Остановка 27 — «Где заканчиваются хорошие люди?»

      Стоя перед входной дверью дома семьи Ямато в пригороде Киото, Хикари почувствовала, как ладони покрываются по́том, и вытерла их о подол ситцевого платья, которое выбирала три часа, перемерив весь гардероб — снова глупо надеялась, что в этой одежде её непременно полюбят.       — Всё будет хорошо, уточка, — заверил Ямато, хотя у самого сейчас руки нервно теребили воротник рубашки, которую его любимая, напевая, гладила пару часов назад.       — Я бы тебе поверила, если бы ты сам не трясся, как в нашу первую ночь, — Хикари выдавила улыбку и по привычке погладила низ живота, напоминая себе о скором материнстве. С недавних пор это её успокаивало. Сейчас же — не очень.       — Да блин! — мужчина покраснел, в красках вспоминая то, о чём совершенно точно не должен был накануне встречи с родителями. — Не смущай меня, а то у меня сейчас от волнения... Ну, ты поняла...       — Что-что? Давление поднимется?       Дверь молодым открыла матушка Ямато, госпожа Химэ Эцуко, — женщина с иссиня-чёмными волосами, собранными в тугой пучок. Пятьдесят с лишним ей было, но время обошлось с ней бережно, лишь аккуратно обозначило морщинки в уголках синих глаз и тонких губ. Изящную фигуру подчёркивало красивое кимоно цвета слоновой кости с вышитыми на нём серебряными нитками... хризантемами. Или акулятами, быть может? Так сразу, блин, и не разберёшь.       — Здравствуй, Ямато-кун. Наконец-то ты почтил нас своим визитом, — голос матушки был нежен и сладок, но Хикари почему-то только сильнее занервничала. — А это, должно быть, Хикари-сан. Добро пожаловать в наш скромный дом. — За словами тут же последовал элегантный поклон, который гостья поспешила повторить.       — Да, она самая! Б-благодарю за приглашение! — протараторила Биру, ступая внутрь и бегло оглядываясь по сторонам.       Обещанной скромности внутри не оказалось: дом удивил своими просторами и очень дорогой на вид мебелью. Приятный сумрак разгонял слабенький свет, сочившийся сквозь бамбуковые шоджи , в углу на подставке тускло мерцала катана, а в нише токонома стояла икебана из трёх веток сосны, двух белых хризантем и одного кленового листа. Глава семьи, господин Хидэтака, уловив чужие шаги, неспешно поднялся с татами. Отец Ямато был высок — теперь Хикари поняла, в кого тот пошёл ростом, — имел своеобразный квадратный подбородок и суровый взгляд. Ямато холодно поприветствовал отца, который в ответ также сухо поздоровался с ним и затем велел всем им садиться.       Мужчины загалдели, обсуждая сложные темы, которые Хикари с трудом понимала, хоть и старательно вслушивалась. Окончательно забросив попытки разобраться в мужском разговоре, она обратилась к госпоже Химэ, сделав комплимент её кимоно, а заодно похвалила безупречную чистоту дома, на что получила достаточно скромное и пресное «спасибо».       Обед наступил ровно в полдень. Низкий лакированный стол ломился от яств, которые поражали красотой подачи и приятными запахами. Хотя Биру предварительно готовилась с должным достоинством держать палочки, она, теряясь, копировала каждое движение Эцуко: как та подносит чашу и делает аккуратные крошечные глотки.       Чуть позже тишину нарушил господин Хидэтака:       — Эцуко! — резкость в его голосе заставила всех застыть в своих позах. — Почему суп горячий? Ты же знаешь, что я не ем горячее. Если ты не хочешь, чтобы мы все обожгли себе языки, то не стоит подавать еду в таком виде.       Эцуко, не меняясь в лице, склонила голову.       — Прости, дорогой. Наш Ямато-кун так редко балует нас визитами, а уж тем-более с невестками, что я, похоже, переволновалась.       Хикари стало жутко неудобно: таких сцен у них дома никогда не случалось, ведь сама она никогда не отличалась привередливостью в еде. А кроме неё готовку было просто некому комментировать.       Когда с обедом было покончено, Хидэтака наконец обратился к Хикари:       — Ямато рассказывал, что вы художник.       — Тату-мастерица, да. У меня своя студия в «Шинджо».       Эцуко вздрогнула, будто услышала из уст невестки нечто неприличное. Они с мужем едва заметно переглянулись.       — Ну что ж, это... довольно необычно. Особенно для женщины. И даже рискованно, учитывая отношение к татуировкам в нашем обществе.       — Да, это рискованно, но я считаю, что предрассудки лишь отравляют наше общество.       — Хм? Стоит заметить, это очень смелое заявление. И весьма-весьма спорное.       — Отец, — вмешался Ямато. — Хикари — настоящая профи, к ней даже из других префектур приезжают...       — Я и не сомневаюсь в её компетенции. Речь всё-таки не об этом, хм... Видишь ли, сын, не просто так некоторые вещи табуированы. У этого всегда есть своя история. И оглядываясь назад, нетрудно понять, что, позволяя себе вольности, мы подвергаем себя осуждению. А осуждение людей, хочешь ты этого или нет, но будет оказывать влияние на температуру в семье. Думаю, многие порядочные люди со мной в этом согласятся. — Он помолчал, буравя взглядом жену, и, дождавшись её кивка, удовлетворённый, переключился на Хикари. — Впрочем, это я так, к слову. И, говоря о семье... Хикари-сан, ваша семья ведь родом из Киото?       — Да, мама живёт в городе, — кивнула она. И пусть Хидэтака ничего не сказал, но его взгляд договорил за него, и потому ей пришлось добавить: — Она растила меня одна. А отец... он не принимал участия в нашей жизни.       — Хм. Очень похвально, что ваша мать справлялась в одиночку.       — Да, моя мама позаботилась о том, чтобы отсутствие отца на мне никак не сказалось, — с гордостью поделилась она. Да, жили они небогато, но её мать — Бирумачи Киёми, растила её в любви и, можно сказать, пылинки с неё сдувала. Вспоминая об этом, Хикари невольно улыбнулась. Однако улыбка мигом слетела с лица, ведь по тому, как закаменели лица супругов, она поняла, что этот комментарий оказался лишним.       Неуютные разговоры продолжились. Хикари редко в них участвовала, боясь усугубить положение, и наблюдала за тем, как сжимается её любимый человек; как его надёжные крепкие плечи, на которых она так любила засыпать, теперь с каждой секундой опускались всё ниже и ниже, а синие глаза метались по сторонам, не в силах найти точку опоры. «Ну чего ж ты молчишь? — взглядом вопрошала она. — Заступись за меня, ну». Но он молчал, вдавленный в мягкие татами тяжестью родительского авторитета. И тогда Хикари поняла: или она сейчас возьмёт удар на себя, или они уйдут отсюда униженными и оскорблёнными.       — Господин Хидэтака, госпожа Эцуко, я понимаю ваши опасения. Возможно, я не выгляжу как ямато-надэшико, да и на фоне среднестатистической японки я тоже выделяюсь, но я хочу, чтобы вы знали: независимо от того, какая у меня внешность, моя любовь к вашему сыну абсолютно искренняя и стойкая, и никакому дуновению ветерка или сильнейшему шторму её не сломить. И эта моя любовь — нет, не моя, а наша — в конце концов привела нас к тому, что прямо сейчас я ношу под сердцем нашего ребёнка.       В ответ на такую неприкрытую честность Эцуко побелела так, что почти слилась с тканью своего кимоно.       — И вы гордитесь этим? — спросил Хидэтака, заставляя Хикари поднять голову. — Своей беременностью до брака, хм? Вот смотрю я на вас, наивных и юных пташек, и вижу одно: романтика застилает глаза вам настолько, что вы перестаёте замечать всё вокруг вас. Вам кажется, что ваши чувства — это нечто особенное, что они сильнее того, что веками строили ваши предки. Но вот что я вам скажу: чувства приходят и уходят, в то время как...       — Отец, пожалуйста...       — А ты не перебивай! Ты посмотри на него!.. Где вообще твои манеры? Растерял их по дороге? — Не дав ответить, он резко встал, возвышаясь над столом. — Всё. Довольно пустых споров. Вы, Хикари-сан, всем своим видом показываете, как вы не согласны с нашими устоями. И я вас даже не виню — у вас своё воспитание и среда, но и перевоспитывать вас я тоже не собираюсь.       Хикари не нашлась с ответом.       Ямато потянулся к её ладошке в надежде успокоить, но она оттолкнула его, с тоской глядя на свои собственные руки, приклеенные к коленям.       Госпожа Эцуко наклонилась к мужу и что-то шепнула ему на ухо. Он коротко кивнул, после чего она элегантно поднялась с места и обратилась к гостье:       — Хикари-сан, вы, должно быть, устали. Тяжёлый выдался разговор, да? Позвольте, я предложу вам чай? Вы знаете, у меня есть уникальный травяной сбор, который я сама лично собираю в горах Курама. — О, как же сладко в этот момент звучал её голос. — Думаю, вам сейчас нужно что-то, что поможет успокоить нервы.       — А, да... спасибо большое, — ответила Хикари, в который раз за день выдавливая улыбку.       Через несколько минут Эцуко вернулась с подносом, на котором стояла матово-чёрная чашка и распространяла терпкий, сладковатый аромат. Эцуко присела рядом с Хикари, внимательно наблюдая за тем, как движутся её губы, шея и пальцы. Пусть чай обжигал горло и оставлял необычное послевкусие, Хикари залпом осушила чашку — лишь бы это унижение поскорее закончилось. И оно закончилось. То долгожданное знакомство с родителями, которое она считала чуть ли не самым важным событием в своей жизни, не продлилось и двух часов и в основном состояло из гнетущего молчания да разговоров, которые хотелось забыть как страшный сон. Последнее, что она увидела, выходя из дома родителей своего будущего мужа, — это улыбающиеся глаза его матери, когда та кланялась в прощальном поклоне.       Машина неслась по ровной дороге, минуя множество густых, поросших лесом холмов и высоких сосен. Ямато вёл молча, нервно поглядывая на любимую в зеркало заднего вида, что смотрела на разноцветные огни приближающегося города, пытаясь сдержать слёзы и жгучее желание открыть дверь и вывалиться на трассу, дабы раствориться в скорости и стать кровавым пятном на асфальте — только бы не чувствовать всей этой тяжести. Но на самом деле всё, чего она хотела — это повернуть время вспять, оказаться в их уютной квартирке и согласиться с Ямато в том, что не нужно было никуда ехать.       А он ведь предупреждал.       Наблюдая за счастливыми парами, сидящими в уличных кафе, Хикари чувствовала, как внизу живота потихоньку начинает нарастать странная боль, пока ещё, слава богине Аматэрасу, не сильная, но жутко настойчивая.       — Хикари, ты... ты зачем всё это сказала? — наконец заговорил с ней Ямато, останавливаясь на светофоре. — Я имею в виду про ребёнка. Я же говорил быть осторожнее.       — Осторожнее? — Хикари резко повернулась к нему. — «Осторожнее», Ямато!? А-а, то есть это я виновата, да? Это меня с дерьмом смешали, даже мать мою затронули, а виновата, значит, я? А ты-ы... сидел и молчал! Даже не сказал им, что мы хотим пожениться! Не защитил меня! И вообще ничего, бляха-муха, не сделал!       — Да они... они — мои родители! — взорвался он, впервые за всё время их отношений повысив голос. — И не надо привирать, я пытался тебя защищать. Я делал, что мог. Да я изначально, блин, говорил: не надо было нам никуда ехать и ни с кем знакомиться!       — Так и сказал бы нормально! Если б я знала, что они такие... вот такие... т ни за что бы не поехала! Но ты же у нас «удобный» мальчик, ты не можешь просто взять и...       — Да потому что я постоянно ставлю тебя выше всего в своей жизни! Люблю тебя до беспамятства, и это выходит мне боком! — закричал он, едва не влетев в остановившуюся впереди красную «Тойоту».       — Да? Вот так ты меня любишь? — Хикари зашлась истерическим смехом. — Если бы ты действительно меня любил, ты бы со мной заранее всё это нормально обсудил, и мне бы не пришлось терпеть к себе такое скотское отношение. И сам бы не пролюбил всё, горе-папаша.       — Хикари, пожалуйста, хватит.       — Останови машину.       — Что?       — Машину останови, говорю. Иначе я тебе весь салон заблюю.       Ямато резко притормозил на обочине, и Хикари выскочила наружу. Едва успела она открыть дверь, как её вырвало прямо на асфальт. Вот только даже после этого лучше не стало: боль из ноющей превратилась в режущую, возникая в низу живота и отдавая то в поясницу, то в копчик.       Оставшийся путь до их квартиры они проделали в абсолютном молчании, но отнюдь не в тишине: Хикари рыдала, сжимая живот руками; а Ямато смотрел то на неё, то на дорогу, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза и теряется где-то в воротнике рубашки. Теперь воспоминание о том, как Хикари заботливо гладила её, казалось ему мучительно далёким и бесконечно дорогим.       Уже в квартире женщина сорвала с себя потное платье и забежала в ванную, чтобы умыться. Боль снова пронзила её, скрутила и согнула пополам, отчего та вцепилась в край раковины. А потом между ног что-то полилось.       — Нет... нет, нет, нет... — ужаснулась она, прекрасно понимая, что менструации у неё по понятным причинам быть не могло и не может. Она захлопнула дверь и закрылась изнутри.       — Хикари, тебе всё ещё плохо? Мне вызвать скорую? — нежный голос Ямато из коридора звучал очень тихо, словно из-под толщи воды.       Боль нарастала, не оставляя времени и сил думать о неудавшемся знакомстве с родителями и обиде на парня. Все мысли сейчас занимал неописуемый первобытный страх — страх за жизнь: за свою и за жизнь их ребёнка.       — Уточка, ну открой, пожалуйста. Давай поговорим. Я... хочешь, я попробую поговорить с ними ещё раз? Я всё им объясню, я всё исправлю, обещаю, — умолял Ямато, параллельно дрожащими руками набирая номер скорой помощи.       Хикари тем временем в изнеможении сползла на холодный кафельный пол. Спазмы в животе стали сильнее, ритмичнее, выкручивающими внутренности, заставляя рыдать белугой и давиться соплями. Она посмотрела вниз, туда, где по бёдрам, по икрам, до самого пола медленно стекали алые капли. Потом ещё. И ещё. Они сливались в круглую красную лужицу посреди белого кафеля, которая неумолимо росла вместе с отчаянием.       — Что же делать... — простонала она, зажимая ладонью рот. Что делать, она явно не знала, едва вообще соображая от такой незнакомой прежде невыносимой боли. Только задавалась вопросами: «Я что, сейчас умру? Или это схватки у меня такие?».       Ямато начал бить в дверь кулаками, кричал, а потом извинялся, бормоча, что ей сейчас нельзя нервничать, но она его уже не слушала и не слышала. Ни ног не чувствовала, ни рук не чувствовала, даже пульса собственного не чувствовала, продолжая кусать опухшие губы.       — Хикари? — позвал Ямато, уронив телефон. — Хикари, ответь!       Но в ответ — полное ничего.       