IV. Беспамятство белого журавля: тысячи зимних огней.

      Императорский трон... мне не везёт оказаться возле него впервые. Сидя у подлокотника, я не могу разобрать лица императрицы. Холодная маска, навешанная на сотни других, пусто глядит вперёд. А мне, сидящей ниже, не разглядеть настоящего лица, не срубить те самые лики, что одновременно пугают и завораживают.       — Совсем скоро, совсем близко, представь: распустится цветок гибискуса, один из множества, но первый на твоём пути. Алый, как кровь... дай мне руку.       Она шепчет так тихо, но голос императрицы слышится отовсюду. Он грубый, ни мужской и не женский. Противясь своему естественному страху, я тяну к ней свою бледную ладонь.       — Ты так исхудала, Минчжу... но этой рукой придётся искупить вину за тот глупый поступок, что ты сделала прежде.       Я не сразу вижу, но чувствую лезвие, быстро прошедшее вдоль ладони. Стоит только поморщиться, и тут же женщина пустым выражением глядит на меня: её маска вот-вот упадёт, обнажая ещё одно, ненастоящее лицо.       — Ты расторопна, так долго идёшь к тому, что естественно. Давай-ка наполним эту чашу...       В другой её руке блестит золотой кубок, полностью наполненный алой жидкостью. Он переливается на свету, словно драгоценность, вовсе не предназначенная для жертв в виде подаяний и искушений не только моей кровью. Но я не могу не поддаться...       Я сжимаю ладонь в кулак, держа её над чашей. Капли крови кажутся незначительными, и всё же выплёскиваются из сосуда, образуя тонкие струйки, с моего расстояния напоминающие целую реку.       — Эта оплошность... если немного переборщить, может случиться страшное, Минчжу. Потому ты и исхудала, что осознала цену своей провинности?       — Какая это оплошность? — мой голос хриплый и тихий, я едва ли слышу саму себя.       — Им выгодно, чтобы ты не знала до самого конца, если такое представляется возможным. Мне бы так хотелось сказать, но я не в силах.       Тем временем кровь течёт дальше, словно это глубокий порез на моей руке, а не едва ли заметная тёмная полоска поперёк ладони. Я сжимаю руку крепче, отчего по всей руке расползается ноющая пульсирующая боль. В горло подступает тошнота.       — Вот так... всё это — последствия. Ты сама сжимаешь ладонь, Минчжу.       Глубокий красный охватывает мой взгляд. Я не схожу со своего места, покоясь возле высокого трона, пока грааль не падает на каменный пол, обрушивая под собой кровавую лужу, уносящуюся далеко вперёд, за темноту, где мой глаз уже ничего не различает.       — Слёз твоих будет больше, чем этой крови.       Это не угроза, это предупреждение.       Шёпот императрицы нарушается звоном колоколов и чьего-то вскрика. Так оканчивается каждый сон, так закончился и этот. Мне останется ждать продолжения и разгадки этой путаницы.       А тем временем я открываю глаза, чему сразу оказываюсь недовольна: тонкая штора сильно просвечивает, из-за чего яркий луч резко бьёт по глазам. Я жмурюсь. Встала слишком рано, и несмотря на праздник сегодня, вокруг в соседних домах тишь да благодать.       Бабушка спит, чему я радуюсь и сонно улыбаюсь. Стоит приготовиться: сегодня постоялый двор зашумит новой волной, постояльцев будет всё больше и больше до тех самых пор, когда после Праздника фонарей не придётся вновь работать и уезжать в другие города.       Умывшись, расчесав свои длинные волосы и заколов их шпилькой в аккуратный (или не слишком) пучок, я отправилась на кухню. Быстрый завтрак в виде пресной мифэнь, уже полюбившаяся накидка — и вот я готова отправиться на работу.       Дорога по таящему снегу пробуждала лёгкую изморозь и гололёд. Я слишком спешила, но всё же сумела не упасть. Если только небольшая запинка не пошла в счёт моей первой, но явно не единственной за сегодня ошибки.       Раннее утро, и, как правило, полдень, не жалуют провинцию скорыми празднованиями. В домах готовятся красно-жёлтые фонари, кухни в пылу готовки выдают вкусную еду лишь в стенах. Всё затаилось в ожидании долгожданного праздника и каждый спешит проводить зиму, последние снега на теплеющей земле Гуйлинь.       — Минчжу! Да что такое... — ворчит себе под нос знакомый голос. Не сразу я узнаю в нём Баньшао и замедляю свой ход, оборачиваясь на уставшего юношу, по-видимому, хлопотавшего на постоялом дворе, — Глухомань какая. С третьего раза только услышала.       — Что случилось?       — Хуо заболел. Вот дурак, траванулся и только сегодня новость дошла.       Я непонимающе взглянула на приятеля. К чему тут я, отравление одного из музыкантов двора и его такая глупая спешка, которая написана на лице?       — Он на гучжэне сегодня на фестивале играть должен. А ты говорила когда-то, что умеешь. Подменишь его? По доброте душевной.       Сэйсуань ухмыльнулся, почти не давая времени на раздумья и спрашивая лишь риторически. Он из ума совсем выжил?       — Я сто лет не играла на нём. Весь навык растеряла. Ищешь того, кто будет позориться вместо Хуо на площади, как обезьянка?       Он тут же недовольно вздохнул. Теперь на его лице не было и не намёка на улыбку. Я уже принялась разворачиваться, как повар тут же потянул меня за плечо, поворачивая к себе лицом. Пришлось для убедительности своего недовольства сложить руки на груди, исподлобья взглянув на приятеля.       — Я тебя кормить бесплатно неделю буду.       — Нет.       — Ну что "нет"-то? Я замолвлю за тебя словечко госпоже. Устроишь себе трёхдневный отпуск.       — Нет.       Я ждала, ждала настойчиво, пока он сдастся. Пусть я и смогла бы сыграть на гучжэне, однако давно не играла, даже шёлковых струн не касалась.       — Ну пожалуйста.       Тем не менее, я сдалась. Привычка и обычай Баньшао доводить начатое до конца убивала и без того мои слабые препирательства.       Я кивнула, а повар, кажется, от счастья чуть не улетел. Он тут же ещё раз взял меня за плечи и обнял настолько крепко, что мне показалось: именно сейчас он сломает все мои рёбра разом.       — Ну не убивай. Где гучжэн лежит? — спросила я, пытаясь освободиться из мужской хватки, извиваясь, будто уж на сковороде. Баньшао уже через секунду отпустил меня сам.       — Все инструменты в комнате отдыха ждут своего часа. Спасибо-спасибо! Выручила, — проговорил он, теперь немного смущаясь. Лёгкий румянец на щеках и неловкая улыбка — вот его свидетельства стыда от переизбытка эмоций.       — Да всё уже, прошло. Только... с тебя ведь должок, да? — начала я, уже зная, что придумать. Теперь уже улыбалась я, — сегодня ты за меня на кухне. За нас двоих. А я буду практиковаться, пока до вечера есть несколько часов.       Всё же, под натиском убедительных уговоров он сдался. Дав мне лёгкий щелбан, традиционно закатив глаза и цокнув языком, он зашёл внутрь и свернул на шумную кухню. Я же прошла в комнату отдыха в поисках музыкального инструмента.       На благо, тут не было пыльно и неубрано. Всё лежало аккуратной горой: от пипы до флейт дицз. Глазами отыскав гучжэн, я тут же принялась его доставать. Стоило проверить, хорошо ли натянуты шёлковые струны и при надобности их настроить.       А ещё ноты...       В основном на фестивалях играли по несколько мелодий. Где-то на затворках сознания я всё ещё помнила их...       — Минчжу! Минчжу, где чжэн? — прокричала мать из другой комнаты, пока в своих руках я держала деревянный инструмент. Он всё ещё казался для меня тяжёлым, но что было тяжелее — учиться играть на нём почти без посторонней помощи.       Я не ответила; всё же, это был третий или четвёртый раз, когда я утаскивала его без разрешения. Матери надоело ругаться, и она лишь изредка, проходя мимо комнаты, ворчала о том, что я играю средненько для новичка. Ещё бы.       Пальцами струны было неудобно поддевать, а "ноготков", что облегчили бы игру, у меня не было. Приходилось то самоучкой, то советами бабушки Киао учиться во всё свободное время от тренировок с отцом и беседами с матерью.       — Дай сюда, Минчжу, — типичным для тётушки родительским проговорила она. Тогда Киао ещё не сразили болезни и седина, палёная густыми воспоминаниями и всем тем, что остаётся у старшего поколения после потери самого дорогого, — Ты напрягаешь запястье, оттого струна и звучит, будто железная.       Я молча наблюдала за её игрой. Так и передавалось: я научилась у бабушки, а бабушка научилась у своей сестры, которая училась у тётушки. Не сомневаюсь в том, какая длинная это история, а потому её навыки были не только оплотом чего-то давно известного, но и также по-житейски дельного.       — Да что же такое, ещё и ненастроенный... — проворчала она, открывая коробку на правой стороне гучжэна. Здесь таились множество серебряных клавиш в форме стержней, — Когда ты будешь настраивать сама, то должна будешь определить, правильно ли натянута струна. Если сильно или слабо, то регулируй рычажок, прикреплённый к нужному стержню...       — ... к нужному стержню, — проговаривала я про себя слова бабушки, с головой погрузившись в настройку инструмента. Стержни казались непослушными, ровно как и нити шёлка: я их то слишком перетягивала, то ослабляла, при этом не теряя страха что-то испортить к предстоящей игре и тренировке.       