III.

У людей и неодушевленных предметов специфика немного разная: читая первых, Чонин теряется в их эмоциях и воспоминаниях, они захлёстывают его с такой силой, что после он с трудом может отличить чужое восприятие от своего. Со вторыми легче — условный стул особо не поэмоцинирует, и просто хранит отголоски чужих воспоминаний; погружаясь в них, Чонин становится сторонним наблюдателем. Только если это не книжки. С книжками всегда сложно. Возможно, даже сложнее, чем с людьми. С живыми людьми, по крайней мере. — Как думаешь, хён, — Чонин с любопытством вертит головой по сторонам, пытаясь не пропустить ни малейшей детали; это первый раз, когда Сынмин показывает ему свою работу, — Каково это, читать трупы? — То, как это делаешь ты — не знаю, — по прямой спине сложно сказать наверняка, но в голосе слышны виноватые нотки, — То, как их читаю я, — Сынмин пожимает плечами, обрывая ответ на полуслове, но Чонин знает, как бы он закончил это предложение. Интересно. Любопытно. Увлекательно. В какой-то мере читать людей — способность и Сынмина тоже. Только методы у них с братом разные. Сынмин использует полученное образование, медицинские инструменты, новейшие технологии и собственный разум. Чонин полагается лишь на своё исключительное шестое чувство. — Может быть неприятно, — открывая дверь в прозекторскую, предупреждает Сынмин. Температура здесь ниже, чем в коридоре, но он, тем не менее, снимает плащ и вешает его на вбитый в стену крючок, — Ничего отвратительного, тело свежее и механических повреждений не так много, но всё же. — Действительно, — помолчав, отвечает Чонин, — Не так много. Подумаешь, дыра посреди туловища. Присмотревшись, Чонин замечает ещё одно повреждение, попадающее в категорию механических: разрез такой ровный, что видно не сразу, особенно на фоне раскуроченной дыры непонятного происхождения аккурат в центре грудной клетки бедолаги, но он здесь есть. Аккуратный, хирургически точный, тонкий, как улыбка Сынмина разрез, идущий поперёк горла. — Так от чего именно он умер? Сынмин пожимает плечами, целомудренно прикрывая жуткую воронку. — Учитывая, сколько крови он потерял — скорее всего, сначала перерезали горло. Но даже если так, грудину пробили ненамного позже, поэтому сказать наверняка сложно. Чонин сдерживается от дальнейших вопросов. Ощущения действительно неприятные, но не от лицезрения трупа; дыра, которую успел увидеть Чонин, навевает ассоциации с сегодняшними снами-видениями. Ликующая толпа. Направленное в самую её середину копьё. Он мотает головой, стряхивая остатки ночных кошмаров и по кивку Сынмина аккуратно прикасается к прохладному лбу мертвеца. Сынмин едва успевает поймать Чонина, прежде чем тот, падая, рассечёт голову о край металлического стола. Верёвки больно врезаются в кожу запястий. От неудобного положения рук предплечья сводит судорогой, стоит пошевелить немеющими руками. Земля под ногами мягкая, усыпанная прошлогодней листвой, но коленям всё равно больно; я стою на них перед каким-то замшелым камнем уже очень, очень долго. Возможно, два часа, а может и все десять — здесь нет часов, а по положению солнца сложно что-то сказать, к тому же, кажется, я вырубился. Сзади меня кто-то ходит. Я слышу хруст листвы и веток под ногами. Слышу металлический скрежет. Слышу монотонный голос, повторяющий непонятные напевы на незнакомом языке. За моей спиной явно человек; на моё плечо опускается человеческая рука, и неизвестные слова выговаривает человеческий язык, но когда он дотрагивается до меня, волосы на загривке становятся дыбом, и всё тело начинает бить крупная дрожь. Я хочу, чтобы он никогда больше меня не трогал. Я счастлив от того, что он удостоил меня прикосновением. Лезвие кинжала не режет — нежно гладит кожу, распарывая её легким прикосновением. В потёмках не видно, но камень передо мной поблескивает от заливающей его крови. Он склоняется надо мной, шепча что-то в ухо всё на том же языке; находясь на грани между жизнью и смертью, я наконец-то начинаю его понимать и из последних сил киваю, плача от восторга. Да. Я с радостью отдаю ему свою жизнь. Своё сердце. Свою кровь. Свою верность. Он покидает меня прежде, чем всё заканчивается. Его силуэт на мгновение мелькает в свете восходящего солнца и сливается с окружающей меня чернотой. — Ты заставил меня понервничать, — Сынмин заваривает крепкий чай; Чонину запрещено подниматься с холодного пола. Он бы и не сопротивлялся, но кровавая лужица, натёкшая из его носа, пока он был в отключке, растекается совсем рядом, что несколько нервирует. Хён вручает ему кружку с дымящимся напитком, и, лишь после обратив внимание на кровавое пятно посреди прозекторской, приходит к явно непростому для себя, но единственно верному в данной ситуации выводу, — Больше пробовать не будем. Чонин не спешит возражать. Он с трудом пьёт чай, морщась от каждого глотка, и держится за рёбра, словно боится, что напиток вот-вот польётся оттуда. Сынмин не дал ему удариться, но всё равно чертовски больно. Он недоверчиво шевелит руками, долго разглядывает запястья, прежде чем начинает рассказывать, что случилось с убитым. Видение настолько яркое, что до сих пор возникает перед глазами, стоит лишь завести речь о сумеречном лесу и странном напеве. — Только вот, самого убийцу я так и не увидел, — с досадой признаётся Чонин, — разве что волосы. Но и тут негусто. Тёмная шевелюра — больше правило, чем исключение. У половины его школы тёмные волосы. У Сынмина тёмные волосы. Чёрт возьми, даже у трупа, которого так и не вернули обратно в холодильную камеру, тёмные волосы. С причёской тоже тупик; если судить только по затылку, такая у каждого третьего, если не у каждого второго. Чонин чувствует себя придавленным собственной бесполезностью. Увидеть так много и так мало одновременно, наверное, нужен особый талант. — Прости, — Чонин говорит еле слышно, но Сынмин мгновенно поднимает на него взгляд. — Ты ни в чём не виноват, — отрезает он, помогая Чонину подняться на ноги. Тот ворчит: мол, и сам может идти, спотыкается на первом же шаге и висит на Сынмине всю дорогу до машины. Но в видении ведь был не только силуэт, думает он, прикрывая глаза в попытке избавиться от начинающейся мигрени. Сынмин ведёт спокойно, тихая музыка вместе с шумом мотора убаюкивают Чонина и тот проваливается в сон, медленно и неохотно, попутно вспоминая детали своего видения. Он слышал голос убийцы. Вызвать в памяти голос получается хуже, чем яркие, насыщенные, несмотря на время действия, картинки. Он кажется Чонину смутно знакомым; наверняка сказать сложно. Поэтому и Сынмину об этом знать не стоит. На грани между сном и явью Чонин успокаивает себя тем, что это не может считаться полноценной ложью. Он обязательно расскажет хёну обо всём. Как только сам будет уверен в том, что увидел и услышал. Ночь выдаётся беспокойнее предыдущих. Чонину снится Феликс. Новенький ерошит его волосы и широко усмехается прямо ему в лицо, пока тот кричит от бессильной ярости.