Он прислонился к двери всем телом, пытаясь расслышать хоть что-то, но чем больше времени проходило, тем меньше звуков он слышал. Шли секунды, за ними минуты. Прошло, наверное, полчаса. Ямато сполз на пол, всё так же прижавшись к двери в надежде на какой-то ответ от любимой. Но ответа по-прежнему не было, а любимая, что кормила его вкусными завтраками, теперь кормила гадким тревожным молчанием, которое заставляло мужчину накручивать себя вплоть до экзистенциальных вопросов.       Чуть позже, сам не понимая когда, он очнулся от того, что дверь распахнулась и ударила его по бедру. И с трудом поднял голову, увидев Хикари, стоявшую на пороге, бледную, как призрак девушки из колодца, в одном белье, запачканном кровью. Макияж был размазан, а глаза, которым он часто делал изящные комплименты, стали пугающе пустыми, как у старой дешёвой куклы.       Мужчина вскочил.       — Уточка, что... что случилось? — он шагнул к ней, осторожно протягивая руки, но она отшатнулась от него, как от прокажённого.       Хикари подолгу молчала, категорически отказываясь произносить вслух слова, которые, как ни крути, надо было произнести.       — Похоже, мы... потеряли ребёнка.       Ямато застыл на месте. Её слова обрушились словно ледяная волна, сбивая дыхание и вызывая ощущение холода глубоко внутри лёгких.       — Нет... — Его губы дрожали. — Ты шутишь... Это же какая-то ошибка, да? Ошибка, да?...       Хикари не ответила — не было сил. Она прошла мимо него, вышла из комнаты и мёртвым грузом рухнула на кровать. А Ямато остался там один на полу в темноте коридора, сжимая в руках гудящий телефон и тихонько плача под мерное тиканье старых часов на стене да приглушённый смех из телевизора в соседней квартире, где кто-то прямо сейчас смотрел комедийное шоу и был по-глупому счастлив.

***

      Как только Нана открыла глаза, она сразу же повернула голову.       Он спал.       Спал, хозяйничая на подушке, и утренний свет золотил кончики его светлых волос. Сонное лицо, как и прошлой ночью, было совершенно беззащитным, мягкие губы (вчера она убедилась в этом не раз и не два) были чуть приоткрыты. То странное, щемящее чувство, что посетило её ночью, никуда не ушло, лишь притихло на фоне этой почти болезненной нежности, ведь теперь-то он здесь, в её квартире и более того, в её кровати.       Ей отчаянно захотелось к нему прикоснуться — провести пальцем по белесым густым и удивительно аккуратно выросшим бровям, по прямому носу, который он то и дело морщил во сне, заставляя гадать, что же ему такого снилось; но сильнее всего хотелось поцеловать, просто, чёрт возьми, приложиться губами к его плечу, к уголку рта и к закрытому веку — чтобы окончательно увериться в реальности происходящего. Однако страх разбудить оказался сильнее, ведь а что, если он проснётся, и эта магическая ночь исчезнет, как какой-то мираж? Что, если в его сонных глазах она увидит не нежность, а неловкость? А может быть, вообще сожаление?       Эта мысль ей не понравилась, эта мысль заставила её оторваться от созерцания прекрасного и, двигаясь с преувеличенной осторожностью, точно солдат по минному полю, женщина приподнялась на локте, аккуратно высвободилась из-под тяжёлой мужской руки и встала с кровати. Пружины старого матраса тихо скрипнули, но Сатору лишь мотнул головой, что-то неразборчиво пробормотал и перевернулся на бок, уткнувшись носом в подушку. Нана шумно выдохнула с облегчением, на цыпочках пересекла комнату, подхватила с пола его рубашку, накинула на голые плечи и выскользнула в коридор, бесшумно притворив за собою дверцу. В ванной было прохладно и тихо. Она плеснула в лицо пригоршню ледяной воды и посмотрела в зеркало — на шее, чуть ниже линии челюсти, а потом ещё ниже, у самой ключицы красовались багровые пятна. Не одно, а несколько, будто художник старательно помечал её кожу с намерением смутить на следующий день. Что ж, если это то, чего он добивался, то у него получилось: кровь прилила к лицу мгновенно. А ещё в памяти всплыли обрывки вчерашней ночи: его губы на её шее, горячее дыхание, пальцы, впивающиеся в бёдра, и стоны, хриплые честные стоны. Да, всё это правда — самая приятная правда на свете. А подтверждение этому прямо там, в отражении зеркала, на этой светлой коже. Она прикоснулась кончиками пальцев к одному из пятен и слегка надавила. «Ай», — на губах тут же расцвела дурацкая улыбка.       До сих пор не верилось.       Чуть позже зубы были почищены, а волосы расчёсаны; рубашка Сатору висела на ней мешком, доходила почти до колен и пахла им — сложным, как и сам он, дурманящим запахом. Она приподняла воротник и глубоко вдохнула.       Эх, законсервировать бы этот запах в симпатичный стеклянный флакончик и пшикаться бы им в минуты грусти.       На кухне всё ещё было немного прохладно, сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались тонкие лучи, в которых скромно танцевали пылинки. Открыв холодильник, Нана задумалась о том, что такие, как Годжо едят на завтрак. А завтракает ли он вообще? Может, он их — завтраки эти — просто пропускает в спешке? Работы-то у него всегда было навалом. Да уж, за всё время их знакомства она ни разу его об этом не спросила. Наверное, потому что никогда не предполагала, что будет стоять полуголая на своей кухне, в его рубашке, и готовить ему завтраки.       В кухонных шкафчиках было всё очень скудно: пачка чая, консервы, специи да упаковка с солёными крекерами — короче, ничего особенного. Ничего достойного мужчины, который может одним движением пальцев изменить целую реальность. Взгляд упал на верхнюю полку, куда она задвигала всякие мелочи, но как только женщина полезла туда, телефон, лежавший на столе, неожиданно завибрировал. Ожидая звонок от кого угодно, она тут же внутренне напряглась, завидев отцовский номер.       — Алло. Что-то случилось?       Несколько секунд из телефона ничего не доносилось. А затем раздалось:       — Нана, ты меня слышишь? Нана, мама попала в аварию.       А вот и всё.       Сладкая дымка, окутывавшая её с момента пробуждения, испарилась в один миг, словно её и не было. Тишина кухни наполнилась гулом из тревожных мыслей. Нана с трудом вернулась обратно.       — Да-да, я слышу... Эм... Насколько всё серьёзно?       — Сейчас она в больнице, в Хигашияма Никки. В общем, приезжай.       — Поняла, скоро буду.       Нана опустила телефон и увидела погасший экран, который показал ей осунувшееся лицо.       Ну вот опять.       Последнее слово огромным увесистым иероглифом предстало у неё перед глазами. Опять. Только вчера Вселенная расщедрилась, позволив ей расслабиться в руках любимого человека, улыбаться отражению с засосами и думать о глупых завтраках. Но сучка Вселенная тут же следом напомнила ей: за забавой следуют беды, и если ты, милая, хоть что-то имеешь, то за это надо платить.       Год назад она тоже была счастлива — распивала пиво на старой лавочке в компании близкой подруги после долгой разлуки. И пока она легкомысленно наслаждалась жизнью, жизнь тем временем решила преподать ей урок, отняв близкого человека. А теперь, кажется, собирается провернуть с ней ровно то же самое.       Нет.       «Нет, нет, нет, нет. Нет! Ни за что это не повторится».       Прямо сейчас в её спальне за закрытой дверью спал могущественный колдун, который решал проблемы мирового масштаба. И часть её — до одури капризный внутренний ребёнок — отчаянно хотела ворваться туда, трясти его за плечи, выпалить всё сквозь слёзы и позволить ему всё исправить. Но другая часть — повзрослевшая и уже познавшая цену многих вещей — одержала победу, холодно вопрошая: ты что, хочешь впутать его и показать свою слабость?       