II. Беспамятство белого журавля: послушные нити шёлка.

      Лёгкая корзинка с травами и кореньями кажется мне тяжёлой. Вместо корней имбиря — тяжёлые камни, а листья терновника — тугие нити. Каждый шаг равняется с тернистой дорогой, которой, как кажется, нет конца.       Я иду среди людей обманчиво-лёгкой поступью, но кулаки сжаты в тиски, взгляд притуплен вниз так, будто бы я рассматриваю что-то в снежных слоях земляного покрова. Нечто сквозит под шляпой и меж рукавов, напоминая о слабом для поздней зимы ветерке и моей собственной простуде. Лишь сейчас я купила всё нужное для лечения. Откладывание собственного дня рождения, ожидание выздоровления без растений — та вредная привычка, от которой стоило избавиться в самое ближайшее время.       — Когда нет сил, Минчжу, — звучал мне голос матери. Как молитва, спетая вскользь, меж слов. Незаметно, но отчаянно отзывающаяся в груди теплом, — когда еле плетёшь ноги, надо думать. Думать много и упорно.       В тот раз мать натирала на моё колено мазь, сделанную бабушкой. Грязно-зелёная густая жидкость, пахнущая травами, легла на едва зажившую кожу.       Стоит упоминания: матушка — сварливая до безумия женщина, умеющая найти повод для ругани за секунду. Этот нрав не унимался долгое время: мама становилась объектом частых ссор на рынке в попытках сбить цену, собственной невнимательности в рецептах смесей и лекарств. Она подолгу копошилась в ящиках, гнулась над ступами и заварочным глиняным чайником. И я, как бы то ни было странно, долго завоёвывала доверие собственной матери.       — Я не буду тебя жалеть, как делает это папа, — продолжала она, монотонно-наставническим голосом повторяя чеканные слова, — он думает, что ты маленькая девочка. А другие матери не учат своих дочерей тому, чему хочу научить я.       И как мама нашла с папой общий язык? Тесно переплетённый, синонимичный к слову гармония. Её суровость превращалась в кротость, а нахмуренные брови уступали место улыбке. Новая ипостась в лице матери казалась ничем иным, как чудом; новой маской на её лице, или же она вправду являлась такой?       — Они хотят воспитать свои копии, хотят научить их искусствам. А папа учит тебя драке... — её ругань почему-то звучала так относительно, будто бы это была ругань на себя саму. Досадливо вздохнув, её гладкие руки продолжили натирать израненное колено, — и я буду учить иному.       О разговоре бабушки и матери я узнала лишь после смерти второй. Госпожа Киао целый год после гибели супругов тяжело болела: стресс склонил её к быстрой седине и ухудшению состояния сердца. Мне пришлось не отходить ни на шаг: подавать лекарства, взять большую часть быта на себя и внимать словам старушки о том, как кроток её век.       — Ну что ты, плакса какая... — проворчала она, закутавшись в платок плотнее. В тот раз я едва сдерживала слёзы в глазах. Блестящие капли сдали меня, хоть я и не стремилась показать горе: знала, бабушке каждое слово даётся с ещё большим трудом.       — Она всегда была такой гордыней, вся в отца... — хотелось прервать тётушку, дать эмоциям волю и выпустить накопленное, но я лишь села рядом, сжимая подол ханьфу и нервно глядя в одну точку, — И я ругала её за это. Было время, когда я не справлялась совсем, а отец пропадал на службе долгие годы... твоя мама совсем не признавала его, а после его смерти и вовсе забыла, будто бы никогда не было у неё сильного плеча.       Киао вздохнула, помотав головой. Мне было известно, что история любви повторяется слишком часто в нашей семье, от поколения к поколению: любовь женщин деформирует и меняет, а мужчин — заставляет расцветать. Меня не устраивал такой уклад. Не хотелось ломаться, не хотелось гнуться... хотелось стать крепче.       — Но твоего отца она любила всем сердцем. Я помню, как она с горящими глазами говорила мне об их первой случайной встрече в одном из садов Гуйлинь. Она обещала себе организовать вторую, третью, десятую... я тогда впервые увидела, что ей не всё равно на окружающих, или, по крайней мере, на твоего отца.       