Наконец я подняла голову, выбираясь из маленького пузыря своих мыслей. Следовало поискать рядом бумаги с наборами нот. Для меня они казались непонятным набором символов во время раннего периода обучения; конечно, было страшно оказаться в отправной точке и начинать всё сначала. Однако не время волноваться, мне поручена работа и я хочу выполнить её с щепетильной точностью.       С общего зала доносился типичный шум. Усилился он троекратно из-за суматохи. Наступал полдень, потихоньку стали собираться и музыканты, фокусники и прочие господы, так стремительно повышающие настрой горожан своим талантами. На мгновение показалось, что я вот-вот всё испорчу и до вечера руки мои не вспомнят, как перебирать струны и играть относительно простые мелодии.       Послышался стук в дверь, а затем её лёгкий скрип. Тёмные волосы Баньшао, упавшие с плеч, показались ярким и самым очевидным его свидетельством появления на фоне яркого и солнечного вида из окна. Он хитро улыбнулся одними глазами, прежде чем полностью пройти внутрь.       — Я тут тебе чай принёс. Если голодна, то приготовлю что-то перекусить. — проговорил он, закрывая за собой дверь.       — В тебе заиграла совесть? Повесил на меня гучжэн, а сам небось гоняешь чаи с поварами, — проворчала я без злости, откладывая инструмент, чтобы принять из его слегка шершавых ладоней чашку.       — А соглашаться я, между прочим, не заставлял. Но опять на Баньшао повесят все грехи, как обычно...       Он изобразил обиду, недовольно сложив руки на груди и усевшись на мягких подушках. То было правдой: весь двор стоял на ушах, когда повару становилось скучно, пусть его бунтарский нрав и имел свойство тухнуть так же быстро, как и зажигаться.       — Ты бы лучше рассказал, как дела идут. Как госпожа там? Всех бегает да поучает? — спросила я, а затем поднесла чашку к губам, делая небольшой глоток. Чай обжёг горло и язык, но тут же смягчил их лёгким травяным, слегка сладковатым вкусом.       — Да ты бы видела! Уборщика у нас теперь нет, полы везде попеременно драим с несколькими из двора. Сегодня в суматохе не успели — так каждую пылинку видит. Будто придерется кто к этому слегка грязному полу.       — Слегка? Странно, что с вашей работой тараканы по кухне ещё не ползают, — подразнила я, отставив чашку. Заметив выражение лица Баньшао, я и вовсе не сдержала громкого смеха.       — Смейся-смейся. Ты на кухню вернёшься, тут-то все тараканы и сбегутся.       Теперь уже хмурилась я. Всё также наигранно, будто ребёнок. Не хватало ещё отвлечься на взаимные выходки, становящиеся основой нашего общения.       — От тебя я жду великолепной игры сегодня. Ни единой нотой чтобы не ошиблась, — проворчал себе под нос Баньшао, поправляя широкие рукава ханьфу. Уже нормально попрощавшись и пожелав удачи, он вышел из помещения.       К моим рукам прилёг инструмент вместе с чашкой чая, уже быстро остывающего. Одним залпом выпив содержимое, я принялась перебирать струны в соответствии с нотами на листах. Сначала почти ничего не получалось: гучжэн вовсе не спешил поддаваться моим касаниям, вскоре я обнаружила в себе абсолютно те же ошибки, что совершала в детстве. Напряжённое запястье, недостаточно быстро выгнутые в дугу пальцы...       Все старания воистину оправдываются через практику: уже через час-полтора руки сами вспомнили, как играть. До вечера было достаточно времени, чтобы хотя бы немного наверстать упущенное.       Пустая чашка оставалась стоять на подоконнике. От сидячего положения уже затекла поясница и колени, так что пришлось оставить гучжэн хотя бы на парочку минут.       Я подвигала шеей, повернув голову из стороны в сторону, а затем и покрутила плечами, слыша громкий хруст костей, при этом чувствуя совсем небольшую боль. После долгой практики подушки на полу так и манили, чтобы я положила туда голову. Однако эта идея пусть и была соблазнительна, но вовсе не вовремя.       Пройдя к окну, я принялась окидывать вход Шенчжу и его окрестности взглядом. Кое-где особенно высокие юноши всё ещё развешивали красные фонари. Пусть сейчас, при свете солнца лишь тёмно-красные пятна на пейзажах Гуйлинь не вызывали абсолютно никакого восторга, то ближе к вечеру, когда солнце склонится к горизонту, то они зажгутся, напоминая целую анфиладу светлячков.       Сощурив взгляд, я остановила его на уже знакомом мне юноше. Сэйсуань вдалеке помогал обустроить небольшую лавку, видимо, с лёгкими закусками. Повар раскладывал посуду и столовые приборы, вытирал пыль с дощатого стола и небольших стульев, расположенных вдоль него. Стоит сказать, что когда он молчит, то выглядит умнее и в разы лучше, чем когда дразнит меня. Обязательно ему это передам.       