Она быстро сняла мужскую рубашку, аккуратно сложила на стуле, надела свои самые непримечательные, удобные вещи и на цыпочках прошла на кухню; всё-таки нашла миску со сладостями, поставила на самое видное место кухонного стола, наспех настрочила записку и оставила там же.       Перед уходом так же бесшумно подошла к двери спальни и приоткрыла её. В щель просочилась полоска утреннего света, упавшая на спящее лицо Сатору. Ни о чём не подозревающий, он крепко спал, и удивительным образом никакие звуки его не тревожили. Она посмотрела на него, вдыхая его спящий образ, как воздух перед долгим погружением в воду. А в горле-то ком. Причём ком-то огромный. Потому что не хотелось говорить ему прощай. Хотелось говорить совершенно другие, ванильные вещи.       Но пока так. Но... пока, Сатору.       «Если бы я знала, — подумала она, глядя в окно движущегося «Шинкансена». — Если бы я знала, что утро после той ночи будет таким... я бы...» Что? Не пошла на свидание? Не позволила себе эту слабость? Врушка. Пошла бы. И позволила.       Доехав до Киото, она вылетела из вагона самой первой, едва не сбив с ног какого-то сонного офисного работника, который перед ней ещё и извинился. А дальше всё слилось в единую однородную массу: люди в белых халатах, куча больных стариков, запах медикаментов, скрип кроссовок, стойка информации, лифт. Как только двери лифта разъехались, она побежала по коридору, вглядываясь в таблички на дверях, пока не увидела отца. Тот сидел на пластиковом стуле у окна, с руками, сложенными на коленях, и взглядом, устремлённым в одну точку на противоположной стене, где висел плакат о вреде курения.       — Отец! — крикнула она, и он медленно, словно в слоумо, повернул голову, показывая измождённое лицо, заросшее щетиной. На белках глаз виднелась красная паутина лопнувших капилляров.       — Быстро ты. — Ответил он, отметив про себя, что с их последней встречи дочь в кои-то веки немного поправилась. Это его обрадовало.       — Как мама? — спросила она, ещё не до конца отдышавшись.       — Да так себе. — Он кивнул на соседний стул. — Садись. Чего стоять.       Нана села. И тут же спросила:       — Что вообще случилось?       — Ай. — Он махнул рукой. — Какой-то мужик за рулём «Ниссана» не справился с управлением. Мама за продуктами пошла, в магазин через дорогу. А он сбил её прямо на пешеходном переходе, представляешь? Спасибо скорой, что быстро приехала. Врачи говорят, ничего критичного для жизни: перелом ноги, ушибы и сотрясение несильное. В общем, месяц-другой — и бегать будет.       Нана почти выдохнула. Но отец, как оказалось, ещё не закончил.       — Только вот когда в больницу попала, у неё, ну, логично, у неё анализы взяли. — Он замолчал, глядя в окно, избегая взгляда дочери. — И оказалось, Нана... Оказалось, что наша мама давно и серьёзно болеет. Ты ж её знаешь. Она никогда ничего не скажет. Даже когда всё совсем плохо.       — Как и ты, — вырвалось у неё.       — Ну, муж и жена — одна сатана. Да и ты, Нана, недалеко ушла. Яблоко от яблони, как говорится.       — Мамка вечно на это обижается, будто сама не такая.       — Что ж, похоже правду говорят, что родители меньше всего прощают детям те пороки, которые сами же в них и воспитали.       Посмотрев на отца прямо сейчас, Нана словно увидела его по-новому, впервые за всю жизнь разглядев в нём человека, который тоже может чего-то бояться и у которого тоже иногда трясутся руки, просто он их вовремя прячет, чтобы жена с дочкой ненароком не увидели.       — Бабушка оставила мне деньги. Я не стала много тратить, так что деньги на лечение у меня есть. Надо найти лучшую клинику и лучших врачей. — Она подалась вперёд. — Она в каком кабинете сейчас? Она вообще в сознании? Мне бы её увидеть сейчас...       — Да вот только видеть она никого сейчас не хочет. Она и меня не хочет видеть. Совсем-совсем не хочет.       — Ну и что с того? Я хочу её увидеть.       — Нана, уважь желание матери.       — Я не вижу в этом никакой логики.       — Не всё в мире поддаётся логике. — Слова, которые должны были звучать как назидание, совсем таковыми по итогу не являлись. — Иногда люди хотят побыть одни. Даже когда им больно. Пожалуй, особенно когда им больно.       Она замерла, переваривая услышанное. Снова хотела возразить, но снова остановила себя, когда вдруг осознала, что это она хочет видеть свою мать, а вот мать, возможно, не хочет, чтобы её видели такой — слабой и беспомощной.       «Как и я не хотела, чтобы Сатору видел меня такой утром — слабой и беспомощной. Одни ссыкухи, чёрт побери. Вот уж действительно яблоко от яблони».       — Так что там с мамой? Что за болезнь?       — Это уже не имеет значения, — сказал отец и поднялся с места. — Ты сиди тут.       — А ты куда?       — Пойду покурю.       — Почему сейчас? Стой, подожди! А что там с мамой ты рассказать мне не хочешь? Хотя бы скажи, в каком она кабинете! — крикнула она вслед, тоже встав с места.       — Нана, сядь и сиди. Когда я говорил, что она никого не хочет видеть, я это сказал без каких-либо преувеличений.       — В смысле «сядь и сиди»? Разве я не для того здесь, чтобы с ней увидеться!?       — Увидишься с ней и поговоришь, как только она изъявит желание. А сейчас просто сиди и жди.       Нана усмехнулась.       — Ну и ладно. Не хочешь — не говори. Я сама её найду.       — Эй, Нана. – Он остановился и обернулся. — Не вынуждай меня ругаться, пожалуйста. Мичико правда не хочет ни с кем видеться. И это не моя прихоть, я бы сам хотел быть рядом с ней прямо сейчас.       После этих убедительных слов Нане не осталось ничего, кроме как сесть обратно и смотреть, как уходит отец, хотя меньше всего ей сейчас хотелось оставаться одной в этой тишине, в месте, кишащем мелкими проклятиями.       Но недолго ей в тишине пришлось находиться. Спустя несколько минут её нарушили тяжёлые шаркающие шаги, эхом разносившиеся по пустому больничному коридору. Они звучали всё ближе и ближе, пока наконец не прекратились рядом со скамейкой.       — Ханако, это ты? — спросил кто-то.       Нана подняла голову и увидела стоявшего перед ней мужчину лет сорока. Его больничная одежда выглядела помятой, голова была перебинтована, одна рука заключена в гипс, а на лице виднелось несколько несвежих пластырей. Однако на всём этом болезненном фоне выделялись яркие глаза: зелёные, как лес.       Он наклонился, чтобы рассмотреть ее поближе и замер так, будто призрака увидел. «Простите, я обознался», — сказал он потом.       — Ничего, бывает.       Нана надеялась, что разговор на этом закончится, но мужчина не уходил. Он продолжал стоять, буравя её лицо неморгающим взглядом. А потом присел рядом и снова попытался заговорить:       — Вы меня простите... Просто вы... так похожи на мою жену в молодости. Боже мой...       Нана не знала, что ответить, а когда мужчина закрыл лицо руками и, не в силах сдержать эмоции, заплакал, то и вовсе растерялась, оглядываясь по сторонам в поисках медсестры или кого-нибудь ещё. Но в коридоре было абсолютно пусто. Поэтому она спросила:       — Вы в порядке?       И мужчина ответил:       — Я хочу умереть.       — А?       — Я сказал: я хочу умереть. И я должен был. Потому что... потому что я устал, понимаете? Ус-тал. И всё се, чего я хотел — наконец-то закончить уже все эти страдания. — Он опустил голову. — А потом я наконец-то решился. Убить себя. И только себя. Думал, исчезну, и всё закончится. Откуда я мог знать, что всё так обернётся?       