Особой симпатии к этой стороне я не питала. Любить одного, чтобы в итоге стать кем-то, кем не пожелаешь быть в самом начале пути — не слишком протоптанная дорога. Внутри себя я боялась поступить также.       — Твой отец оказался почтенным воином, и я понимаю, почему она так смотрела на него... — голос бабушки дрогнул, что-то показалось мне нескладным в её рассказе, но я не понимала, что именно.       — И они никогда не ссорились?       — Почти нет.              Наступила тишина. Тогда я услышала немногое, малую часть от того, что в своей голове берегла бабушка и то, за что цепляются все люди взрослого поколения — воспоминания, которые в силу возраста фрагментами исчезают из памяти без возвращения обратно.       Всё это быстрой мыслью пронеслось в голове, пока я лежала в кровати. Имбирь даже спустя полчаса придавал моему горлу необходимую, но такую омерзительную горечь. Этого было предостаточно, учитывая то, о чём я думала сейчас. Пришлось зарыться в подушку плотнее, чтобы недомогание исчезло в пределах пуховых перьев.       Горячий выдох и накатанная сонливость. Это — следствие принятого лекарства, но сейчас они говорят о другом: мне нужен перерыв от собственных переживаний.       Глубокий вдох и выдох. Как и учил отец, разгрузка помогает выбросить из головы ненужное.       — Ты ведь знаешь, я ужасно противная... одно только лицо свидетельствует о том, что я не сварливая карга... — мама приглаживала волосы отца, повторяя одно и то же. Это была одна из тех ссор, где она вспылила намного больше него, но стыдоба накрыла мужчину. В противовес своим сжатым кулакам он тяжело выдохнул, отвернувшись от неё.       — Ты продолжаешь себя ругать только для того, чтобы мне стало легче? Мне не становится. Мне ещё хуже, когда ты это делаешь.       Рука прекратила свои движения между тонкими чёрными прядями. Ища подходящие слова, она не могла не задуматься о том, что всегда извинялась неправильно. Слова о её вине и проступке превращались в доказательства внутреннего самобичевания, лишь прикрытого маской гордости.       — Это уже значит, что я ставлю себя ниже тебя. Возможно ли такое, если я считаю себя победителем в споре?       Мать встала на носочки, губами быстро коснувшись его холодной щеки. Как змея обвивает шею, чтобы задушить, отец чувствовал её поцелуи с неприятным чувством вины от того, что не может иногда сам растопить собственные льды обиды.       — Я боюсь, ты будешь устраивать такое бесконечно. Не щадишь меня, так хоть Минчжу пожалела бы.       Я не знала, насколько страшны их споры. Никто их них не разбивал посуду, не кричал друг на друга, но что важно — никто не злился. Тихие обиды для матери были громче, чем привычная ругань, оттого она и цеплялась за отца, вымаливая прощение за то, как уже привыкла себя вести.       А сразу после я видела, что отец старается выровняться со своими собственными стандартами. Он подолгу воспитывал терпение, которое рука об руку должны были идти с любовью к своей жене. И, кажется, папа постепенно научился идти в ногу с той выдержкой, которая задавала ровню их общим отношениям: глубокий вдох и выдох.       Привстав с кровати, я поняла, что без дела окончательно скисну в этой кровати, пока болезнь меня не добьёт. Общее недомогание вмиг дополнилось грубым кашлем, который я старалась сдерживать и не будить бабушку в комнате. Хотелось приняться за ткачество — оно одно в последнее время могло собрать мои мысли в кучу и сплести воедино, словно тонкие нити шёлка.       Одна за другой, они наплетали разные узоры, в то время как я пребывала мыслями в другом месте. Я, как старуха, цепляюсь за воспоминания; я, молодая девушка, вовсе их не отпускаю.       — Болеешь... и за работу принимаешься, — прозвучала Киао, пробубнив ещё что-то невнятное себе под нос. Она повернулась на другой бок, ко мне лицом. Карие глаза, сощурившись, смотрели на ткань в моих руках, — что ты там мастеришь?       — Платок... тебе. Тут осталось много шерсти ещё с предыдущего раза, когда я делала рукавицы, — объяснилась я. Мне всегда казалось, что бабушке холодно, и день и ночь. Обострённая чувствительность объяснялась возрастом, а значит, Киао в нём нуждалась больше, чем я.       — Мне? Ещё чего... в твоём возрасте надо о себе справляться. Тебе самой не в чем ходить.       — Шутишь что ли? Ты мёрзнешь, а я себе должна ткать...       Немного раздражало её желание заставить меня думать о себе. Это ворчание сопровождается после уборки дома, во время изготовления лекарств и во время отдыха. Я учтиво умолчала, не дав ей и повода бросить ещё фразу о том, как мне стоит себя вести.       — Я говорю это не просто так, — продолжила старушка, сев на кровать и свесив ноги. Спицы постукивали в моих руках, я быстро делала плотные петельки, отчего вырисовывалась не пёстрая, но размашистая ткань, способная укрыть от холода, — Ты всё метёшься из стороны в сторону, а я хочу, чтобы ты отдохнула.       — Это не получается сделать. А если я работаю — значит, так и положено. Не велишь же ты мне лежать на кровати все дни?       — Я вовсе не про это, но ты, как и твоя мама, всегда умеете подменять понятия и слова.       — Не говори так. Я пекусь и беспокоюсь, а это никогда не плохо.       Не хотелось превращать бессмысленную болтовню в ещё более бессмысленный спор. Кажется, старушка думала о том же самом, а потому прервалась, даже не решившись ответить хоть одно слово: она вновь легла на постель. Морщинистые руки сжали одеяло и тут же юркнули под него. Вскоре я услышала тяжёлый храп, увидела за окном стремительно уходящее за горизонт солнце, продолжила чертить невидимыми кистями размер платка для бабушки. За делом время протекает слишком быстро, даже если при этом я чувствую прогрессирующую болезнь.       Несколько дней дома прошли в постоянной возне с лекарствами и постельном режиме. Рутина сражала меня быстрее любой болезни: я ненавидела леность, терпеть не могла без грандиозных дел просто существовать, а не жить. Мне хорошо было известно, что это чувство происходит из скребущей вины в груди, а не от продуктивности, данной от природы особенно трудолюбивым людям.       Я трудилась также, как когда и была здорова, а казалось, что недовольств сыпет на голову ещё больше. Киао ворчала (к чему я привыкла), на работе меня, очевидно, заждались. Дни стали течь медленнее: они слились в одну кучу, где временной отрезок стал почти неразборчивым. Следить за ним не хотелось особенно в моменты очередной готовки и уборки.       А когда поняла, что слабость стала решающим фактором в моём настроении и распорядке дня, я стала плясать под её дудку. Кровать стала моей обителью, двигалась я явно не больше, чем старушка в противоположной стороне комнаты.       Безумно скучно. День просто есть — он течёт, как смола с дерева, или как вода точит камень — монотонно, долго: этого никто не видит, но процесс имеет своё движение. Впрочем, в границах собственной кровати рутина душила меня всяко быстрее.       Из головы не выходит один сон, который я увидела на днях. Синопсис ушёл далеко в сознание, отчего я не помню ни начало, ни конец. Основные фрагменты стали главной опорой, захватили мысль и на протяжении всего дня тянули и рвали её во все стороны.       Тёмный лес и волчий вой, звучащий отовсюду. Он режет слух, проходится лезвием по ушам и неприятно заседает в памяти. Туман, волочащийся по траве, не даёт мне сделать и шаг: неприятная опасная дымка будто бы предупреждает: "не заходи — убью".       И тем не менее, идти больше некуда. Очертания деревьев кажутся далёкими и незнакомыми, корни выпирают из-под земли, делая её неудобной для ходьбы. Порезавшись об мелкий камешек, я понимаю, что хожу босиком. Лишь одно шипение издаётся из моего рта, пока головой, не различая сон и явь, я размышляю о том, как оказалась в таком месте.       Хор из новых звуков, синергия волчьего воя и моего собственного приглушённого голоса создает в моей голове образы, которые я наблюдаю между стволов. В просветах между высокими деревьями виднеется нечто, что убегает от взора в ту самую секунду, когда я замечаю это. Чувства обостряются: я хочу потянуться к дереву, найти точку опоры, побежать и не спотыкаться, но стою на месте.       — Не ведаешь... — тихое скрежетание зубов заглушает чей-то шёпот за спиной. Резко обернувшись, я не замечаю никого, кто мог бы его издавать — лишь пустота. Ещё мгновение, и глубокий тембр продолжает, — Пока... много знать — смерти не бояться.       Картина ужасов неожиданно обрывается, меня вытягивает знакомый голос из сонной пелены. Бабушка смотрит на меня с напуганным видом, а в её зрачках я наблюдаю собственное, такое же испуганное отражение.       — Минчжу! Минчжу, неужто духи в тебя вселились? — протараторила Киао, нависая надо мной и тряся плечо. Я аккуратно убрала её руку, окончательно разлепив глаза. Такие сны — явно нехороший признак, — Кричала во сне... совсем захворала.       Рано было скидывать сон на болезнь, но эта картина преследовала меня несколько дней. Впервые за долгое время я увидела что-то настолько жуткое — невозможность пошевелиться, когда вокруг кружит туман в объятьях тени.       А дальше как обычно — рутинная работа до тех пор, пока я наконец не почувствовала себя лучше. Кашель спал, хоть и усталость осталась со мной. Это не повод оставаться дома, тем более, что деньги, которые дала мне Вэй Цзяин, давно закончились.       — Госпожа Цзян! Снова в строю? — пылко встречает меня один из поваров сразу же, как только я приступаю к готовке тофу. Беря в руки нож, меня не может не посетить мысль о генерале, который за меня заступился. Я гляжу на лезвие какое-то время, прежде чем из раздумий меня вырывает радостный возглас того же повара, — Хоть больше рук станет, наконец-то...       Впрочем, напыщенная радость вновь сменилась привычной спешкой на кухне. Гости заказали битые огурцы с тофу, курицу в апельсиновом соусе, и, кажется, несколько чашек чая. Пар шёл отовсюду, заставляя запотевать окна и напоминать мне о кулинарной суете, к которой я так привыкла.       Быстро нарезая чеснок, помимо быстрых постукиваний ножа, мною не могли не быть услышаны последние сплетни поваров. Стоя спиной к говорящим, я различала лишь некоторые слова и их обрывки.       — И так вышло, что Сунлинь жену-то свою поколачивал... нож не его. Точно тебе говорю, даже госпожа Вэй...       И дальше невнятные слова. Я была готова проклянуть шум посуды и струящейся воды, особенно когда услышала интересные слухи о хозяйке. Что-что, а желание узнать побольше о госпоже было интересно всем на постоялом дворе, включая меня.       — Приехала из столицы, двор организовала... чего ради, спросишь? Вот и он не знает, хоть и говорил, что раньше видел её в императорском дворце, — говорил неизвестный мужчина и резко замолчал. Понимая, что сплетни набирают серьёзные обороты, говорящие поспешно ретировались, поднявшись по лестнице. На этом мой энтузиазм утих, но не угас.       Действительно, госпожа приехала из столицы в глубинку? Если так, то по какой причине ей лишаться важного титула во дворце, чтобы организовывать тут собственное дело?       В погоне за ответами я и сама не заметила, как полоснула ножом по пальцу.       — Вот же! — прошипела я сквозь зубы, тут же начав трясти рукой в надежде свести боль от пореза к минимуму. Уже через секунду я направилась к ящику. Наклонившись, я обнаружила небольшой лоскут ткани (повара были дезорганизованы настолько, что постоянно тратили их из-за собственных порезов), а затем за пару минут обмотала вокруг пальца и закрепила. Небольшая царапинка не принесла бы мне вреда, но не хотелось, чтобы я слегла в кровать из-за инфекцией, которая попала бы сразу после.       Ещё несколько приготовленных блюд и обрывков разговоров с поварами, прежде чем те господа поспешно ретировались: я узнала их по голосу, а когда мы столкнулись взглядами, то суровый на вид мужчина быстро отвернулся.       — Минчжу! Минчжу, рада тебя видеть вновь... — сказала госпожа, спустившись по лестнице на кухню. После неожиданной заботы обо мне она казалась более мягкой, чем пыталась казаться.       Пришлось отвлечься от работы и поприветствовать хозяйку. Лёгкий кивок головы, на который она давно перестала обращать внимание у своих работников.       — Праздник фонарей близится... сюда явно заселится множество гостей. — сказала тише госпожа Вэй, стоя ко мне полубоком и окидывая взглядом работников на кухне, — Я хотела справиться о твоём здоровье. Если ты ходила на работу и упала в обморок, не стоит ожидать, что ты придёшь сюда обратно полностью здоровой.       