IV.

— Выглядишь паршиво. Феликс вяло отмахивается и огрызается парой фраз, но с утверждением не спорит: Чонин констатирует факт, не более. За одну ночь у Феликса под глазами образовались тёмные круги размером с нефтяные пятна в океане, откуда-то взялся нервный тик и взгляд, ощутить который на себе не хочет никто. Чонину достоверно неизвестно, но ему кажется, так глядят самоубийцы. И маньяки. Чонин не так хорошо знает новенького, чтобы говорить наверняка, да и бесит его Феликс неимоверно, но он просто не может пройти мимо зверушек с побитым и потрёпанным видом, поэтому проявляет небывалое для себя участие, предлагает свою помощь и пытается понять, что же случилось с парнем, который так запросто вторгается в личное пространство незнакомых людей. — Беспокойная ночь? — предполагает он. Феликс безразлично поводит плечами, лениво шкрябая какие-то символы на полях учебника. Чонин расценивает это как позволение продолжить допрос, — Кошмары? Бессонница? Заблудился по дороге домой? Со мной иногда бывает. — Чонин, — Феликс отвечает, не глядя на собеседника; голос его ровный, но Чонин слышит нотки раздражения и смутно знакомые интонации, от которых волосы на затылке встают дыбом, — Ты не помогаешь. О том, чтобы прочесть новенького проверенным методом, не может быть и речи. Во-первых, Чонин совсем не уверен, что сможет разглядеть хоть что-то; до сих пор не получалось, так почему же теперь вдруг должно сработать? Ну а во-вторых, ему кажется, дотронься он до Феликса сейчас, велик риск остаться без одной руки. В лучшем случае. Минусов несравнимо больше, чем плюсов, но после вчерашнего провала ему хочется доказать, что он может приносить и пользу, а не только заливать кафельные полы кровью из носа, а, значит, нужно подумать об альтернативе. Сегодня удача на его стороне; эту перемену Феликс проводит вне кабинета, в классе почти никого, а его вещи очень удобно раскиданы по парте. Учебник, в котором он рисовал. Ручка, которую он постоянно вертит в пальцах. Чонин выбирает ручку. Следующее, что он видит, открыв глаза — учитель Со, сующий ему под кровоточащий нос пузырёк с нашатырём, чуть дальше, в расфокусе, маячит бледное лицо Феликса, а ручка валяется где-то под партой. — Я позвонил твоему брату, — предупреждает учитель и, убедившись, что Чонин не собирается проваливаться обратно в небытие, неспешно возвращается к кафедре: обмороки обмороками, а уроки по расписанию. Феликс помогает ему подняться и тащит в медпункт, но на полпути застывает на месте. — Хён! — у Чонина раскалывается голова, он безумно зол на себя (за то, что не предвидел такого исхода), на учителя Со (за то, что посмел отвлечь Сынмина от важной работы) и, естественно, на Феликса (за то, что видения, которыми поделилась с ним его ручка, были больше похожи на сюрреалистичное месиво из знакомых лиц, незнакомых мест и такого сильного гнева, что у Чонина снова разболелась голова), но с готовностью машет Сынмину рукой, изо всех сил создавая видимость, что всё в порядке, — Ты быстро. Цвет лица Сынмина и вчера оставлял желать лучшего, но сегодня, при дневном свете, его кожа совершенно точно отдаёт уходящей в болезненную зелень бледностью. Лихорадочный блеск запавших глаз заставляет Чонина задаться вопросом, сколько кофе уже было выпито, а также, спал ли хён хотя бы пару часов за прошедшие пару суток. Сынмин не отвечает, но судя по сжатым губам и резкому рывку, от которого Феликс невольно отшатывается назад, а Чонин едва не заваливается на подоконник, дело плохо. Более того, дело отвратительно. Сынмин никогда так себя не вёл. Чонин всё ещё чувствует хватку пальцев Феликса на рукаве своей толстовки; возможно, стоит успокоить дёрганого новенького. — Всё нормально, — но Феликс, всё ещё застывший на месте, пялится на Сынмина и не собирается отпускать многострадальный рукав. Придётся