрытую дверь, тихонько пропела: «To die by your side. Is such a heavenly way to die». Сатору в мигающем свете посмотрел на нее, спрашивая, что это ещё за внезапное мрачноватое признание, на что она лишь покачала головой, говоря «вспомнила сцену в лифте из одного фильма ужасов» и чуть позже, будто невзначай, подвинулась к нему ближе. Годжо заметил её движение в очередной вспышке света и развернулся лицом.       Помимо мигающего света лампочки, которого они оба уже научились игнорировать к тому времени, кабину освещал свет с этажа, просвечивающийся сквозь щели и выхватывающий из мрака контур женской скулы и блеск тёмных глаз.       — Нана, если ты будешь продолжать смотреть на меня таким взглядом, мне придётся тебя поцеловать.       Вау!       «Готова смотреть на тебя так хоть весь день, чтобы это наконец-то произошло», — ответила она в своих мыслях и вместо того, чтобы отвести взгляд, продолжила неотрывно смотреть.       — Ты угрожаешь мне хорошо провести время?       Годжо не ответил. Он молча сделал шаг вперёд, оставляя ей очень мало пространства. Его правая рука, которую он держал в кармане, оставалась в кармане, а левая легла на прохладную металлическую поверхность стены около её головы. Он наклонился, и Нана почувствовала его дыхание на своих губах. Оно немного изменилось за время их разлуки и больше не пахнет дынной жвачкой. Но ничего, она, скорее всего, очень скоро привыкнет.       Быстро став нетерпеливой, Айзава поднялась на носочки. Но колдун не спешил: лишь коснулся своим носом её кончик носа в эскимосском поцелуе, медленно потеревшись, и от этого пустякового прикосновения у неё по спине пробежали мурашки.       А медлил он, потому что хотел услышать, как она попросит. Хотел, чтобы она признала своё желание, чтобы тогда он мог дать ей этого сполна и тем самым показать, чего они оба были лишены все эти долгие месяцы.       — Предупреждаю, я слишком классно целуюсь, — его губы плавно скользнули по её щеке к уху, вызывая щекотку.       — Докажи.       Годжо был только рад доказать.       Сначала его губы легонько коснулись левого уголка её губ, потом правого, потом поднялись к щеке, задели линию скулы и вернулись ниже к губам, но не давая полноты контакта, а только дразня. И только когда её дыхание совсем стало прерывистым, а руки сами поднялись, чтобы вцепиться в складки его рубашки, он закрыл последнее расстояние между ними.       Когда это произошло, мир для Наны в очередной раз (из-за него) перевернулся.       На радостях она прижалась к нему всем телом, и, ощутив её нетерпение, уголок рта Сатору дрогнул в улыбке прямо в поцелуе, после чего он этот поцелуй углубил, сделав серьёзнее. Влажный язык прошёлся по линии её пухлых губ, прося (или требуя) входа, и как же Сатору ликовал внутри, когда Нана не заставила его долго ждать и тут же приоткрыла рот. Левая рука его соскользнула со стены на её щёку, наслаждаясь контрастом температур, ладонь прижалась к горячей коже, притягивая её как можно ближе, стирая все мыслимые и немыслимые границы. Нана ответила ему с той же страстью, кусая его нижнюю губу, чувствуя, как он от этого вздрагивает. И помимо вкуса помады и сладости того самого десерта с неприличным ценником, маг ощутил простой, человеческий восторг от того, что они живы здесь и сейчас и могут целоваться в этом сломанном лифте. Через поцелуй он будто бы спрашивал: «Достаточно честно?» А она каждым своим движением губ отвечала: «Да. Более чем».       — Сатору, — её шёпот прозвучал на стыке его чуть влажных губ, когда они наконец оторвались друг от друга. — Лифт, кажется, заработал.       И в тот момент мир перевернулся уже для него.       — Повтори, — попросил он, прижимая лоб к ее лбу, впиваясь руками в мягкие бедра и прижимая к твердой стене лифта.       — Я говорю, лифт...       — Да, блин, не это.       Она сразу поняла, что он хотел от неё. И выдохнула, с удовольствием растягивая каждый слог:       — Са-то-ру.       В ответ колдун издал невероятно приятный, гортанный звук и снова припал к ее губам с новой силой, да так отчаянно, как будто боялся, что больше никогда не сможет сделать этого снова. Его руки скользнули с бёдер на талию, прижимая так близко, что она чувствовала каждую пуговицу его рубашки, каждое биение его сердца, совпадавшее с её собственным, и даже доказательство его желания, упирающегося в её низ живота.       