Сделав лёгкую передышку и разомнув затёкшие мышцы, я села обратно на место, кладя на колени чжэн. Лёгкие виды провинции наконец смогли расслабить мою голову и избавить её от лишних мыслей. Уже намного легче казались мне струны шёлка, а о ноющих подушечках пальцев я и вовсе смела позабыть, пока наконец не вышла на улицу, держа в руках гучжэн.       Всего за пару часов широкая дорога успела преобразиться. Время пролетело настолько незаметно, что луна заменила на небосводе яркую луну; от этого света меньше не стало — красно-жёлтые фонари послушно освещали всё вокруг глубоким оранжевым светом.       — Минчжу! Идём, поешь хотя бы, — проговорил быстро Баньшао, ловко выцепивший меня сзади. Он шёл сзади меня, торопливо и легонько подталкивая меня по плечам к своей своеобразной лавке.       — Да подождал бы хоть! Мне гучжэн теперь на стол твой взвалить? — спросила я не тем тоном. Скорее всего, слишком раздражённым и громким.       Он перестал меня касаться, лишь молча вздохнув и взяв из рук инструмент с поразительной лёгкостью. Чтобы его нести, мне требовалось обхватит его двумя руками, а он, как видно, и держа чжэн в одной не чувствовал его веса.       Зайдя за стойку, он бережно сложил чжэн на свой стол, теперь направляя всё внимание на меня, а я на него. Лёгкие морщинки на лбу и слегка вспотевшие и прилипшие к лицу тёмные маленькие прядки выдавали его усталость, так тщательно скрывающуюся под хитрой натурой.       — Ну я для кого тут юаньсяо леплю, скажи? Для той барышни, что в четырёх стенах вспоминает, как струны перебирать? — ворчливо проговорил он, не воспринимая отказов уже набирая мне щедрую порцию традиционного блюда. Шарики из клейкого риса разных цветов вмиг наполнили чашку, оттенками напоминая разноцветные фонари.       — Помнится мне, ты сам сказал, что Хуо сегодня болеет и его надо подменить. Ты и бубнишь ещё. У тебя это в крови — по пустякам ворчать?       — А ты подхватываешь, негодница. На, ешь. Приятного аппетита.       Он пододвинул мне чашу и вручил ложку. Зная Баньшао, блюдо будет вкуснее, чем я предполагаю, но вот нрав его, который хоть и в шутку язвил мне при каждой возможности, грозился отбить аппетит.       Поднеся рисовый шарик ко рту, я откусила совсем немного, чтобы распробовать начинку. Слегка клейкая смесь из бобов тут же отпечаталась на языке знакомым вкусом.       — Вкуснятина, — проговорила я, глотая рис, а затем откусывая ещё и ещё. До тех пор, пока порция не закончилась слишком быстро из-за лёгкого голода, с утра во рту обходилась без маковой росинки.       — Ещё бы. Голодной не оставлю, — тихо сказал Баньшао, уже без прежнего недовольства. Взяв тряпку, он принялся вновь начисто вытирать стол и ожидать прихода других посетителей: не только одну меня ему придётся сегодня кормить.       Взяв гучжэн обратно и наклонившись, я понимаю, как сильно объелась средней порцией и как голодна была на протяжении всего дня. Краем глаза я заметила, как повар провожает меня взглядом, прежде чем бросить короткое:       — Госпожа Вэй обещала тебе в комнату принести наряд. Глянь.       Быстро кивнув, я направилась обратно в пышно обставленное здание постоялого двора. Отворив двери и юркнув в помещение для слуг и поваров, я подошла поближе к кушетке в самом дальнем углу. Я с давнего времени не разбирала на нём вещи, так как почти тут не отдыхала: недочитанный сборник девичьих стихов, старая деревянная шпилька для волос и пустой мешочек, в котором ранее находились монеты, которые передала мне хозяйка. В глаза сразу же бросился предоставленный мне наряд.       Чёрно-красного цвета ханьфу с множествами шёлковых слоёв, белой тканью у самого подола и у плеч. Блестящими нитями был высечен витиеватый цветочный узор на лёгком белиле, а широкие и длинные рукава мерцали на свету фонарей при каждом маленьком движении, будто бы далёкие звёзды.       Рядом располагались украшения: серебром поблёскивала тонкая шпилька с белым цветком на конце, украшенным чёрными листьями, отливающими алым, тонкое ожерелье, так хорошо подходящее к наряду схожими цветами и мелкими лепестками вдоль цепочки.       О большем я и не просила: очередная щедрость госпожи сбивала с толку и в то же время не удивляла вовсе. Зная о моих проделках, о моей лишней работе, пусть и заменившую типичный труд на кухне, она бы вряд ли простила себе безразличие к моему сегодняшнему выступлению.       