I. Беспамятство белого журавля: запах горькой полыни.

      Февральские снега в Гуйлинь выдались весьма жестокими. Деревья продолжали расти, но под тяжёлыми сугробами на ветвях некогда было и подняться. Природа спит, и лишняя ветка не покачнётся на ветру. Окружающее боится нарушить тишину, сотканную из зимних ветров. Только где-то на затворках моей памяти, пока я сижу снаружи, трескаются черные от огня дрова, пахнет лепёшками и мятой и гнездятся птицы.       Мой девятнадцатый день рождения. Я откладывала его неделями из-за работы в постоялом доме и уходом за бабушкой Киао. Никаких чувств и эмоций не было: богатые чины устраивали широкие праздники, шум разносился по площади столицы вместе с говорами пьяных праздных людей. Здесь же иначе, оттого я видела, как бабушка считает свои года с тоской на лице, каким-то грустным предвкушением. Граница между ожиданием взросления и жизни стала настолько размыта, что мой день рождения пропал отовсюду, стал менее значимым любого другого числа в лунно-солнечном календаре.       Так вышло, что свой маленький праздник я провожу за ступами и сушёными травами. Корень цикория и одуванчика держал на плаву аппетит Киао, липовый цвет помогал не чувствовать боли в ногах. По крайней мере, это всё, что я могла себе позволить на несколько медных. Это было и всем, что раздавалось на кухне: пряный, немного сладковатый запах, от которого у меня не раз кружилась голова и который казался мне особенно противным. Всё же, я явный завсегдатай остроты и перчинки, которая многим покажется особенно неподходящей для вкусов такой девицы, как я.       — Бабушка, время принять лекарство, — сказала я, а вместе с тем поставила чашку на её прикроватный столик. Она лежала в кровати под двумя одеялами, кожа будто бы сморщилась ещё больше, чем вчера. Киао цокнула языком, и брови её сместились, делая выражение более недовольным.       — Думаешь, мне есть разница, пить эти травы или нет? Век мой кроток... — проворчала старушка, и мне уже довелось видеть, какой удручающей может быть старческая упрямость.       Она в силу возраста противилась тому, что помогло бы сделать лишний глоток воздуха, и лишь потому, что в таком возрасте дышать приходилось меньше.       Я всеми силами уговаривала её. Вновь, как и вчера. Это становилось раздражительным, но я почтительно скрывала эту эмоцию от бабушки, ведь намного большее значение имела для меня забота о том, кто в своём единстве остался для меня родным.       — Ладно... давай сюда свою ерунду, — выдавила она ворчливо, перехватив из моих рук горячую чашку. Однако выпила она её залпом, и уже после поморщилась ещё больше, — Опять горчит. Цикория много. Не умеешь ты травы молоть, всё одно и то же.       Я выдавила смешок. Конечно, не скажешь Киао, что горький цикорий ей будет в десять раз полезнее сладкого, медового на вкус липового цвета. Знать ей лучше: от бабушки можно забрать всё, но не её знание о травах и статус лекаря, много лет назад пользовавшейся популярностью в нашей провинции.       Зайдя во двор и даже не накинув на себя бэйцзи, я решила топить дрова. Ещё несколько заноз осталось на подушечках моих пальцев, (я и не планировала убирать их: слишком ничтожен был урон моим ладоням) всё из-за того вечера неделю назад, когда понадобилось два раза перетащить их из стороны в сторону нашего дворика.       Горел огонь в печи. Хотелось согреться: деревянные рамы слишком плохо спасали от снежной метели, кажется, материал и вовсе начал гнить. Я слышала ворчание бабушки, решившей сделать себе чай или любой другой приторно-сладкий напиток, пока я сидела на кушетке в гостиной.       — Чего нос повесила? Работать завтра, пораньше ложись... — сказала Киао, растирая в ступе нечто пряное, отдалённо напоминающее базилик, — Они едва ли взяли тебя на работу...       Не то слово. Помимо ткачества пришлось искать что-то другое, бороться хотя бы за мизерный шанс. И, показав себя в приличном свете, меня взяли на работу в постоялый двор Шенчжу в качестве повара. Не всегда мне приходилось заниматься разносторонними вещами, и отличным помощником в этом были рецепты, которые в процессе заучивались быстрее любого стихотворения или рассказа.       