прибегнуть к силе. За мгновение до того, как Чонин отпускает ладонь Феликса, тот с силой сжимает его пальцы. — Всё нормально, — повторяет он, пока Сынмин волочит его к машине; Чонин переставляет ноги по инерции, чувствуя, что проваливается в очередное видение. Он не помнит, как они доезжают до дома, не помнит, как попадает в квартиру, не помнит, как оказывается на заваленном бумагами диване. Сынмин что-то говорит, но его голос доносится до слуха Чонина искажённым, замедленным, непонятным. Почти как тот. Вчерашний. Выныривать из видений всё сложнее; словно вчерашнее знакомство с мертвецом открыло какой-то клапан и всё, чего Чонин не замечал ранее, хлынуло в его голову непрерывным потоком. Он протягивает руку за стаканом воды, но Сынмин не особо доверяет его хватательным рефлексам и поит брата самостоятельно. — Ты в порядке? Чонин делает вдох и закашливается; вода попала не в то горло. Сынмин хлопает его по спине, продолжая говорить что-то обеспокоенным голосом, пытается перейти на нейтральные темы, но в итоге заводит разговор о том, что интересует их обоих; было обнаружено ещё одно тело. — Хён, — Чонин перебивает брата тихо, но тот мгновенно умолкает. Чонин долго думает над тем, что собирается сказать, пытаясь не встречаться с Сынмином взглядом, и в итоге приходит к незамысловатому, но очень важному, — Ты там был? — Конечно, — опешив, отвечает Сынмин, — Это же моя работа. Чонин мотает головой, но так ничего и не добавляет. Ему кажется, Сынмин прекрасно понимает, что он имел в виду совершенно не это. Хотя, безусловно, Чонин может и ошибаться. Было бы просто великолепно, если он действительно ошибается. Но проверить всё равно не помешает. Ключ от прозекторской тяжело оттягивает карман куртки, напоминая Чонину о том, что “заимствовать” нехорошо. Даже если он действительно позаимствовал. Сынмин настолько погрузился в своё расследование, что, наверное, и не заметил, как входная дверь закрылась за Чонином с мягким щелчком, а предусмотрительно подложенный в кровать валик из одежды не то, чтобы очень сильно очертаниями напоминает лежащего человека. Чонин слишком спешил, чтобы заморачиваться на том, что скорее всего ускользнёт от внимания Сынмина. Когда хён на чём-то сильно сосредоточен, он становится рассеян, и сейчас это Чонину на руку. На ночных улицах, вопреки законам жанра, достаточно народу и хорошее освещение. Решимость Чонина докопаться до правды (если разумеется в процессе он не упадёт головой о металлический край стола с инструментами) в таком городском пейзаже потихоньку сходит на нет, и до участка он добирается уже не потому, что хочет прояснить всё раз и навсегда, а подгоняемый по большей части мыслью о том, что ключ-то всё равно уже у него; раз получать, то за всё сразу. Найти нужную камеру сразу не получается; Чонин открывает с полдюжины дверей, пока удача, наконец, не улыбается ему тонким росчерком поперёк горла жертвы. На удивление, коснувшись лба покойника, Чонин не вырубается; видение яркое, и какое-то время его шатает, но он практически идентично с предыдущим и никаких новых эмоций в себе не несёт. Страха, правда, несравнимо больше, и он готов поклясться, что в монотонном, размеренном, искажённом то ли восприятием жертвы, то ли модулятором голоса, явственно слышалось нетерпение. Незнакомую поляну на сей раз заливал дневной свет, а когда всё закончилось, солнце медленно садилось за горизонт; действительно, вчера было солнечно, вспоминает Чонин. И весь день Сынмин не отходил от него ни на шаг. Чонину бесконечно стыдно за то, что он сомневался в брате. Возможно, если он вернётся до полуночи, успеет попросить у хёна прощения. Дорога домой куда короче, чем от дома; возможно, всё дело в том, что Чонин бежит, сломя голову и не особо смотрит ни по сторонам, ни под ноги. К двенадцати поток прохожих редеет, так