Подавив очередные приступы излишнего удивления, я принялась собираться. Начиная с белого, почти незаметного нательного белья, всё увеличивая количество прилежащей к телу ткани, пока наконец не оделась, встав напротив зеркала и с довольным видом покружившись. На мне ханьфу сидело прекрасно и казалось, стало выглядеть лучше, оказавшись там, где оно, судя по всему, должно быть.       К счастью, моим спасением от привычной заношенной обуви, как правило, спрятанной под длинные подолы, стали тёмно-красные лёгкие туфельки с острым носиком. Быстро переобувшись и соорудив за полминуты причёску, а затем закрепив шпилькой. Хотелось прибегнуть хотя бы к лёгкому макияжу, а потому я подошла к пыльной сумочке, так долго ждавшей своего часа на моей кушетке.       Старая рисовая пудра, румяна, на которые я так долго откладывала деньги — всё, что у меня было из того, что могло хотя бы на короткий вечер украсить лицо. Встав у зеркала, я поймала себя на том, что вижу уж слишком много недостатков: мешки под глазами, потрескавшиеся губы и блеклая кожа.       Нанеся яркие румяна и пуховкой распределив пудру, лицо хотя бы приобрело оживлённый вид. А далее, взяв инструмент, я поспешно вышла, пропуская несколько ступенек на лестнице. Боялась опоздать, прийти поздно.       К счастью, я нагнала оставшихся музыкантов, отправленных играть неподалёку от Шенчжу. Глаза в тёмной комнате уже успели отвыкнуть от света ярких фонарей, так что несколько секунд они жмурились, упуская из виду огоньки на тёмном небесном полотне.       Уже на подходе к площади стали видны основные элементы праздника: отправляющиеся в небо жёлто-оранжевые фонари, несколько пар танцоров, скрытые под пышно украшенные костюмы драконов и львов самых разных цветов, музыканты на барабанах и певцы помимо парадного вида радовали всех зрителей и аккомпанементом к уходящей зиме. Отдельным практически божественным явлением становились танцоры. Они баловали публику то быстрыми и отточенными движениями, то медленными, почти нежными прыжками и поворотами.       Красота, которую не передать словами, которую я вижу каждый год как будто в первый раз. Природа утихомиривает свои снега и метели, уступая место первым травинкам и отзываясь лишь лёгкой, почти незаметной прохладой для всех присутствующих.       Никто из музыкантов не торопится. Они, кажись, хотят ещё отдохнуть прежде чем наступит поздний вечер, наполненный танцами и музыкой. Отложив инструменты около сцены вслед на за ними, я отправляюсь вперёд по мощёной дороге дабы разглядеть ещё больше, чем увидела до этого.       Среди цветов и красок из привычного пейзажа совсем поздней зимы выделялась толпа горожан, собравшаяся возле импровизированной сцены. Едва ли что-то со своим ростом я могла разглядеть сквозь чужие головы. Решение пришло вмиг — пройти поближе и посмотреть на представление.       Спустя несколько быстрых извинений и пройденную толпу, я пробралась ближе, наконец замечая благородную танцовщицу. Словно дикий, неугомонный фитиль, разгорающийся до самого дна восковой свечи, девушка быстрыми и длинными шагами измеряла дощатую сцену. Ещё секунда, и она взмахнула руками: длинные рукава с длинными телесного цвета лоскутами аккуратно прошитой ткани взмывались в небо, выделяясь почти так же сильно, как летящие в чёрное полотно сверкающие фонари. Рядом играли лишь на парочке инструментов: барабанах, сяо и дицзе. Сколь бы ни были нежны или глухи эти инструменты по отдельности, вместе, в представленной мелодии, они действовали созвучно с шагами танцовщицы, резкими её выпадами в стороны и грациозными, по-своему острыми движениями рук и ног.       И я могу понять, почему среди всех танцующих разглядели именно её.       Дорого обшитый наряд лишь преображал бледную кожу молодой женщины. Увесистое и богато украшенное камнями ожерелье на шеи девушки, казалось, вовсе не мешало ей вертеть головой и изгибаться в шее. Бледно-золотой топ, обшитый красными и оранжевыми нитками контрастировал с длинной и яркой юбкой и в то же время каким-то образом её дополнял. Безумный хаос в наряде и резких движениях образовывал единую и неожиданную симфонию в глазах всех прохожих. Сказать, что представленный танец является однозначным своеволием её исполнительницы — ничего не сказать.       Не успела и одуматься, как танец уже завершился. Лёгкой позой, хитрой улыбкой, огненным блеском янтарных глаз танцовщицы и её молчаливым поклоном.       