Кивнув словам бабушки, я опустилась на жёсткую подушку кушетки. Её давно не взбивали, казалось так, будто бы сплю на огромном камне. Сон накатил на меня штормовой волной моря, и это было единственное время, когда я могла предаться воспоминаниям.       Но чтобы дойти до той стадии сна, когда в голову начинает приходить бессвязный бред, нужно пройти до беспамятства, обсудить в границах собственной головы ошибки, которые можно было исправить. Сделать заплатку на одеяле бабушки, в конце концов взбить эту твёрдую подушку... впрочем, было всё равно, на чём спать, пока я не разделяла кров с холодом, на котором могла оказаться множество раз...       В детстве я всегда воображала, что я не одна.       Засыпать одной было скучно, но другие дети вечно боялись находиться в комнате с открытым окном, а уж тем более выходить куда-то тёмной ночью. Для меня это было маняще: прогуляться босыми ногами возле речки, пялиться на звёзды и наутро простыть, различать в тёмных силуэтах деревьев чьи-то руки, машущие мне издалека. Только подрастая я поняла, что качающиеся ветки больше не похожи на ладони с пальцами, созвездия на небе разбросались и между светилами больше нельзя было различить связывающие их линии, река стала ледяной в любое время года, а песок — острым и колючим, будто рой ежей.       Не найдя покоя и не сумев запутать свои мысли, я села возле окна. Половицы скрипели, грозясь нарушить и без того скудный и чуткий сон бабушки, но я лишь хотела вдохнуть холодного воздуха, наполнить ими разгорячившееся лёгкие.       Я будто снова в детстве.       Теперь уже Чанъэ глядела на меня. Далеко-далеко поблёскивали её верные друзья — яркие звёзды. У тишины, окружавшей меня, было множество нот и сонетов: сверчки играли оркестры за кустами малины, жужжал неспящий шмель у пестика розы. Заметен был и фонарь неподалёку: огонёк мелькал ближе и ближе, раздвигая границы снежных сугробов. Несколько мужских силуэтов неспешно шагали, оглядывая простор Гуйлинь.       — Кому понадобилось тут сновать ночью... — прошептала я, хотя это было больше похоже на полусвязанный лепет. Храп бабушки и то был громче. Проверять личности неизвестных мужчин не хотелось, но на всякий случай я притаилась за окном, задвинув занавеску и скрыв свой любопытный глаз хотя бы так.       — Завтра утром обойдём дома. Он не мог далеко убежать, — ровным голосом сказал главный, идущий впереди остальных. Одновременно тихо и громко. Таким голосом обладали лишь немногие из тех, кого мне пришлось слышать.       Я завесила тканью окно, хотя бы полупрозрачным взором для солдат продолжая наблюдать за ними. Ночь была неглубокая, и солдаты старались идти тихо, пусть их железные доспехи и продолжали трещать. Я обернулась назад: несмотря на чуткий сон бабушки, она не дрогнула и мускулом, продолжив спать и громко храпеть.       Любопытство терзало меня до тех пор, пока служащие не скрылись из виду. Ещё немного поглядев на звёзды, я решила, что ночь не должна пройти бессонно. Почти бесшумно (если бы не старые половицы), я прошла к своей кушетке, немного поджав ноги. Провалившись в сон, я грезила о звёздах и работе до самого восхода.       Проснулась я сама. Неудивительно: быть ранней пташкой — почти привычка, к которой приспособилось моё тело. Я потратила совсем немного времени, чтобы расчесать спутанные волосы, надеть ханьфу и отправиться в постоялый двор. Кажется, уже на входе создалась перепалка. Или, по крайней мере, недоразумение.       — Не видел я никого! — раздражённо повторял уборщик Шенчжу. Сунлинь отличался пылким трудолюбием в коллективе постоялого двора, но и оттого жаркими спорами и неумением идти на компромисс. Его голос было слышно за несколько метров, и я была удивлена, ведь хозяйка до сих пор не пришла разнимать мужчин.       Рядом стоящие солдаты из столицы смотрели на Сунлиня так, будто он — цирковая мартышка, нанятая развлечь служащих и при этом не вызывая ни капли улыбки. Один из них, видимо, генерал, оттого и стоящий выше по чину, чем его коллега, сложил руки, после обременительного вздоха принялся повторять всё заново по третьему кругу.       — Господин Сунлинь, тогда как вы объясните спрятанный в платке окровавленный нож, найденный в вашей сумке? — сказал неизвестный солдат, нахмурившись. По мере того, как я подходила ближе, я всё лучше могла убедиться в том, что это именно тот, кого я слышала вчера вечером.       Лицо его было омрачено грубым флёром. Генерал был выше меня ростом, сильнее в разы... сбежать от такого не получится, а судя и по взгляду тёмных глаз, врать — тоже не лучший вариант. Уборщик всё не унимался. Наоборот, он стал говорить громче, забыв о рядом проходящих, которые посмеивались с нелепости сей картины.       — Не моё это! — утвердил Сунлинь, топотом ноги поставив точку в сказанном утверждении. Окровавленный нож... кого-то убили вчера? Очень странно, что об этом не говорит вся провинция, а уж тем более то, что солдаты из столицы приезжают в Гуйлинь для поиска убийцы. Неужели сил местных властей было мало?       — Сунлинь? — спросила я, подойдя ближе. На меня тут же упал взгляд коллеги — в меру испуганный и раздражённый. Его голубые глаза метались из стороны в сторону, по итогу возвращались ко мне, в немой мольбе прося о спасении его от назойливых служащих.       — Цзян Минчжу! Как хорошо, что вы здесь... — сказал он, сделав шаг ближе. Облегчённый вздох сорвался с губ мужчины, — Представляете, они обвиняют меня в убийстве! Нашли у меня какой-то нож, теперь пытаются схватить!       Он говорил настолько быстро, что я едва ли смогла разобрать его слова. Работник потянул меня за край рукава ханьфу, выглядя нелепо и импульсивно, оттого и глупо. Разве этот дурак может оказаться убийцей?       Я посмотрела на солдат, пытаясь хоть как-то спасти положение и недотёпу Сунлиня. Один из них, младше и ниже, смотрел на уборщика свысока, давно потеряв интерес в расследовании дела. А другой же всматривался меня, будто я была не обычной девушкой, а предметом его долгих исследований.       — Полегче, Ян Сунлинь... почему ты не позовёшь хозяйку? — спросила я, обдумав происходящее. Разве не должны были солдаты тщательнее осмотреть подсобку уборщика, расспросить окружающих, если они уже подозревают его в убийстве?       — Я... я пытался! Они не пускают! — завопил коллега, отчего мне стало неудобно. Я опустила взгляд, быстро пытаясь придумать ему оправдание, пусть и глупое. Ещё секунда молчания, и бедственное, застоявшееся положение спасла хозяйка, вышедшая с постоялого двора.       — Что происходит? — сказала Вэй Цзяин громко, заглушая собой жалостный вопль Сунлиня. Статная женская фигура подошла ближе. Её ровная осанка, холодный, но справедливый взгляд мог пролить свет на многие вещи, которые я побоялась бы сказать, — Господа, позвольте узнать, чего ради устраивать представление возле Шенчжу.       — У господина Ян Сунлиня в сумке был найден окровавленный нож, очевидно, использовавшийся вчера для убийства посла Пань Бэйнаня, — начал генерал, обратив свой взор на госпожу Вэй. Он сложил руки на груди, говоря более неторопливо с хозяйкой. Плавно и текуче, так, как вчера я не слышала от него.       — И чего ради тогда ты раскричался, Сунлинь? — спросила она, взглянув вниз.       Господин Ян скривился, неодобрительно поглядывая то на старшего, то на младшего солдата. Я лишь молчала, чувствуя, как сгущаются тучи над нашей маленькой компанией.       — Его нужно забрать для допроса, а также обыскать его жильё и комнату здесь, в постоялом дворе, — заверил старший служащий. Его взгляд всё ещё прожигал насквозь, он успел даже переключиться на меня, сменившись на изучающий. Только вот это изучение больше походило на игру в кошки-мышки и преследование хищником жертвы.       — Только цирк развели... обыскивайте. Внутри скажут, где коморка Сунлиня.       — Неужели в-вы так просто отдадите меня им? — умоляюще спросил уборщик. Руки его немного дрожали, и он пальцами переминал робу, желая скрыть страх от присутствующих.       — Если ты не сделал ничего плохого — тебя не обвинят, ведь так? Нож ведь не просто так у тебя, — сказала Вэй Цзяин. Хитро ухмыляясь, она окинула взглядом сначала младшего солдата, а затем генерала. Я всегда знала, что она хитрая лиса — умеет услужливо уйти, при этом сухой из воды, — Даю добро на дальнейшее исследование нашей территории Пекинским бюро.       