что ему каким-то чудом удаётся не врезаться ни в кого, пока он не добегает до угла улицы, и в него на полном ходу не врезается дёрганый паренёк, в котором Чонин узнаёт Феликса. — Рядом живёшь? — подавив вспыхнувшее было раздражение, Чонин поднимается на ноги сам и помогает встать новенькому; тот выглядит испуганным, встревоженным и совершенно безумным. Взгляд блуждает, ни на чём особо не задерживаясь, однако на вопрос он каким-то образом реагирует. — Вроде того, — с усилием сфокусировавшись на Чонине, Феликс меняется в лице и мгновенно цепляется пальцами за ткань толстовки. Судя по интонациям и выражению лица, он явно о чём-то спрашивает, но Чонин уже слабо улавливает, что именно, только кивает в такт словам, пытаясь разжать железную хватку Феликса на своём плече, и чувствует, как его сознание затапливает гнев. Свет фонарей становится слишком ярким и Чонин прикрывает глаза, пока Феликс пытается до него докричаться. Прежде, чем он окончательно проваливается в водоворот ярких, фантасмагорических видений далёкого прошлого, то понимает, что на плечах Феликса покоится вовсе не человеческая голова. Соколиная. Верёвки больно врезаются в кожу запястий. От неудобного положения рук предплечья сводит судорогой, стоит пошевелить немеющими руками. Земля под ногами мягкая, усыпанная прошлогодней листвой, но коленям всё равно больно; Чонин стоит на них перед каким-то замшелым камнем уже очень, очень долго. Лучи восходящего солнца светят прямо в глаза; Чонин невольно жмурится. Восход — значит, он был в отключке несколько часов как минимум. Сзади кто-то ходит; Чонин слышит хруст листвы и веток под ногами, а ещё — неприятный скрежет металлического лезвия об точильный камень. Монотонный голос повторяет древние напевы на смутно знакомом языке. Кажется, Чонин уже слышал его давно, во сне. Голос непривычно низкий, вибрирующий, к тому же слух Чонина искажает его ещё сильнее, но, если прислушаться... — Ты. На его плечо ложится тяжёлая рука; Чонин давит в себе разгорающийся гнев, но новенький ладонь убирать и не думает. Ему нравится дразнить Чонина. — Я. Чонин слышит улыбку Феликса в голосе. Новенький говорит всё на том же мёртвом наречии, и всё же Чонин прекрасно понимает всё, о чём он толкует, почти дружеским жестом сжимая плечо сильными пальцами. Феликс рассказывает старые истории, его тень на земле всё меньше напоминает человеческую, а в голове всплывает имя, произнеся которое, чувствуешь во рту привкус песка, тлена и крови. Имя, забытое даже теми, кто приносил ему жертвы ради военных побед, забытое теми, кто подарил ему когда-то целый город. Чонин не чувствует того восторга, которым было наполнено воспоминание одной из жертв. Не чувствует страха, который испытывала другая. Нестерпимая ярость и желание убить, разорвать на части, скормить богу-крокодилу вместе с проклятой короной и никогда, никогда не вспоминать снова. Феликс уже не говорит — вкрадчиво нашёптывает на ухо, приставив остро заточенное лезвие к горлу Чонина. Как ни странно, тому не страшно; так хён быстрее сможет его найти. — Мы ещё встретимся, — обещает Чонин, наблюдая, как первые капли крови падают на замшелый камень. И, осклабившись, добавляет, вызывая у Феликса вспышку злости, — Если я тебя не забуду, конечно. Он не боится смерти. Забвение стократ хуже. Феликс вдыхает полной грудью, щурясь от солнечного света. Ленивым жестом отпускает плечо Чонина и морщится, когда тело заваливается набок. Очень некрасиво; ничего божественного в этом движении нет, даже жаль. Он так надеялся на чудо воскрешения. Видимо, перепутал; за этим придётся обращаться к старшему брату; не зря же он так тесно общается с мертвыми. Что ж, думает Феликс, выбираясь из леса на безлюдный участок дороги и насвистывая давно забытый мотив, это не проблема. К тому же, он всё ещё голоден. Богам всегда мало.