С этого момента я решила быть более... оживлённой. Если бы это не показалось признаком моей лжи, чего с Вэй Цзяин больше всего опасалась.       — Я быстро встала на ноги, — сказала я. Маленькая ложь, которая никому не повредит.       — Хорошо... приготовься трудиться в раза два больше, чем сейчас. Я не сбавлю настрой перед праздниками, тебя, как и остальных, щадить не буду.       Этим разговор и закончился. Не попрощавшись, госпожа вышла во двор. Стоя ещё несколько секунд на месте и глядя ей вслед, я думала о том, какой двуликой Вэй Цзяин представала. Забота перемешалась в моей голове со свойственной ей строгостью, с этими мыслями я продолжила готовить до тех самых пор, пока не пошла относить один из заказов солдатам, во главе которых сидел генерал.       Я встретила его лёгким кивком, он сделал то же самое. В толпе подчинённых он не стал бы показывать особого дружелюбия к поварихе, отчего я вовсе не обиделась. Я бы всё равно нашла Шен Цзифена позже.       Я расставила несколько порций на столе, не забыв подать необходимое количество столовых приборов. Мой взгляд то и дело падал на сжатые кулаки господина Шена, лежащие на столе.       — Благодарю. — единственное слово, которое он произносит особенно сухо и грубо. Из-за болтовни других солдат мы вдвоём становимся единственными, которые вообще его слышат.       — И я вас тоже. — тихо лепечу, не скрывая благодарную улыбку. Я надеюсь на то, что он поймёт, на какой именно случай направлены эти слова. Я полагала, ему это покажется мелочью, но он кивнул вновь. Лишь тогда я заметила, как уголки его губ едва заметно поднялись, особенно преображая небольшой шрам на щеке.       Рабочий день окончился быстрее, чем я ожидала. Я вышла во дворик, быстро надев на себя тонкую накидку: я не планировала оставаться тут дольше, чем на несколько минут.       Приятный ветер щекотал лицо и горло. Я почти забыла о недомогании: ночная прохлада оказывала седативный эффект пока я шла вдоль постоялого двора. Кое-где горели огни, но с высоты горы, на которой был Шенчжу, Гуйлинь казался маленьким городком, сравнимым с сонным царством. Падающие снежинки напоминали о том, что провинция не застыла во времени, а всё ещё вертится, будто на веретене.       — Мне доложили, что вы недавно выздоровели, госпожа. И это же было причиной, почему мы не встречались на постоялом дворе. — сказал голос со спины. Задумавшись, я не сразу услышала тяжёлые приближающиеся шаги, отчего вздрогнула и вместе с этим остро ощутила на себе влияние поздней зимы — я начала мёрзнуть.       Повернувшись, я увидела ближе обладателя огрубевшего тембра. Шен Цзифен сохранял позволительную дистанцию, стоя одновременно близко и далеко; через каждое слово или действие чувствовалась ощутимая субординация.       — Всё так. Сейчас я решила прогуляться.       Я молча побрела дальше. Не знаю, чем было вызвано желание оставить генерала в полном неведении о моём самочувствии или намерениях. Наверное, тем же, что двигало им узнать о том, где я была всё это время.       — Вечерняя прохлада освобождает от невзгод, таящихся на сердце... — начал генерал, по видимому, решив следовать за мной. Он шёл чуть позади, боковым зрением я могла увидеть его высокий силуэт, но не заостряла на этом своё внимание.       — Мне она помогает ни о чём не думать.       — Но сейчас же голова у вас чем-то забита. Нельзя просто не думать. Иначе мы, госпожа, были бы обычными телами без всякой ци.       Не пойму, в какое русло он клонит? Зовёт госпожой, хоть я и обычная повариха. Ни к чему оспаривать мои слова, но я и не пытаюсь переубедить его в обратном, так что просто иду дальше, сдерживая дрожь в плечах от холода. С генералом удаётся побыть мало, так что невзирая на погоду я выбираю замёрзнуть, но узнать его получше.       — Это глупо. Я просто расслабляюсь, вот и всё.       Остановившись и вглядываясь в ночные окни, краем глаза я не могу не уловить взгляд господина Шена. Делаю вид, что не замечаю, что слишком завлечена снежными просторами. Он тоже смотрит вдаль, быстро вздохнув и сложив руки на груди.       