Госпожа откланялась и вошла обратно в здание постоялого двора. Я осталась лишь немым наблюдателем этой картины. Генерал поручил младшему позвать ещё солдатов, а Сунлинь так и остался нервно перебирать ткань в руках. Костяшки его пальцев заметно побелели, с лысой головы стекала капелька пота.       — А вы, госпожа... Цзян Минчжу. Что до вас, не видели ничего подозрительного? Вчера вечером, сегодня утром, — звучит просьба от генерала. Не просьба, а приказ. Я нервно сглатываю, но решаюсь сказать правду. Увиливать нехорошо.       — Лишь вчера ночью. Видела, как солдаты совершали обход. — говорю я, чувствуя нервозность. Убийство в Гуйлинь — громкое дело, а убийство посла явно прозвучало эхом до столицы. Кому понадобилось лишать его жизни?       — Совсем недавно мы прошлись по домам горожан. Затем и он... — выдавил солдат, скрывая раздражённость за грубым, слегка напыщенным фасадом, глядя на Сунлиня. Уборщик встрепенулся от собственного упоминания, но ничего не сказал.       — Как произошло убийство? — спросила я. Не смею удерживать собственное любопытство, но мне хочется задержаться ещё ненадолго. Генерал смотрит на меня вновь, и от взгляда этого становится неловко, скорее даже неуютно.       Есть тип людей, что раздевают глазами. Видят насквозь через все нити эмоций, мешающие разглядеть истинную личину.       — На площади. Вы, видно, обошли её стороной, раз уж не заметили там столпотворения. Оно и к лучшему.       Я лишь кивнула головой в знак согласия. Быстро попрощавшись с генералом, я вошла внутрь, но чувствовала на себе несколько секунд этот липкий прожигающий взгляд на мою спину.       Хозяйка, судя по всему, вернулась обратно наверх. Я поспешила на кухню, где уже кипела работа. В последнее время Шенчжу приобрёл немалую известность, оттого и гостей с большим аппетитом и желанием разнообразно поесть.       Слишком далеко я отхожу от ткачества...       Забитый график работы в постоялом дворе не побуждал меня отходить от мыслей, вихрем проносящихся в голове с самого утра. Убийство посла, умоляющий взгляд Сунлиня... случай не помог мне застать солдат в коридоре или даже общем зале: видимо, те решили не создавать переполоха, как это было со всей провинцией, будто бы спящей даже после такого громкого дела.       Работала я до самой ночи. У кого-то постоянно просыпалась привычка уснуть с полными животами, а иногда где-то нужна была помощь, в чём я не отказывала. Напрягала меня и хозяйка, что с какой-то особенной небрежностью отнеслась к потенциальному убийце. Впрочем, видимо, не я одна считала, что Сунлинь походит больше на недотёпу и неудавшегося воришку, чем человека, способного прирезать статного чиновника посреди пустующей ночной площади.       Другие повара ушли разгружать ящики с едой, пока я осталась начищать посуду до блеска. Между плеском воды и редким звоном керамики уши уловили тяжёлые шаги, будто бы бурый медведь спускается вниз. Невольно пришлось навострить слух.       — Девчонка... а ну ка! — раздался небрежный мужской голос. Я обернулась: в полутьме неспеша шёл мужчина. Седовласый, толстый. Оттого и шаги были такими неторопливыми.       Закралось странное предчувствие. Штормовое предупреждение, при котором обязанность натягивать улыбку стала обыденностью и возможностью получить чаевые.       — Чего-то желаете, господин? — спросила я слишком притворным тоном.       Мужчина бы и не заметил: запах перегара, который я учуяла на расстоянии вытянутой руки, когда он подошёл, казалось, перебьёт любую мою интонацию.       Он, кажется, начал подходить ко мне, минуя стойку. Обошёл сбоку, а взгляд не сулил ничего доброго. Сильно выраженный запах пота от него прилегал к коже, отчего я лишь на секунду задумалась.       — Не подходи. — голос мой холоден, как треснувший лёд, тонок, как наконечник стрелы. Если уж от кого не терпеть нахальств, так это от мужчин.       Рядом лежал нож, и он стал моим оружием на случай самообороны. То ли незнакомец не заметил блеска лезвия, то ли алкоголь помог ему перебороть любой страх, в любом случае, он продолжил движение. С этой борзой улыбкой, едким запахом, отвращением от одного вида.       — Господин. — высказалась фигура, голос этот был ещё более суров, чем мой. Незнакомец остановился, окинул взглядом своё плечо. Сквозь тонкую ткань его робы чьи-то сильные руки в перчатках сжали его до боли чуть ли не в самой кости, — Идите обратно к себе.       Не просьба, а приказ. Этот же голос ранее сетовал на обеспокоенного своими тяготами на Сунлиня, взывал к справедливости хозяйки. Теперь же он, как грозовое небо, пугал жесткой хваткой человека, покусившегося на мою неприкосновенность.       — Я же... всего лишь... хотел. — расторопные слова не отменяли пьяной интонации. Этому жалкому господину хватило трезвости на то, чтобы поспешно ретироваться, или по крайней мере, что звучало лучше, — вялой походкой пройти обратно на лестницу.       Генерал окинул гостя отвращённым видом. Нет, омерзительным, до горького привкуса на кончике языка. Проводив его взглядом чёрных глаз, он не разжимал свою ладонь. Скрипнули половицы, и в этой же полутьме я заметила, как солдат стиснул зубы. Он молчал.       Молчала и я, сжимая в ладони нож. Стоит ли ему знать, что я не побоялась бы применить его, коснись господин меня хоть пальцем?       — Хочется верить, что вас больше не беспокоят. И часто такое? — спросил он, вернув взгляд на меня. Впрочем, глаза его сменили свой вид с суровых на потерянные. С моего ракурса казалось, будто бы стекло отражало их, не душа.       — Впервые.       Я положила нож на место, глубоко вздохнув и вплетя пальцы в аккуратно сложенный хвост. Теперь причёска приобрела бы неряшливый вид, но чего только стоила одна моя решимость, для яркого проявления которой я всё ещё не научилась в полной мере отвечать за последствия. Что, если бы ударила, ранила?       — Что там насчёт Сунлиня? Есть ли известия, господин? — не могу не спросить, облегчённо опустив руки. Кончики пальцев онемели от тяжести момента, но сердце бойко разогревало всё тело.       — Задержан по подозрению, кроме того, кое-что интересное в его комнате... Завтра на рассвете устроим допрос. — ответил он тише, будто бы обдумывая, говорить или нет.       — Шен Цзифен! — позвал откуда-то из коридора голос. Совсем мальчишеский, но даже так, служащий быстро отозвался, сменив маску задумчивости на привычную суровость.       — Я должен идти. Приятного вечера, госпожа.       Он быстро кивнул мне и вышел из кухни. Этот разговор показался мне одновременно долгим и коротким. Об одном я жалею точно.       Я не успела поблагодарить Шен Цзифена.       — Ты можешь убегать куда и когда захочешь. Горький вкус побега сравним с полынью, и он омерзителен, когда ты сознаешь, что беды вокруг не отошли. Они просто медленно крадутся.       Ох уж эти нотации отца. С ними не сравнится полынь и любой другой побег из дома. Его слова постоянно граничили с нравственностью и тонкими подколами острее иглы. Тогда мне это не нравилось, сейчас я жалею, что не обладаю таким же навыком.       — Обижаешься? По лицу вижу. А ведь я помочь хочу... думаешь, не пригодится тебе умение драться? В Гуйлинь столько грабителей, а без этого никуда, — звучал мне голос отца. Только после того, как я закончила обучение драке в ближнем бою без оружия, он пустился в раздумья о подходящем для меня оружии.       Сошёлся на копье, которое на следующий день приобрёл специально для меня.       — Стой полубоком, левая нога сзади. Шанс попасть с тебя меньше. И копьё мы держим у середины одной рукой, а не двумя с конца, Минчжу, — он требователен и строг. Мне было всего двенадцать, когда он, как видавший бед генерал в Гуйлинь, решил научить меня основным приёмам. И пусть я не пехотинец, его уроки были полезными.       В те годы я противилась каждому утреннему занятию.       Я училась делать шаги и выпады, вовремя уклоняться и отражать удары. Последнее не всегда получалось... три раза моё копьё ломалось. Отец злился, но учил принимать удары касательно. Через терпение он говорил недовольства, но никогда — через тернии.       Детское ребячество и активность помогли мне обучиться ещё быстрее. До первой царапины мы сражались вечерами, а домой приходили лишь ради еды, что готовили мама с бабушкой.       