С резким «динь!» свет в лифте загорелся уже как обычно, и двери разъехались, открывая вид на её этаж — скучный коридор с одинаковыми дверями.       — Т-ты не хочешь зайти... на чай, может? — ей и самой стало смешно от собственного сбитого дыхания.       — На чай? — усмехнулся Годжо, проводя большим пальцем по нижней губе. — А что-нибудь сладенькое к чаю будет?       — Ага, — кивнула она, выходя из лифта на шатких ногах и неуклюже прокладывая путь до своей двери под номером 707. — Что-нибудь да найдётся.       Они не успели дойти до кухни, они снова начали целоваться уже в прихожей, натыкаясь на бардак из сброшенной на скорую руку обуви и сумок, которые Нана оставила утром, готовясь к свиданию. Его пальцы, обычно такие ловкие и точные, теперь заметно дрожали, когда он пытался развязать все эти хитрые верёвочки на её жакете. В конце концов, потеряв терпение, Годжо просто стянул жакет через голову, не обращая внимания на её смешок. Слой за слоем он лишал её одежды, но снова пока ещё не спешил, лелея каждую открывшуюся часть её кожи так, словно уже проделывал это тысячу раз в своей голове.       Нана не отставала: её пальцы, тоже дрожащие — может, даже сильнее его, — лихорадочно помогали ему избавиться от рубашки, задирали футболку, жадно касаясь горячей и гладкой кожи его спины, широких плеч и груди. Потом сняла с него очки, аккуратно сложив дужки, чтобы наконец-то взглянуть в эти несправедливо красивые, ярко-голубые глаза без каких-либо преград. И ей вдруг стало дико интересно: всегда ли его зрачки так расширялись, темнея до цвета ночного неба, когда он смотрел на неё? Однако мысль спросить об этом мигом улетучилась. Прямо сейчас ей было куда интереснее слышать каждый прерывистый вдох, каждый сдавленный стон, вырывавшийся у него из груди, когда она касалась особенно чувствительных мест — шеи у основания челюсти, линии рёбер, плоского, подтянутого живота. И с каждой секундой женщина становилась всё более жадной, желая слышать эти звуки снова и снова, и знать, что и она тоже может так влиять на него, а не только он — на неё.       Сатору вёл её к спальне рассеянно, неуклюже, спотыкаясь о невидимый в полутьме порог и продолжая покрывать её лицо, шею и плечи, осыпанные мелкими веснушками, горячими поцелуями. В комнате, освещённой только светом уличного фонаря из окна, он резко остановился, рухнув на кровать вместе с ней, да так, что в ней заскрипели пружины.       — Это всё очень мило, но… — он приподнялся на локте, громко дыша и глядя на неё сверху вниз. — Я хочу знать наверняка, готова ли ты поторопиться здесь со мной. Готова ли ты дать мне все сразу на первом же свидании.       — А мой ответ типа не очевиден? — спросила она, тоже задыхаясь.       — Я не умею читать мысли, как бы роскошно ты ни извивалась. Скажи чётко. Скажи: «Сатору, я хочу тебя» и тогда...       Она прижала ладонь к его губам и, посмотрев прямо в его глаза, в эту синеву, которая теперь казалась бездной, сказала:              — Плевать я хотела на то, какое это наше свидание по счёту, и на все эти дурацкие установки. Я ждала этого слишком долго и не хочу, чтобы ты сдерживался.       Годжо замер на секунду, пытаясь осознать смысл её слов. Его губы приоткрылись, чтобы что-нибудь возразить, но затем он просто улыбнулся.       — Вот и умничка. Этого я и хотел от тебя услышать.       И меньше чем через мгновение его губы снова нашли её губы, но поцелуи теперь стали медленнее, как будто он вдруг почувствовал, как испаряются все причины для спешки.       — Красивая, — прошептал он, аккуратно проводя пальцем по изгибу ее ключицы, по округлости груди, по линии талии, встречаясь с ней взглядом и наслаждаясь отзывчивой реакцией женского тела, давно не испытывавшего чужих прикосновений. — Я всегда так думал, даже если и не говорил.       