I.

— Хён, — Чонин нетерпеливо машет раскрытым на развороте скетчбуком, пытаясь привлечь внимание брата; не то, чтобы сегодня он увидел что-то стоящее, но утренняя демонстрация вошла в привычку и он даже подумать не может о том, чтобы нарушить утренний ритуал. То, с каким смаком Сынмин поглощает завтрак, напрочь игнорируя любые попытки достучаться до него, заставляет пойти на крайние меры. Чонин не любит, когда приходится ждать. Не любит держать в руках книги, пусть даже к этой никто кроме него не прикасался. Ему хочется поскорее отложить скетчбук в сторону, взять в руки столовые приборы и позавтракать. Выпить кофе. Взбодриться. Стянуть мешковатую футболку, надеть привычную толстовку, натянуть лямки рюкзака на плечи, капюшон — на глаза, а руки сунуть в карманы. Желательно провернуть всё это до того, как минутная стрелка переползёт через девятку, поэтому к нечленораздельным звукам добавляется требовательное: — Да посмотри уже! У меня так руки скоро отсохнут. — Так положи на стол и позавтракай как следует, — Сынмин равнодушно поводит плечом, но взгляд всё же поднимает, без особого интереса всматриваясь в набросок. Понятно, что ничего важного в нарисованных зверях нет; будь это что-то действительно важное, Чонин бы разбудил его посреди ночи или рассказал бы всё в подробностях ещё до завтрака, вместо того, чтобы пичкать анималистикой вприкуску к кофе. Вздохнув, он всё же спрашивает, — И что это? — Понятия не имею. Зверей, как на наброске, существовать в принципе не должно; лично Чонин таких впервые видит. Части тела по отдельности могут принадлежать кому-то реальному, но всё вместе выглядит как странный мутант с полосатыми ногами зебры, шоколадно-коричневым телом лошади и длинным, как у муравьеда, языком. Смех, да и только. Чонин пытается пошутить, но шутка выходит неловкой, а улыбка — виноватой. — Явно не то, что я ожидал увидеть в зеркале. Сынмин приподнимает бровь, вместо ответа залпом допивая остывший кофе. Сны Чонина напоминают русскую рулетку (на одно стоящее сновидение приходится пять-шесть обыденных, пустых и незначительных), и всё же каждый из них скрупулёзно записывается и анализируется… когда Чонин не представляет себя мифической полулошадью-полузеброй. Видения, когда он бодрствует, с другой стороны… Сложив посуду в мойку, Сынмин поправляет галстук и спешно накидывает на плечи пиджак; его клиенты вряд ли пожалуются на долгое ожидание, а вот те, кто ведёт их дела, могут и взбрыкнуть; опаздывать нецелесообразно. Невыгодно. В кармане пиджака перекатывается подушечка жвачки; Сынмин зажимает её в кулаке, прежде чем ткнуть им под нос жующего Чонина. Тот моментально скисает. — Только не это. Из всех утренних ритуалов этот он ненавидит всей душой. Чонин снова ничего не увидит, а Сынмин снова разочаруется. Он, конечно, об этом не скажет; молча пожмёт плечами, стряхнёт с пальто невидимые пылинки, суховато попрощается и отправится на работу. Одни минусы, куда ни кинь. И всё же он настаивает. Чонин дотрагивается до костяшек и отводит взгляд, когда ничего так и не происходит. Паршиво. Как, впрочем, и всегда. Входная дверь мягко захлопывается за Сынмином. Чонин выдыхает сквозь зубы и с кислым выражением лица собирается в школу. Толку в способностях, если они бесполезны для его собственного брата. Выходя из квартиры, Чонин кидает хмурый взгляд в зеркало; на доли секунды ему видится морда того странного зверя вместо собственной головы, но к этому он давно привык. Он же художник. А у художников, говорят, весьма живое воображение. Пожалуй, слишком живое. Чонин охотно поглощает знания в любом виде и количестве — поэтому он ходит в школу. Чонин ненавидит систему образования — поэтому неизменно в школу опаздывает. Давно привыкшие учителя временно слепнут и глохнут, пока он с грохотом (что типично) вваливается в класс и пытается с минимальными потерями проскользнуть на своё место, сметая по пути всё, что не приколочено. Возможно, вынь он руки из карманов, сохранять равновесие получалось бы куда лучше, но Чонин панически боится прикоснуться хотя бы к чему-то помимо собственных учебников, собственных письменных принадлежностей и собственного рабочего места, поэтому приходится балансировать без рук. В конце концов, несмотря на все сложности и препятствия, он добирается до своего места и с облегчением падает на родной стул, а к учителю чудесным образом возвращается слух, зрение и способность наводить дисциплину в классе. На своём месте Чонин немного