Молчание наполняет пространство, и кажется, что даже на постоялом дворе ни души. Я невольно думаю о том кошмаре, который мне приснился. Волки, нечто убегающее от моего взора, огромные клешни голых деревьев и острые корни... я, возможно, не должна придавать такое большое значение игре собственного воображения.       Такая тишина — не то, чего я добивалась в разговоре с Шен Цзифеном. Он тоже молчит, то ли подбирая слова, то ли наслаждаясь обоюдным молчанием. Я думаю о произошедшем, перебираю воспоминания, с особой старательностью те, что потревожили меня во время болезни. Они были закрыты в том ящике, который я не открывала с тех пор, как погибли родители. В последние дни я разворошила там всё, что только смогла отыскать.       — Говорите, что расслабляетесь, а сами замёрзли до костей. — его слова отдаются ворчанием. Повернувшись, я замечаю, как он крепче сжимает ладони на предплечьях, как его взгляд бегает от огонька к огоньку на просторе Гуйлинь, такого открытого, будто бы на ладонях. Шен Цзифен недоволен, но не настолько, чтобы читать нотации.       — Не страшно. — бросаю я тихо, отведя взгляд в пол. Подол моего ханьфу волочился лёгкой тканью по снежной кромке. Холод подступил к ушам, и я сама не заметила, как они, да и мои щёки, покраснели.       — Это глупо и безрассудно, госпожа, выходить в таком виде.       Мне было стыдно оттого, что сам генерал отчитывает меня. Его вина — не будь он здесь, я бы давно приготовила себе горячий чай дома, зарывшись в груду одеял. Удобно винить его, пока я не чувствую на себе вес его меховой накидки на моих плечах.       Для моей фигуры она слишком плечиста и размашиста, отчего она почти полностью закрывает меня. На смену неловкости пришло смущение: на такую щедрость, казалось, господин и сам не рассчитывал. Впрочем, вместо слов он лишь прочистил горло, оставаясь в одной военной форме.       — А вы?.. — спрашиваю я, подняв на него взгляд. Тёмные глаза старательно избегали взгляда с моими.       — В порядке.       — Вы замёрзнете. Мы можем пойти обратно...       — Хотите этого?       — Вовсе нет. И я также не хочу, чтобы мёрзли вы.       Тем не менее, я остаюсь на месте, бегло разглядывая генерала и по лицу пытаясь понять его эмоции. Он злится или негодует? Скорее, ничего из этого... его лицо едва ли может в верном направлении передать то, что он испытывает. А те шрамы, что ранее попадались мне на глаза, придают большей, наверное, ложной суровости.       — В такую погоду солдат не может замёрзнуть. Разве неприятно вам о том, что я подумал о вашем комфорте, Цзян Минчжу?       — Нет, но лишь потому, что я тоже думаю о вашем...       ...что естественно для данной ситуации.       Плотный мех действительно согревает, на секунду мне даже кажется, что он обдаёт огнём, отчего не шее проступают капельки пота. Шерсть животного неприятно покалывает.       — И как вам тут? Нравится здесь работать? — спрашивает он чуть тише, расставив руки на ограде. Широкий стан в сравнении с моей фигурой кажется более могущественным. Он — большой волк с острыми когтями и большими клыками, я — мышка, боящаяся издать писк и сжимающая в лапах собственный хвост.       — Здесь уютно, пусть и всегда в спешке.       — Полная противоположность моей работе. — слышу я, а затем усмешку, первую за всё наше знакомство. Вот и он, Шен Цзифен, улыбающийся темноте и боящийся её меньше, чем что угодно в мире. Таким он предстаёт мне сейчас, когда я позволяю себе ещё раз взглянуть на него в приглушённом свете.       Ещё спустя несколько минут обыденных разговоров мы приняли решение возвращаться. Отдав ему накидку и быстро поблагодарив, я ушла домой. Сами духи меня дёрнули кашлянуть сразу после того, как я попрощалась и пошла домой. Пусть я и сделала это как можно тише. Однако до моего уха донесся тихий шёпот, почти обезоруживающий его обладателя.       — Всё ещё больна. — это недовольное его ворчание, за которое он отругает и себя, и меня следом.       Главное, что я поблагодарила Шен Цзифена.