Несколько секунд они сидели молча. Где-то далеко хлопнула дверь. По коридору прокатился приглушённый женский голос, а затем снова стало тихо.       Мужчина протёр заплаканные глаза.       — Когда я вас увидел, то мне подумалось, что это Ханако решила вернуться с того света и посмотреть, каким я стал жалким идиотом.       Нана отвела взгляд.       — Что произошло? — спросила она после паузы.       Ей было непонятно, зачем она продолжила этот разговор, когда у самой голова кипела от нервов.       Мужчина долго молчал. То ли так старательно выбирал правильные слова, то ли и вовсе изначально отвечать не собирался. Но в конце концов сдался и произнёс:       — Я сбил человека.       Как только слова вышли наружу, туловище и колени мужика затряслись. Он дополнил сказанное:       — Но я не хотел... Я просто сел за руль, уставший, очень-очень уставший. Сел за руль... и просто захотел, чтобы всё кончилось. Я не думал о том, где я, что я, я вообще ни о чем... я просто опустил голову, а потом бац — и всё.       Нана почувствовала, как внутри что-то неприятно напряглось. Какой-то чёрт дёрнул её, и она решила спросить:       — Вы сбили женщину?       — Да, женщину. А это что, так важно? Вы понимаете, что я человека сбил в первую очередь. Живого человека! Взрослого живого человека, у которого наверняка была семья, муж, дети.       — Скорее всего.       Мужчина бросил на неё быстрый взгляд, будто почувствовал в ее тоне скрытое обвинение. Может, ему просто показалось, но в любом случае он решил больше ничего не говорить. И в этот момент уже Нана почувствовала желание высказаться:       — Слушайте, а на чём вы ездите?       — Пардон?       — Ваша марка машины.       Мужчина нахмурился.       — Странные вы вопросы задаёте.       — Да, наверное. Извините.       Но потом мужчина добавил:       — «Ниссан. Ниссан Кашкай».       Нана тут же опустила взгляд на собственные руки. Потому что было трудно отрицать, что совпадений у их проблем становилось слишком много.       Конечно, это ещё ничего не доказывало, но внутри уже появилось неприятное ощущение, что она и сама знает ответ только пока что ещё не готова его произнести.       Ей вдруг стало трудно смотреть на сидящего рядом мужчину. Потому что этот мужчина совершенно не походил на того, кого она представляла себе — не походил он на карикатурного злодея из ее мыслей, не походил на человека, которого можно было бы ненавидеть. Перед ней сидел простой, измученный, помятый, даже более помятый, чем она сама, человек. Нана не знала, как к этому относиться, потому что злиться на незнакомца оказалось гораздо проще, чем на живого человека.       И этот живой человек заговорил с ней снова. Наверное, ему тоже было трудно держать свои тревожные мысли в голове.       — Моя жена — Ханако — ушла очень рано. И ребёнка забрала с собой, беременная была потому что. Мы ждали мальчика. Я тогда каждый день считал. Представлял, как буду держать его на руках, как старший брат будет его всему учить. Глупости всякие представлял короче. Потому как безумно любил детей. Всегда хотел полную семью, хотя бы с двумя детьми. Поэтому я почти сдался тогда... ну, сами понимаете, потерять жену и сына — ну, это тяжело. После этого мне казалось, что жизнь закончилась. Честно. Но потом смотрел на старшего сына и понимал, что не имею права разваливаться. Кто-то ведь должен был остаться взрослым. Кто-то должен был вставать по утрам, ходить на работу, делать уроки, ругаться из-за плохих оценок. Получалось паршиво, но я старался. И я жил ради этого — был сильным мужчиной, каким никогда до этого, честно говоря, не был особо. Всё для того, чтобы быть примером для своего сына, чтобы он никогда не чувствовал, что его воспитывает какой-то сломленный человек. Но, конечно, этого было недостаточно. Я никогда не смог бы заменить ему мать. И никто не смог бы заменить мне Ханако. Но знаете, что самое поганое?       Нана покачала головой.       — Самое поганое, что я и его не смог защитить. Господи, если бы на этом всё закончилось, я бы, наверное, никогда не попытался наложить на себя руки. — Он глубоко вздохнул. — Моего сына отправили в столицу. И я за него не переживал, ведь он же был не один, был с другом, с которым они были не разлей вода. Как братья, знаете, прям как в фильмах, из любой передряги вместе выбирались. Вот только в этот раз не выбрались, и обратно мой сын уже не вернулся. В общем-то да, смерть забрала у меня и его. — Мужчина схватился за голову. — Шин-тян, мальчик мой, ему ведь даже и восемнадцати не стукнуло... И даже похоронить его не могу, ну что за наказание...       Он снова заплакал, закрывая лицо, а Нану тем временем начало трясти — её мозг лихорадочно перебирал услышанное, соединяя детали в единое целое. Но оставался только один вопрос, который поставит все точки над «i». Всего один вопрос, ответ на который было страшно услышать.       — Могу я узнать, как вас зовут?       — Снова вы со своими вопросами. — Он шмыгнул носом, утирая слёзы здоровой рукой. — Моё имя Кимото Такеши.       Она снова посмотрела на убитого горем мужчину и почувствовала, как внутри неё закипает мучительная смесь из стыда, боли, вины и злости и почти истерическое желание рассмеяться — насколько же издевательски устроена жизнь! Она всегда хотела быть хорошей и никогда не желала причинять зла людям. Но оказалось, как ни старайся быть хорошим, хорошим для всех стать попросту невозможно. И однажды, сам того не желая и не ведая, ты станешь злодеем в чужой судьбе.       У неё появилось дикое желание перестать существовать. Потом захотелось упасть перед ним на колени и раскрыть ему горькую правду, от которой всячески хотелось откреститься. А еще долго и унизительно умолять и просить прощения.       Вот только что это изменит? Изменит ли это хоть что-то? Облегчит ли его проблемы и боль? Наверное, нет. Разве что добавит новую, ещё более изощрённую порцию и того, и другого.       — Господин Кимото, можно я вам кое-что скажу?       Он уже приготовился услышать что-нибудь странное или даже обвинительное.       — Вы всё ещё хотите умереть?       — Да. Разумеется.       — Понятно.       Она вздохнула. Затем продолжила:       — Но ведь если вы умрёте, никому легче не станет. Даже той женщине и её семье.       — Нет, тут вы не правы. Наоборот всем в мире станет только легче, если я умру.       — Тогда идите и умрите, — сказала она, чётко глядя ему в глаза. — И тогда воспоминания о вашей жене и сыне тоже умрут. И никому, кроме вас, не будет дела до того, какими людьми они были. Всё это исчезнет вместе с вами. Вы этого хотите?       — Не пытайтесь делать вид, будто понимаете.       — Послушайте, я... я понимаю ваше желание умереть. Правда понимаю. Но сейчас, когда вы живы, у вас есть... жизнь. Как бы это ни звучало. А значит, и шанс сделать хоть что-то. Я еще ни разу не умирала, так что я не знаю, каково это — умирать, оставляя своих близких, но я, как и вы, знаю, каково, когда близкий человек оставляет тебя, умирая. Поэтому не ставьте на себе крест, пока есть хотя бы малейшая крупица надежды. Не умирайте из-за горя по своей семье, а наоборот, живите ради неё. Не тратьте время на жалость к себе, даже если кажется, что кроме неё ничего не остаётся, а наберитесь терпения и проживите насыщенную долгую жизнь, чтобы потом у вас было что рассказать жене и сыну, когда вы с ними встретитесь.       — Но как? Как жить-то, когда я уже всё потерял?       «Да откуда ж я знаю!?» — ей жутко захотелось ударить что-нибудь кулаком.       — Потихоньку.       — Потихоньку?       — Да. Маленькими шажками. Иногда спотыкаться, иногда даже падать, ненавидя каждую секунду этого, но делать всё, чтобы подняться и идти снова. И каждый раз, каждый раз, когда вам будет казаться, что всё бессмысленно, вспоминайте, что у вас есть причины шагать. Потому что эти причины... — она вдохнула полной грудью, сдерживая слёзы, — эти причины хотят, чтобы вы были счастливы. Хотя бы просто потому, что они сами этого уже не могут.       Мужчина замер, и в его глазах, сквозь пелену слёз, начал проступать слабый огонёк.       — Как вас зовут?       — Это неважно, — она стыдливо опустила голову.       — Странно всё это. Сам не пойму, зачем я вообще вам это рассказал. И уж тем более не знаю, почему вы ответили мне… так, как ответили. Но знаете, что я понял за эти несколько минут? Кажется, наша встреча произошла не просто так. А ещё, кажется, вы хороший человек.       — В судьбу я не особо верю. Да и... я кто угодно, но не хороший человек.       — А кем вы себя считаете?       — Я просто человек, который боится перестать им быть.       Такеши открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут из-за угла вылетела медсестра.       — Кимото-сан! — крикнула она сердито. — Кимото-сан, ну сколько можно? Почему вы снова сбегаете из палаты?! Так нельзя! Вам нельзя ходить, у вас сотрясение!       Такеши виновато заулыбался, развел руками — мол, пойман с поличным — и что-то затараторил в своё оправдание. Медсестра поджала губы, но, кажется, смягчилась. Перед тем как уйти с ней, Такеши обернулся и обратился к Нане:       — Спасибо за разговор, Неважно-сан.       — Надеюсь увидеть вас в следующий раз в добром здравии, — искренне пожелала она.       Он кивнул и, поддерживаемый медсестрой, медленно побрёл по коридору, то и дело оглядываясь. Нана махала ему вслед. А потом задумалась над своими словами про надежду, которые сказала человеку, чью жизнь, если не напрямую, то косвенно разрушила.       Ей стало интересно: всё, что произошло с ней и со всеми этими людьми — это то, что люди называют кармой? Или всё это просто жестокая случайность, которой нет дела до человеческих представлений о справедливости? Мысли оказались такими тяжёлыми, что под их грузом Нана склонила голову почти к коленям. А потом резко вспомнила про Сатору и записку, оставленную на столе рядом с миской конфет:       «Прости, появились срочные неотложные дела. Не хотела тебя будить, ведь ты так мило пускал слюни на простыни. Спасибо за чудесную ночь и прости за такое нелепое утро. Запасные ключи висят в коридоре».       Нет, наверное, это последнее, о чём она должна сейчас переживать. Ему ведь не впервой начинать утро в одиночестве. А просыпаться с кем-то и делить с этим кем-то утренний быт вообще не вписывалось в образ такого, как он, как будто.       Размышляя об этом, женщина почувствовала лёгкий толчок прямо в ногу и проигнорировала его, продолжая взглядом прожигать дыру в кафельном полу. Но потом толчок повторился с новой силой, став уже полноценным пинком, и она была вынуждена поднять голову и развернуться. И как только она это сделала, идея о том, чтобы жестко поругаться с незнакомцем, тут же канула в лету. А все потому, что незнакомец оказался вовсе не незнакомым, а очень даже знакомым.       — Салют, — устало бросил Сатору.       — Что ты здесь делаешь!?       Сатору вместо ответа снова пнул её по кроссовку. А Нана снова проигнорировала.       — Чё, не весело тебе? Думал, поиграемся, попинаемся немного, как в старые добрые, — он сунул руку в карман брюк и протянул Нане ключи. — Я ключи отдать приехал.              Нана не приняла ключи.       — Забери, а то подумаю, что ты мне совместное проживание предлагаешь таким образом.       Нана приняла ключи.       — Необязательно было в другой город ради этого ехать.       — Да, может, необязательно, но мне захотелось.       — Как ты меня вообще нашёл?       — Ха. А тебе всё скажи.       Тревога, что поселилась в ней после тяжёлого разговора с отцом и господином Такеши, отступила — тупо растворилась в его присутствии, стоило ему просто оказаться рядом. Вот уж действительно шаман.       — Поматросила и бросила, получается?       Она удивлённо моргнула, а потом коротко усмехнулась.       — Вот как это со стороны выглядит, да?       — Стоит признать, я не думал, что ты окажешься такой страстной в постели.       — Что тут скажешь. Похоже, ты меня очень возбуждаешь.       — О, правда? Рад стараться, рад стараться. И рад, что не в прошедшем времени. — Он поспешил добавить: — Ты меня возбуждаешь не меньше, кстати.       — Твой утренний подарок в виде парочки засосов был достаточно красноречив, чтобы я в этом не сомневалась.       — Прости, забылся в сладости момента, — Он прищурился, заглядываясь на шею Наны. — Но не особо жалею, прикольно смотрится.       — Да, неплохо. Кстати, насчёт «поматросила и бросила», у меня вообще-то были причины.       — Ну ещё бы у тебя их не было!       — Моя мама попала в аварию.       — Ну да. Неспроста мы сейчас в больнице. Но почему ты сразу не сказала?       — Не хотела тебя в это впутывать, — эти слова вполне казались ей логичными до того, как она произнесла их вслух.       — Да брось. — Он присел на корточки рядом с ней. — Я что, по-твоему, такой ненадёжный?       — Нет. Я так не думаю. Правда. Правда не думаю. Просто, знаешь, у этого всего так много всяких разных причин. Но, наверное, я боялась, что начну ассоциироваться у тебя с негативом. Сам посуди, я ведь и впрямь какая-то проблемная: вечно со мной какая-то муть происходит.       — Да-да, в очередной раз убеждаюсь, что ты странная женщина. Забавно, что, учитывая мой бэкграунд, ты думаешь, будто я испугаюсь проблем. — Годжо чуть наклонил голову, заглядывая ей в глаза. — Нет, проблемы меня не пугают. Меня скорее пугает их отсутствие, потому что иначе жизнь становится пресной. — Он выпрямился. — Что там с твоей мамой?       Скрывать что-то сейчас, когда он примчался за ней в другой город, было бы глупо и нечестно.       — Помнишь Шона? Студента из Киото со светлыми волосами, который умер по моей вине?       — Я бы немного поспорил с последним утверждением, но да, в целом помню. Он был способным парнем. Жаль, конечно, этого добряка...       — Его отец. — Нана сглотнула. — Убитый горем после смерти беременной жены, а потом и двух сыновей, потерял смысл жизни, сел за руль с намерением разбиться, но потерпел неудачу и в конце концов сбил мою маму.       — Пиздец.       И от этого простого слова, сказанного без попыток утешить или приободрить, Нане вдруг стало чуточку легче. Потому что это было правдой. Это именно что пиздец, и не надо делать вид, что это не так, и искать какие-то там эвфемизмы.       — Да, — согласилась она, и на её лице появилось выражение, будто она только что открыла новый закон вселенной. — Пиздец! — добавила она ещё громче и зашлась долгим истерическим смехом, отчего Сатору окинул её удивлённым взглядом.       — Мне врача позвать, что ли?       Нана успокоилась и покачала головой. А потом после просьбы Сатору подробнее рассказать, что случилось с ее матерью, ввела его в примерный курс дела.