Когда я смотрела в глаза отца, смотрящие на мать, то казалось, будто на небесном полотне звёзд из белилы меньше, чем в его глазах. Это всегда любовь, и никогда — грубость, обращённые в особенный укол и желание задеть. Мне стала идеальна эта любовь: она приелась, оставшись на подкорке. Мне хотелось того же.       Не зря ты меня, отец, учил драться. И недолго длилась ваша любовь.       От рук бандитов погибли мать с отцом. Бабушка позже рассказывала мне, что папа погиб, закрывая маму телом. На полотне небесных светил не стало пары глаз. Звезды взорвались и погасли сами, не увидав моей шёлковой вуали и правильной стойки во время ударов копьём.       Поверьте мне, я скучаю. И, может, ночами я не одна. Призрачным голосом мне читает сказки мать, а отец точит лезвия кинжалов в соседней комнате.       Этой ночью спалось особенно неудобно. Несколько часов печальными песнями выла метель, с утра голова была тяжёлой и набитой свинцом. В пух и прах летело всякое слово, влетающее в ухо и тут же пропадающее.       Я перепутала рецепты, отнесла тофу не тому постояльцу, чуть не уронила поднос, обожглась и теперь удерживала тыльную сторону ладони под струёй ледяной воды. Знала — если уберу, щипать в покрасневшей области будет весь день.       От жара на кухне становилось плохо. Чем-то обусловлено было моё плохое самочувствие, но чем — загадка, ответ на которую знать не хотелось настолько, чтобы биться за него. И так несколько дней.       В один из них я упала в обморок, едва не ударившись об пол. Хозяйка, мимо проходящая в тот момент, окончательно побудила меня рассказать ей о происходящем с моим организмом. Я проснулась уже в её комнате, тут же подняв голову, оторвав от подушки. Тут же пожалела, потому что мир вокруг закружился опять.       — Ну-ну, осторожнее, — Вэй Цзяин коснулась моего затылка, сидя рядом в бархатном лиловом кресле. Чуть приподнявшись, носом я потянула запах чего-то травяного, а уже через секунду в горло влилась густая тёмно-зелёная жидкость с вкраплениями жёлтых точек, по всему видимому, пыльцы.       Я откашлялась почти тут же, но госпожа была настоятельна и всё же смогла влить в меня неизвестную жидкость. Горькое послевкусие распространилось по языку, но под руководящим и строгим взглядом хозяйки я отбросила идею выругаться.       — Настойка мяты, чабреца и полыни. Что такое, Минчжу? — сначала показалось, что госпожа раздражена, но через секунду я поняла, что это смесь беспокойства с небольшой долей недовольства. Женщина отставила чашку на стол, скрипнуло под ней обшитое кресло цвета сирени.       — Извините, я сама не своя последнее время, — от хозяйки ничего не скроешь. Тем более, если она взяла меня под своё крыло, а не поручила слугам напоить меня горькой, но полезной гадостью.       — Болеешь? И на работу ходишь? Не лечишься.       Какие быстрые выводы. Хотя я и вправду пренебрегала лечением: денег на отвары не хватило бы даже в любой аптеке на отшибе Гуйлинь.       — Не заставляй меня волноваться о самочувствии работников. Это глупо — забывать о себе в твоём возрасте.       Госпожа Вэй вздохнула. Даже слишком ровно для женщины своего положения. Встав с места, она подошла к шкафу, выдвигая несколько ящиков, заглядывая внутрь. Я не могла точно проследить за движением её глаз, но скрупулёзность была в каждом движении её руки и даже в фиолетовом одеянии. Послышался глухой звон.       — Тебе понадобится рецепт. И, как видно, тебе стыдно просить о многом... возьми.       Она села на край софы, давая мне несколько свитков. Взгляд её сменился с несколько недовольного на родительский, объятый добрым беспокойством. Впрочем, она поспешно отвернулась, выдав ещё один вздох, так, на самом деле, сильно выдающий её состояние.       — Спасибо, госпожа... — мне было неловко от неожиданно оказанной помощи. Опасно было рассчитывать на других: деревянные мосты доверия легко разрушить и сжечь, пришлось строить свой, железный и крепкий.       Мы быстро разошлись. Она поручила мне отправляться домой, и только по пути я заметила, что в одном из свитков что-то глухо стучит и звенит. Отойдя в сторонку, я заметила мешочек, внутри которого оказались несколько золотых.       Несколько для неё, а для меня — целое состояние, охапка трав и вместе с ней запах горькой полыни.