II.

Больная голова или яркие сновидения тому виной — доподлинно неизвестно, но сны у Чонина этой ночью выдались особенно паршивыми и это факт. Яркие до безобразия, они отпечатались на подкорке так чётко, что всё утро он зарисовывает ночные видения, напрочь забыв о том, что будние дни подразумевают присутствие в школе. Хотя видениями их даже с натяжкой не назовёшь. Скорее, кошмарами. Чонин рисует какую-то древнюю битву, больше похожую на массовую бойню, рисует залитые кровью, перекошенные от крика лица, рисует мертвецов, жутким ковром укрывающих поле боя, рисует грязь, рисует чей-то бешеный взгляд и обнажённые в зверином оскале зубы. Рисует безумствующих победителей. Рисует, как одному из выживших перерезают горло; кровь заливает раскалённый камень, шипит и продолжает литься пульсирующим алым потоком, мгновенно закипая. Их бог щедр на победы, но и взамен требует такой же щедрости. Чонин рисует человеческое тело, заканчивающееся головой сокола; макушку венчает массивная корона, которая выглядела бы смешно, не будь её обладатель настолько кровожадным. В его руке Чонин рисует копьё; острие направлено в толпу празднующих победу воинов. Сегодня их бог милостив. Но они не должны забывать, что завтра всё может измениться. — Ого, — на его плечо опускается чья-то рука. Тонкая ладонь на удивление тяжела, но Феликс нажимает ещё сильнее, наклоняясь к рисунку, чтобы разглядеть все детали на небольших, неаккуратных кадрах; его дыхание обжигает ухо Чонина, — Неплохо. Сечёшь в древнеегипетской мифологии? У Чонина уходит пять минут на то, чтобы осознать, когда он успел собраться и прийти в школу; за годы учёбы выработался рефлекс, не иначе. Ещё две минуты — на усвоение сказанного Феликсом и осознание того, что он находится слишком близко. — Древне-какой чего-логии? Я не секу даже в том, как здесь оказался, — голос звучит шутливо, легко, но скетчбук закрывается с резким, громким хлопком, а в брошенном на Феликса взгляде нет ни следа смешинки. Того это, впрочем, не смущает; в том, как он отшатывается от раздражённого Чонина и поднимает руки вверх, театрального испуга в разы больше, чем настоящего. — Древнеегипетской, — падая на свой стул, терпеливо повторяет Феликс и с любопытством кивает на скетчбук, — Ну, знаешь, тот парень с птичьей головой. Чонин смотрит на расслабленную позу, на полный искреннего любопытства взгляд и незаметно для себя начинает злиться. Снова. — С птичьей, с бычьей, с жирафьей, — бурчит Чонин себе под нос, с трудом запихивая скетчбук в рюкзак; насмешливый взгляд новенького, судя по ощущениям, скоро прожжёт в нём дыру, но когда он поднимает на Феликса взгляд, тот смотрит не на него, а в окно. Это злит ещё сильнее, — Какая разница? — Кому как. Тебе, может, и никакой, — не глядя на собеседника, лениво отвечает Феликс. Ребят в классе становится всё больше; значит, перемена подходит к концу. Чонин по привычке прячет ладони в растянутые рукава толстовки, но и это привычное действие бесит его неимоверно. Феликс наблюдает за ним с усмешкой, краем глаза, подмечая сжатые челюсти, взгляд исподлобья и бьющуюся на виске жилку, — Не бери в голову. Чонин думает о словах Феликса весь оставшийся день. Ещё он думает, как бы хотел стереть эту всезнающую ухмылочку с его лица; предпочтительно, кулаком. Эти две мысли вращаются в его голове так долго, что в конце концов обзаводятся собственными орбитами, а избавиться от них получается лишь в конце дня. — Я пропустил что-то важное? — Чонин, хмурясь, наблюдает за тем, как спешат покинуть школу остальные. Сам он всегда уходит самым последним: так меньше риска невзначай дотронуться до кого-то. — Половину урока учитель Со распинался про какой-то боливийский солончак... без разницы. А остаток времени он, кажется, очень сильно жаловался на качество нынешних учебников. Крайне важная информация, я даже законспектировал, — Феликс неспешно закидывает сумку себе на плечо; пальцы свободной руки словно невзначай задевают волосы Чонина. Чонин не просто злится. Чонин в бешенстве. И Феликс прекрасно это понимает. — Бывай, — он даже не прячет торжествующей улыбки. Спокойно направляется к выходу, взмахивая свободной рукой на прощание, — Только не переусердствуй. Карандаш в пальцах Чонина ломается пополам, едва за новеньким закрывается дверь. К тому моменту, как он, злой, всё ещё растерянный и невероятно голодный переступает