Я следила за ней глазами, пока она не пересекла лестницу и не ушла за кулисы. Гости всё гадали о главной королеве сегодняшнего вечера, обсуждали её и едва ли не с такими же, как у нее, горящими от огней и неведомого азарта рассказывали о ней тем, кто не застал представление воочию.       А пока я погружалась всё глубже в мысли, то заметила, как её окружили уже другие люди. Некоторые постояльцы двора, которые попались мне на глаза, даже сама Вэй Цзыин с некоторым уважением, пусть и слегка снисходительным, проводила танцовщицу внутрь, настойчивым и не терпящим даже самых вежливых возражений касанием к пояснице.       Глубоко вздохнув и проводив госпожу взглядом, я направилась поближе к другой сцене. Звёзды становились всё ярче, а фонарей пока что было не так много, чтобы понять, что сейчас — самая активная фаза праздника. Пора было привлечь внимание всего поселения Гуйлинь к ещё одним выдающимся талантам.       Оставалось совсем немного: быстрым шагом я настигла нужного места, садясь с края и кладя деревянный инструмент на свои колени. Было немного неловко так и не познакомиться со своими коллегами на сегодняшний вечер. Те не испытывали никакой неловкости, весь год играя для гостей, а вот по моим ладоням прошёлся лёгкий холодок нервозности.       Ну ничего, поражение — мать успеха. Не испортив дела, мастером не станешь.       А уже через пару минут игра текла рекой. Били в барабаны мужчины, на пипе в быстром темпе играла длинноволосая дама средних лет, а я, перебирая и пощипывая струны гучжэна, бросала редкие взгляды на публику. Редко кто останавливался в самом начале, но чем больше подходило людей, тем больше я ловила себя на боязни ошибиться и не попасть в нужные ноты. Подвести остальных.       Но самая главная сложность — отключить голову. Освободить лишние мысли, вытянуть их так, будто бы тонкую ткань со станка или ветер из тяжёлой скалы.       Спустя некоторые потуги это выходит сделать. Взгляд сконцентрирован на гучжэне, пока вокруг медленно толпятся зрители. Их взгляд блуждает по мне, по другим музыкантам и мелькающим в боковом их зрении фонарям, взмывающимся в облака. Струны сами поддаются моим касаниям, либо же я настолько не замечаю того, с какой принудительно лёгкой хваткой поддеваю их подушечками пальцев. В такт мною изученной мелодии звучат инструменты, перешёптывания вблизи и возгласы вдалеке создают ту атмосферу, которая наконец помогает унять дрожь и унестись вдаль от мыслей.       В руках чувствуется привычное тепло вновь, лишь сердце в унисон бьётся широкому ритму игры. Удачно, что первая репетиция выдаётся такой мирной и спокойной: когда-то я уже играла её, когда-то её и учила, а теперь, спустя несколько лет, когда появился такой шанс наконец вспомнить былое, я ухватилась за него мертвой хваткой.Что-то непонятное, призрачное и прохладно прижимающееся к спине, помогает лучше сконцентрироваться на работе рук.       — Как изумительно, госпожа! — рукоплещет рядом девушка незнакомым, слегка писклявым и высоким голосом. На мгновение подняв взгляд на её лицо, я вижу за тонким лоскутом ткани знакомое лицо. Это та танцовщица, что ранее приковала мой взгляд.       Я ничего не отвечаю, сосредоточившись на игре, однако отвечаю лёгкой улыбкой и наклоном головы. Всё продолжаю взглядом ласкать чжэн, так мирно лежащий на моих коленях и на сегодняшний вечер являющийся спонсором прекрасной мелодии.       Танцовщица рядом лишь радостно наблюдает за игрой, решаясь более не отвлекать. Она, как и множество горожан, почти приковались к сцене: мелодия, что играем мы, почти такая же пылкая, как и танец той незнакомки. Она лишь более расторопна, нежна, но оттого и удивляет своей кульминацией — чётко отточенными ударами барабанов и резким звучанием струн чжэна.       Неловкий страх ошибиться опять фоном звучит наперекор мелодии, но я его не слушаю. Самое главное — сохранить лицо; показать всем видом, что всё в порядке, даже если какая-то струна хаотично пропустит другую и заставит её подкоситься на секунду.       Благо, чем пуще нарастает эта боязнь, тем быстрее заканчивается мелодия. Всего каких-то несколько минут, но масштаб этого времени в голове разросся максимально.       — Чудесно-чудесно! Красиво и достойно, — радуется девушка. Слышатся одобрительные возгласы и других зрителей, но лучше всего я улавливаю именно её голос.       — Сердечно вас благодарю. Ваш танец тоже мне запомнился. Было так красиво, словно светлячок во тьме.       Юная дама расплылась в благодарной улыбке, оказывая мне поклон. Что неловко. Судя по её богатому наряду, румяными щекам и красивому рисунку хуа-дянь, она была явно не из низшего и среднего класса.       — Вы поселились в Шенчжу, госпожа? — спрашиваю я, вспоминая картину у постоялого двора.       — Всё так! — восклицает девушка с гордой улыбкой, — Я приехала из Чэнду. Странствую и познаю. Я кивнула, слегка поражённая коротким рассказом. Танцовщица кажется такой яркой, молодой и жизнерадостной, что не сразу угадаешь, что она вышла из родового гнезда певчей птицей. Кто бы отпустил такую юную госпожу в такую даль?       — Я Цинь Чэнгчуэ́. Рада с тобой познакомиться, госпожа...?       — Цзян Минчжу. И я тоже рада.       Её имя. Оранжевый зяблик. Мило, и в то же время очень ей подходит.       — Мне ещё выступать... увидимся на гавани, госпожа! — сказала она, юркнув в плотную толпу людей и помахав рукой. Я сделала то же самое, не уверенная, что она увидела мою улыбку и раскрытую ладонь.       Та была права: чуть позже на гавани всегда собирались местные жители, дабы пустить в небо фонарь. Часто с написанными на нём загадками или пожеланиями добра и счастья своим родным. Я была не исключением и вскоре пошла бы туда тоже.       — Большое спасибо!       Фонарь в моих руках кажется блеклым и тонким: он готов развалиться невзирая на пусть и небольшой, но крепкий деревянный каркас. Формы он был совсем непримечательной, я отделалась лёгкой монетой и недолгим торгом за цену, чтобы приобрести даже самый непримечательный огонёк на небе.       Около гавани уже толпились люди. Больше всего — у кромки воды и самого берега: отражение жёлтых огней на воде больше всего манило жителей. Я не спешила с проходом туда, но зашла на достаточно тёмный участок берега, где было минимум жителей и огней.       — Вовсю празднуешь?       Обернувшись, я застаю за собой генерала. Встреча с ним, кажется, затянулась. Последняя из них уже казалась предостаточно давней, но в силу суматохи перед праздником это было немудрено.       Отвесив ему поклон, я опустила взгляд на предмет в его руках. Фонарь, совершенно такой же, бамбуковыми гранями удерживался в его грубой хватке мозолистых, слегка смуглых пальцев.       — А Вы, господин Шен? Решили передохнуть от привычных дел стража?       — Главное, чтобы не передохнуть, — хмыкнул он, без особо ярких эмоций смотря на красочное представление у воды. Благо, сейчас не было ветрено, а рядом не было существенных построек, так что вероятность пожаров можно было бы исключить.       Цзифен даже не переоделся. Всё также временем и ударами лезвий форма с широкими плечами тёмно-красного цвета. Он нахмурил тёмные и густые брови, что придало ему ещё более сурового вида и без участия приглушённого оранжевого света от фонарей, что играли тенями на его смуглом лице.       А вот я с игры слов тихо улыбнулась, подавляя смешок. Нарочитое недовольство и усталость от целого дня на посту сейчас казались шуточными, в свете ночных огней, шума и праздных танцев вокруг нас.       — Запустите со мной фонарь, генерал? — предложила я, подняв взгляд, — Рядом из близких никого, а за день я вижу вас впервые.       Он коротко кивнул. Складка между бровей слегка разгладилась, а его взгляд блуждал по тонкому фонарю.       — Пройдём в другое место. Тут громко. Шум за весь день в ушах стоит, — проговорил господин, а затем прочистил горло. Я сдержанно кивнула, идя за ним.       Сквозь примерно минуту блужданий мы оказались возле неброского храма. Мрамор казался тёмным, пыльным, дымчатым; каким угодно в темноте ночи, но только не вычищенным и ухоженным.       — Вот мы и здесь. Возле воды и без людей, — проговорил он, присев на песок и опустив ноги вперёд, покручивая перед собой фонарь с каким-то более скептичным видом.       Я присела рядом, но тут же возник вопрос.       — А как мы...       — Огниво и кремень, Минчжу.       Немного опешила; не успела сказать и слова, генерал уже достал из кармана складной нож и взял с земли средних размеров камень, а также кусочек опавшей сухой древесины с земли под старым деревом совсем рядом.       — Что-то писать будешь? — спросил он, а я тем временем раздумывала. Шен возился с фонарём и его зажиганием одновременно, что едва ли казалось удобным, не то что бы комфортным. Я подхватила его фонарь за каркас, садясь поближе и удерживая его сверху.       — Не знаю. Я... плохо умею.       Спустя недолгую минуту он зажёг маленькую горелку под тонкой тканью. Я продолжала удерживать фонарь, дабы воздух под ним стал немного легче.       — А вы? Желание писать не будете? — спросила я, озадаченным взглядом окинув его суровое выражение лица.       — Моё уже исполнилось, — тихо сказал он, повернув голову в сторону. Он сжал в руках нож и камень, а затем потушил горящую в руках древесину.       