***

      — Значит, будем сидеть и ждать, — резюмировал он после её рассказа. — Хочешь, я схожу, поговорю с врачами? У меня есть связи в Киото.       — Не знаю. Наверное, Отец прав в том, что надо уважать её желание.       — Хорошо. Тогда я просто посижу с тобой.       Сидели они долго и сидели молча, пока в коридоре снова не раздались шаги. Это вернулся отец, от которого почти невыносимо сильно пахло сигаретами. Нана осторожно толкнула Сатору локтем в бок, предупредив, что перед ними её отец.       — Здравствуйте, — поприветствовал Годжо первым.       — Здравствуйте, — кивнул Айзава-сан. И следом обратился взглядом к дочери. — А это кто, Нана? Неужто у тебя парень появился?       — Да нет у меня парня, — смутилась она.       — Не парень, значит. Так, ага. А кем он тогда тебе приходится?       Вопрос очевидно застал Нану врасплох. Ведь, несмотря на вчерашнюю взаимную страсть, статус их отношений все еще оставался расплывчатым.       Она посмотрела на Годжо, ища у того поддержки, но он отреагировал лишь лёгким поднятием бровей. И в который раз за день ей пришлось переживать мозговой штурм. Варианты быстро сменяли друг друга: «Это мой близкий друг Годжо Сатору» — да неужели? «Это мой бывший коллега» — какой-то идиотизм. «Вообще-то это человек, которого я уже давно...» — нет, всё не то. Она всё размышляла и размышляла, пока пауза окончательно не затянулась и ей пришлось ответить уже хоть что-нибудь.       — Это мой Годжо Сатору... — выдала она, тут же ужасаясь сказанному.       Ну и что это за набор букв?       Стоящий рядом Годжо прикрыл рот кулаком, с трудом сдерживая смешок. Нана же его веселья не разделяла, абсолютно недовольная своим ответом.       — Слава Богам. А то я уже думал, что мужчины тебе совсем не интересны, — выдохнул господин Айзава.       Сатору снова еле сдержался.       — Послушай, — Нана повернулась к отцу, — я что-то фигню какую-то сказала. На самом деле...       — Ладно тебе, не мучай себя объяснениями. Я просто рад, что у тебя есть кто-то, помимо Хикари.       В ответ на это она с трудом сдержала улыбку, впервые за долгое время почувствовав в словах отца что-то похожее на заботу. Теперь ей даже не хотелось менять свой дурацкий ответ.       Позже отец к ней снова обратился:       — Слушай, Нана. Я почему, собственно, вернулся... Я тут поговорил с врачами, и они решили, что лучше не тревожить маму до завтра. У неё был сильный стресс, отчего температура поднялась, и сейчас она спит. Операцию перенесли на завтрашний день. В общем, я останусь здесь, переночую в палате для родственников. А вы поезжайте домой, отоспитесь как следует. И приедете уже завтра, перед операцией.       — Нет, — тут же воспротивилась Нана. — Я никуда не поеду. Я останусь здесь.       — Здесь даже поспать нормально негде. Ты только изведёшься.       — Да мне всё равно. Я хоть на дверном коврике посплю, если понадобится.       — А мне не всё равно. — Сатору поднял руку и подошёл ближе. — Сейчас здесь ты ничем не поможешь, а действительно только вымотаешь себя окончательно во всей этой гнетущей больничной эстетике.       Отец согласно кивнул.       — Твой Годжо Сатору дело говорит. Ступайте. А я позвоню, если что изменится.       Это его «Твой Годжо Сатору» резануло слух. Нана слегка съёжилась. И с одной стороны, ей дико хотелось остаться и контролировать ситуацию. С другой — она чувствовала, что силы на исходе, после дороги, после тяжёлого разговора с господином Такеши, после случившегося с мамой. Но когда она посмотрела на Годжо, который ей тут же мило улыбнулся, она решила доверить все отцу.       — Хорошо. Только сразу звони, если что-нибудь...       — Буду на связи. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — ответили Сатору и Нана в унисон, после чего вышли из больницы, ныряя в серый и влажный киотский вечер.       — Я провожу тебя до вокзала, — сказала Нана, когда они остановились на ступеньках на выходе.       Сатору удивлённо поднял бровь.       — А зачем до вокзала?       — Ну, тебе же надо в Токио возвращаться, — растерялась она. — У тебя наверняка куча дел.       — Ах, вот ты о чём. — Он усмехнулся. — Не, я сегодня остаюсь в Киото.       — Зачем?       — Затем, что я так решил.       — А как же работа?       — Работа никуда не денется, а вот ты, похоже, имеешь привычку куда-то деваться.       Он достал телефон и начал искать отели поблизости.       — Эм... Ты что делаешь? — поинтересовалась Нана, заглянув в его телефон.       — Ищу, где переночевать. Желательно быть в радиусе быстрой досягаемости, хотя это и не обязательно... Опа, а вот это неплохой вариантик. Лайк!       — Слушай. Мой дом недалеко. Ну, уже не то чтобы мой, а уже родительский, но я там выросла и... Короче, можешь поехать со мной, если хочешь.       Сатору оторвался от телефона и посмотрел на неё с неподдельным интересом.       — В отчий дом меня приглашаешь?       — Ну а зачем на отели тратиться?       — В целях экономии, значит... Ну ладно, идёт.       Дом её родителей остался всё той же старой десятиэтажкой в тихом районе, где узкие улочки прятались под сенью таких же старых деревьев. Когда лифт открылся, Сатору первым вышел в коридор и замер перед дверью.       — Надо же, а тут 505 квартира.       — Что? — не расслышала Айзава, занятая поиском ключей от старой квартиры.       — Да ничего. Благодарю за приглашение, говорю.       Внутри квартира была именно такой, какой Годжо её и представлял: старомодная, с тяжёлыми шторами, большим шкафом, заполненным фотографиями в рамках, и книгами с потёртыми корешками. Но зато чистая и пахло там приятно.       — Располагайся, — сказала Нана, разуваясь. — Ванная и туалет направо. И аккуратнее на входе в комнаты, потолки тут невысокие.       — Переживаешь, если я башкой ударюсь? Знаешь, я почти тронут.       Сатору прошёл в гостиную и остановился у окна. За ним открывался вид на вечерний Киото. Даужу. Давно он тут не был, даже сердце слегка заболело что-то.       Как только картина за окном перестала его интересовать, он крикнул ей из соседней комнаты:       — А где тут твоя комната? Я бы с удовольствием посмотрел на то, в каких условиях жила мелкая версия тебя. Надеюсь, увидеть там милых плюшевых мишек и заценить твой позорный личный дневник.       — Мою комнату украла бабушка, когда заболела. Теперь это больше бабушкина комната, чем моя. Но пусть так и будет. То, что внутри — это всё, что осталось у меня от неё.       — Умеешь же ты настроение поднимать, — скривился Сатору.       Нана проигнорировала:       — Я, наверное, в той комнате и лягу. А ты на диване в гостиной ложись. Диван большой и вроде бы даже мягкий.       — Где постелешь, там и лягу. Не то чтобы я рассчитывал на ночлежку на пять звёзд.       — Ты ужинал?       — Да, успел. А ты?       — Я даже не завтракала.       — Звучит не очень.       Нана согласно кивнула, и они пошли на кухню, где разогрели еду, а после поужинали, обсуждая сегодняшний день.       После ужина Годжо заглянул в комнату бабушки Ниши, заинтересованный разнообразием музыкальных пластинок, досок для шоги и старыми фотографиями, задаваясь вопросами, кому конкретно принадлежат все эти вещи — Нане или её покойной бабуле. Первая же, возвращаясь с постельным бельём и подушкой, застала его за этим занятием.       — Как оказалось, помимо всех этих вещей, бабушка оставила мне большое наследство, — поделилась она.       — Это всё её вещи?       — Её. Она искренне любила музыку и шоги. Наверное, даже сильнее, чем нас с мамой. Кстати, я узнала от неё, что моя семья имеет отношение к магам. Велела, чтобы я в эти дела не лезла, но упомянула, что это связано с моим дедом, о котором я, к сожалению, ничегошеньки не знаю.       — Ну да, это же очевидно.       — Погоди... Так ты знал!?       — А как бы ещё ты смогла видеть проклятия?       — Ну... Да, справедливо.       Нана ненадолго вышла из комнаты, чтобы постелить Сатору в гостиной, а потом вернулась обратно, чтобы постелить и себе. Сатору тем временем продолжал рассматривать комнату Ниши, не желая пока что покидать её — и комнату, и саму Нану, ведь последняя явно сейчас где-то в прострации. Закончив с постелью, она присела на диванчик.       — Знаешь, я всю жизнь жила с мыслью, что в этом мире мне ничего не принадлежит. Но потом я подумала: «Черт если бы у меня действительно ничего не было, тогда бы я не боялась чего-нибудь потерять, так ведь?»       — Ты что-то очень издалека начала, — буркнул он, возвращая на место чёрно-белую фотографию в рамочке.       — Мы с матерью не были так близки, как с бабушкой, но сейчас, когда она в тяжёлом состоянии, я совершенно точно знаю, что хочу сделать всё, что в моих силах, чтобы её не потерять. Вот только в моих силах — полное ничего. Я не могу стать сильнее, тренируясь и постигая проклятые техники.       — Будь у тебя огромная силы и высокое мастерство в проклятых техниках, то ты бы тут же поспешила взвалить всё на свои плечи. Так что, может, оно всё это и к лучшему.       — Ты так говоришь, потому что сам такой, да?       — Я уже не такой. Теперь я гораздо эгоистичнее и ленивее. — Он показал ей язык.       — И я очень этому рада, — улыбнулась она, похлопав по месту возле себя. — Посиди со мной немного, раз уж вызвался остаться.       Годжо сел не задумываясь. Тоже ведь устал за сегодня. Сладенько потянулся, впервые за день почувствовав, что есть такая возможность, потом посмотрел на Айзаву, которая всё это время с него глаз не сводила. «Чего пялишься? Красивый?» —подразнил он и, не дожидаясь ответа, погладил ладонью её глупо улыбающееся лицо, после чего мягко толкнул на диван.       — Всё, спи давай. Чем быстрее уснёшь, тем меньше будешь загоняться.       — Легко сказать, — вздохнула она, накидывая на себя одеяло. — Как будто я могу просто так взять и уснуть, оставшись наедине со своими мыслями.       — А, точно, — кивнул он и тут же завалился рядом, не дожидаясь приглашения. Диван слегка заскрипел под их весом. — Двигайся давай. Я всё-таки крупный мужчина.       — Я ж тебе в гостиной постелила, — несмотря на сказанное, она послушно подвинулась влево, освобождая место рядом.       — А мне здесь больше нравится. Прошу учесть мнение гостя, это важно. — Он откинул клоунаду и добавил уже шёпотом: — Мне кажется, оставь я тебя одну, ты и глаз не сомкнёшь, начиная заниматься самоедством. Я, конечно, поддерживать не то чтобы прям умею, но сразу предупреждаю: я осознаю, какая ты сейчас уязвимая, и не собираюсь делать с тобой что-то неприличное на этом диване. Мы тут просто лежим. Договорились?       Он не соврал и даже не слукавил: они действительно просто лежали рядом — плечом к плечу, даже не обнимаясь. Старый диван поскрипывал при каждом вздохе, места катастрофически не хватало, но именно в этой тесноте, где нельзя пошевелиться без того, чтобы не задеть друг друга, было удивительно уютно и приятно.       — Эй, Сатору... — позвала она его.       Сначала ей хотелось продолжить фразу честным и банальным «знаешь, а я тебя люблю», потому что чувства её уже давно переполняли и яростно просились наружу, но его лицо так странно застыло в нескольких сантиметрах, смущая до чёртиков, что она выдала внезапное: «А спой-ка мне колыбельную на ночь».       — Чего? — улыбнулся он, явно не ожидая такой неожиданной просьбы.       — Ты хотел, чтобы я уснула, так? Ну так спой колыбельную. И не говори, что не умеешь, я слышала, как ты прекрасно поёшь.       Годжо долго размышляя над тем, как бы остроумно ответить. Но что-то щёлкнуло у него внутри и он начал напевать:

— Сказать не могу я...

Но слова, что тебе не скажу,

Бурей волнуют грудь.

Им не дано исхода.

Остались лишь в сердце моём.

      Нана замерла, впитывая каждую строчку песни, впервые за всю жизнь познавая это чувство, когда тебе поют колыбельную. Войдя во вкус, Годжо продолжил петь, сам ощущая лёгкую щекотку в груди от воспоминаний из далёкого детства. Его голос становился всё тише, вскоре он пел уже с закрытыми глазами, а потом и вовсе затих. Не сразу, но через время Нана поняла, что он уснул. Уснул, напевая колыбельную, оставив вместо песни слушать биение своего сердца. Оно стучало совсем рядом, где-то под её щекой, и теперь, когда они лежали так близко, было уже непонятно, чьё же сердце бьётся громче. Нана тоже постепенно засыпала, надеясь, что хотя бы на этот раз она поступила правильно.