порог дома, ботинки Сынмина уже аккуратно стоят в прихожей; значит, и сам хён уже вернулся. В отличие от брата, Чонин, особенно в своём нынешнем состоянии, о порядке заботится в последнюю очередь. Правый кроссовок остаётся у двери, левый — заваливается набок где-то в углу, входная дверь хлопает сильнее обычного, рюкзак, тяжело приземлившись на стул, едва не падает на пол, а сам Чонин, стянув толстовку, хватает со стола всё, чем можно перекусить без необходимости готовить или разогревать. — Ты рано, — Чонин с раздражением смотрит на кипы папок. Бумаги повсюду: неровными грудами высятся на кофейном столике, закрывают участки пола, валяются на диване. Он ненавидит, когда Сынмин берёт работу на дом; ненавидит ещё сильнее, когда хён зарабатывается настолько, что цветом лица начинает напоминать свои обожаемые бумаги. Ненавидит себя за то, что видит эту картину настолько часто, что начинает к ней привыкать. Двигать разложенные папки он не решается, поэтому присаживается на подлокотник дивана, беспокойно наблюдая за Сынмином, — Выглядишь… не очень. Что-то в хёне напрягает Чонина. Что-то явно не так. В искусственном освещении он кажется не просто бледным — зелёным; такое происходит нечасто, и уж точно не спустя каких-то два дня после начала нового расследования. Папок слишком много для нового дела. И что-то ещё. Присмотревшись, Чонин понимает: руки. Его руки дрожат, и довольно сильно. Такого не было никогда, кроме, разве что- — Хён, — сначала он зовёт Сынмина осторожно, негромко, но когда тот не реагирует, повторяет громче и настойчивее. Не выдержав, с силой хлопает по плечу. Ответная реакция заставляет Чонина отскочить на пару метров; дело не в том, что он явно растревожил брата, а в том, что авторучка в руке Сынмина направлена туда, где секунду назад был глаз Чонина. Какое-то время они оба смотрят на ручку; Сынмин — с недоумением, Чонин — с неверием и опаской. Он же никогда не причинит ему вреда. Никогда не даст в обиду. Никогда не подставит под удар. Он же старший брат, ему можно довериться. Правда? — Прости, — проходят долгие несколько секунд, прежде, чем Сынмин понимает, что только что произошло — ну или чуть не произошло. Впрочем, извинение портит сквозящий в его голосе упрёк, — Ты меня напугал, вот я и… — Хён, — с трудом, но Чонин берёт себя в руки и обращается к брату подчёркнуто-спокойно, хотя с желанием заорать “Что с тобой не так?!” бороться весьма сложно, — Поговори со мной. Несмотря на тёплые отношения, с этим у них проблема; Сынмин скуп на слова. Тем более, на разговоры по душам. Сынмин может выслушать, дать совет, поддержать, но когда речь заходит о нём, Чонин натыкается на невидимую стену из молчания и мягких, совсем немного равнодушных, взглядов. Проходит минута, прежде чем натянутая улыбка Сынмина начинает отдавать горечью. Какое-то время он смотрит на Чонина со смесью жалости и сомнения, но в итоге медленно кивает, явно что-то для себя решив. — Поговорить? Хорошо. Если коротко — мы в тупике. — Прошёл один день, ты не можешь знать навер- — Мы в тупике. Чонин присматривается к разбросанным вокруг Сынмина папкам; все они выглядят новыми, но на большинстве красуются даты одиннадцатилетней давности, а на одной отпечатаны имена, которые они с хёном не забудут, даже если очень сильно захотят. — Это он, — Сынмину не нужно читать мыслей, чтобы понять невысказанный вопрос; с момента смерти родителей они оба задаются им каждый раз, когда попадается дело об убийстве. — Ты уверен? Сынмин молча кивает. — Почерк абсолютно идентичный. Никаких зацепок. И интервалы, — найдя самое старое дело, он кладёт его рядом с отчётом, в котором копался вчера за ужином, и показывает на даты, — совпадают точь-в-точь. — Я могу помочь? — Чонин мотает головой, меняя интонацию на утвердительную, — Нет, не так. Я могу помочь. От сожаления во взгляде Сынмина хочется то ли расплакаться, то ли повеситься. Гнев, начавший было ворочаться где-то на задворках, Чонин в расчёт не берёт: это не полноценное чувство, лишь отголосок. Как фантомная боль. — Никогда не был в прозекторской? — судя по тону, Сынмин пытается разрядить обстановку. Выходит паршиво, но Чонин давит из себя непринуждённую улыбку как поощрение за старания. — Нет, — кое-как напялив кроссовки, он терпеливо ждёт, пока Сынмин завяжет шнурки, — Мне ещё пожить хочется. В их смехе нет ни капли веселья.