расслабляется; достаёт руки из карманов, а учебник и пенал — из рюкзака. Пытается включиться в урок. Какое-то время ему это даже удаётся, пока в раскрытую ладонь не падает брелок с лисичкой-фенеком. — У тебя с рюкзака упало, — участливым шёпотом произносит сосед слева, новенький, судя по незнакомому лицу и тому факту, что ещё вчера парта слева пустовала. Тонкие пальцы на мгновение задевают запястье Чонина, и он мгновенно подбирается, готовясь к очередной волне видений; эмоции подростков слишком сильные, воспоминания слишком яркие и отчётливые. Остаток дня придётся отлёживаться в медпункте, тоскливо думает он, жмурясь в ожидании очередного флэшбека о любви всей жизни, проблемах с родителями или ещё о чём-то, с чем он не сможет поделать ничего, кроме как наблюдать со стороны. И… ничего. Пустота. Nada. — Не драматизируйте, — доносится до слуха резкий окрик учителя. Его голос кажется резким, неприятным, по ощущениям похожим на скрип мела по доске, — это всего лишь логарифм. Он возвращается к теме, а Чонин вдруг отчётливо понимает, как ему, на самом деле, не нравится, когда к нему привлекают внимание. И подача материала, в общем-то, такая себе, и голос противный, монотонный, как гудок поезда; всё вместе это начинает его раздражать. Под конец урока — полноценно злить. Поглощённый внезапно пробудившейся неприязнью к предмету и тому, кто его ведёт, он забывает поблагодарить новенького, но тот не кажется оскорблённым; скорее, заинтересованным. — Я тут поспрашивал; ты, наверное, Чонин? — заговаривает новенький на перемене, — Я Феликс. С доброжелательной улыбкой он протягивает раскрытую ладонь. Чонин колеблется, но всё же сжимает её в пальцах; опасливо, настраиваясь на худшее. К концу дня его голова болит от раздражения и злости; он срывается на знакомых ребят из параллели, которые, в общем-то, ничего плохого не сделали, на уроках его голос сочится сарказмом и пассивной агрессией, и, что самое хреновое во всём этом, кричит на Сынмина, который всего лишь хотел отвезти его домой после школы и ждал у ворот. Ближе к вечеру гнев проходит; Чонин списывает всё на отвратительный день и магнитные бури, но от чувства вины избавиться так просто не получается. Выдавить из себя униженное, едва слышное “Прости” получается ещё хуже. Сынмин, впрочем, примирительно кивает, прежде чем вернуться к своим отчётам о вскрытиях, вчитываться в которые за едой может только он. — Что-то интересное? — слова отдаются болью в висках; Чонин не верит в карму, но что это как не расплата за всё сказанное и сделанное им сегодня? Насыщенный день просто не может не пройти без последствий. Судя по тому, как морщится и трёт переносицу хён, тяжёло сегодня было не только Чонину. — Возможно, — он перелистывает исписанную неразборчивым почерком страницу, но, сдавшись в неравной борьбе, откладывает папку в сторону, — Пока рано говорить. Раз Сынмин говорит рано — значит, рано. Будь это что-то важное, он бы обязательно сообщил. Сынмина, конечно, побаиваются (как и всех, чья работа сосредоточена на вскрытии мертвецов… зря Чонин вспомнил об этой детали за ужином), но лгать он не стал бы. От широкого зевка закладывает уши и, как ни удивительно, это действие тоже отдаётся в и без того пульсирующие тупой болью виски; к несчастью для него, Сынмин замечает-таки. — А вот спать — в самый раз. Ради приличия Чонин ворчит минут пятнадцать и отправляется к себе в комнату, оставляя Сынмина наедине с бесконечными бумажками, немытой посудой и бессонницей; специфика новых дел и непомерного желания докопаться до сути. Зная братца, тот просидит над своими документами всю ночь, к утру кофейник будет полностью опустошён, а сам он примерно в том же состоянии отправится на работу, не дождавшись завтрака. Хорошая новость — ближайшие пару недель от Чонина не будут требовать напрячь зрение в третьем глазу тренировки ради. Но есть и плохая. Не нужно обладать сверхъестественными способностями, чтобы понять, в каком состоянии будет хён по окончании расследования. Самое паршивое: Чонина даже на один короткий осуждающий взгляд не хватит. Они оба знают, зачем он это делает; две причины каждый день смотрят на них с семейного фото, последнего, перед тем, как их… Сынмин каждый раз, едва речь заходит о родителях, еле заметно нервничает, уклончиво называя случившееся подчёркнуто-нейтральным “не стало”, но это тот случай, когда дела говорят куда громче слов. Ради семьи можно пойти на многие жертвы, и здоровый сон — самая незначительная из них.