Когда он опустился ниже, туда, где сходились её бедра, а потом дразняще коснулся горячим дыханием чувствительной кожи, Нана громко и совсем нескромно выдохнула, крепко вцепившись пальцами в его волосы. Он не торопился и изучал её тело, так как считал нужным, закрепляя на практике своё уверенное мнение о собственных талантах, на случай если она вдруг посмела забыть или вообще когда-либо в них сомневалась. А когда волна удовольствия накрыла её, оставив дрожащей и безвольной, он поднялся, чтобы посмотреть на плоды своих стараний. И вид её под ним — молебно заломленные брови, полуоткрытые губы, глаза, полные доверия и желания «большего», а еще осознание того, что одно решительное движение может соединить их тела окончательно, — угрожало последним ниточкам его самообладания порваться, как изношенной верёвке.       И он с наслаждением оборвал их.       Действовал медленно, давая время привыкнуть, чувствуя, как каждая её клеточка тела приспосабливается к его.       Обняв его за шею, уткнувшись лицом в горячее плечо, Нана подумала, что впервые в жизни близость у нее происходила без алкогольного тумана в голове, без тени насилия или принуждения.       Движения бёдер сначала были размеренными, но по мере того как её ногти впивались в его кожу, ритм ускорялся, сметая все существующие барьеры и воспоминания о боли и разлуке. С каждым движением она теряла какое-либо смущение и с каждым отступлением ждала его возвращения обратно, не желая терять эту связь ни на секунду, пока в конце концов с её губ по его просьбе снова не сорвалось его имя. И это ощущалось теперь таким правильным, как будто всегда и должно было прозвучать именно так — в пылу страсти.       Она не могла и не хотела останавливать своего внутреннего землетрясения, вынося на поверхность все плохо сдерживаемые месяцами эмоции. Он же прижал её к себе в последнем сильном толчке, тяжело дыша ей в шею и блаженно закрывая глаза, полностью отдаваясь моменту.       Где-то в глубине его запредельно перегруженного сознания всплыла обрывчатая, туманная мысль: вот что такое настоящая близость, да? Вот ради чего стоило выжить? Вопросы крутились в его голове, оставаясь без ответа. Но сейчас, в тепле их объятий, они значения не имели. Значение имел только этот момент. И осознание этого — его уязвимость от этого момента — напугала его до чёртиков.       Когда Годжо в конце концов погрузился в глубокий сон, его лицо смягчилось, избавившись от привычной маски самоуверенности и игривости, вместо этого предлагая заглянуть в его самое уязвимое «я».       Нана лежала рядом, опершись на локоть, и наблюдала. Просто наблюдала за тем, как полоска уличного света, пробиваясь через неплотно сдвинутые шторы, рисовала на его лице, на плечах и груди серебристые узоры. Она осторожно провела кончиками пальцев по его разметавшимся белым волосам, не касаясь, потому что боялась разбудить.       В этой полной тишине, под мерный звук его дыхания, её охватило странное, щемящее и очень глубокое чувство. Она подумала, что это, наверное, и есть счастье — ведь она его и должна была по сути испытать после всего, что произошло. Но счастьем это не было. То было что-то более сложное: радость, да, но радость, на самом дне которой таилась тревога. Потому что Нана ощущала возвращение Сатору куда глубже, чем ожидала. Как будто он не просто вернулся к ней, а вернулся в мир, который был полностью разбит, и в жизнь, полную вопросов без ответов.       Она почти ничего не знала в подробностях об ужасах магических тюрем, о безвозвратно утерянных техниках, о всей глубине скорби по погибшим товарищам, о настоящем масштабе битвы, которую он проиграл. Но она чувствовала вес всего этого на его плечах, чувствовала, как часть этого веса теперь понемногу, неотвратимо ложилась и на её собственные плечи и понимала, что даже так эта ноша не становится легче.       И пока Сатору спал рядом, безмятежный и уязвимый, Нана боялась даже моргнуть. Потому что всё шло так хорошо, так невообразимо, почти пугающе хорошо, что её сердце сжималось от суеверного страха. Боялась, что судьба-злодейка, уже столько раз бившая её по рукам, вновь отнимет у неё это счастье. И сделает это так искусно, так жестоко, что она на этот раз просто не вынесет.       А вдруг, когда наступит утро, всё будет неловко и стыдно? А вдруг он, очнувшись, испугается и снова отдалится? А вдруг… вдруг завтра вообще не наступит?