Всё же, наверняка мой взгляд его смутил. Он опустил глаза на песок под ногами, но я решила более не давить на его старые раны и не сыпать соль на окроплённое кровью сердце бывалого воина.       Всполохи света от остальных фонарей вдалеке кажутся чужими. Здесь, возле старого храма, в отдалении от людей ещё чувствуются запахи благовоний и ароматы цветов. Однако здесь, словно в вакууме, тишина. Тишина невысказанных желаний, некоторых исполнения из которых мы оба так и не дождёмся.       — Даже если так, — продолжил он неспешно, глядя на мои ладони, удерживающие фонарь, — желания редко имеют свойство сбываться без нужных усилий. А для того, чтобы оно успело угаснуть и возродиться вновь, я уже сделал всё, что мог.       Он привстаёт, теперь будучи почти на моём уровне, а затем медленно кладёт потёртые ладони на мои, на долю секунды замирая.       — Давайте вместе запустим, госпожа.       Почти одновременно мы отпустили фонарь в небо. Медленно и неспеша он присоединился уже к тем, что прежде летали по ночному простору.       — Теперь, когда мой летит, давайте напишу что-то на твоём.       — Хм... как Вам такое: "и пусть тот, кто ищет, всегда найдёт"?       Он на мгновение замер, но потянулся в нагрудной карман за небольшим угольком и моим фонарём. Нахмуренные глаза, вечное состояние напряжения в каждом его движении — всё это меня смущало, а внутренне даже иногда заставляло негодовать. Оттого ли он всегда так недоволен, потому что я рядом.       — Почему именно эта фраза? — тихо промямлил он себе под нос, выводя чёрным цветом на тонкой ткани нужные иероглифы, пока я следила за его резким, немного неаккуратным почерком.       — Не знаю. Первое, что в голову пришло, но довольно красивая. Что-то не так? Вы... так нахмурились.       Он промолчал, но лишь на какие-то несколько секунд. Что-то вроде узнавания в слегка расширенных удивлением глазами промелькнуло во взгляде, а тёплая и в то же время огранённая одними уголками губ улыбка обрамила его обычно суровое лицо.       — Хорошие слова.       Генерал вновь поджёг горелку, пока я удерживала фонарь за каркас. Я решила более е растягивать эту тему и уж тем более не тянуть из господина слова. Мы снова отпустили маленький огонёк в небо, а проследив взгляд Цзифена, мне показалось, что он смотрит больше не на сам фонарь, чем на огонь, тянущий его к небу.       Простой залп нарушил благосклонную тишину, впервые появившуюся за день у каждого из нас. Вдалеке вновь что-то громыхнуло, а я дёрнулась от резкого звука. На лице же генерала вновь проступило выражение немного таинственной и больше суровой непробиваемости, никакого испуга от ещё одних огней на чёрном полотне с жемчужной россыпью звёзд.       Фейерверки одни вслед за другими взорвались, разрушая былую тишину и тусклое небо в клочья. Сначала красный, взорвавшийся всполохами мелких искр, что тут же канули вниз и исчезло до того, как долетели до земли, затем золотой, уже более плотным всплеском падающих вниз искр, что больше походил на яркий водопад.       Как и я, генерал застыл, глядя на небо. Сотни огней — сотни желаний, которым предстоит сбыться в будущем или даже настоящем.       Другие фейерверки разлетались мелкими звёздочками, а шумовые небольшие ракеты создавали дополнительного треска, будто тысячи костров, скреплённых воедино.       — Ваш наряд похож на те огни в небе. Тонкая работа.       Я вновь себя оглядела, на несколько секунд забывшись о своём внешнем виде. То самое чёрно-красное ханьфу от хозяйки, с белыми деталями и отделкой. Лёгкая тёмная парча развевалась на ночном ветру, а от прохладной погоды мои слегка оголённые плечи поёжились.       — Неужто разбираетесь в вышивке, господин?       — Знал того, кто делал такие изделия раньше. Ей очень шли свои собственные наряды.       — "Шли"?       — Она... их больше не носит. Поменяла стиль.       Привычной хваткой он сжал меч в ножнах, глубоко вздыхая. Вспышки фейерверков отражались в его позолоченных узорах, специально предназначенных для празднований. Весь его внешний вид, казалось бы, сжимал человека изнутри: кираса с различимым изображением дракона сдавливала мощную грудь, наплечники с тиснением в виде облаков заставляли выглядеть человека более внушительно, чем он есть.       Я взглянула на фонарь ещё раз: необъяснимое чувство дежавю схватило солнечное сплетение и не желало отпускать, но глубоким вздохом я быстро отогнала эту тяжесть.       — Хорошие слова... те, кто ищут, иногда находят слишком поздно, госпожа Цзян.