Глава 7. В ночь трагедии

      Когда я шла к незнакомке, обещавшей меня угостить несколькими днями ранее, я до последнего надеялась, что смогу почерпнуть хоть что-то, что прольёт свет на ту загадочную старушку, которая поблагодарила меня за кошелёк самым неординарным способом. Однако милая девушка, торгующая выпечкой и сладостями, не дала мне ничего, кроме бесплатных данго, которыми я объелась до отвала и ещё пару штук которых упаковала с собой. Ей неизвестно, где проживает старушка, чем она занимается, боится ли она детей… А вдруг?       Амане, лучезарная и жизнерадостная девушка лет двадцати пяти, смотрела на меня с умилением, спрашивала про вчерашний инцидент напротив её заведения, который лицезрела по несчастью, и была для меня абсолютно бесполезна в самом скупом смысле этого слова. И всё же спокойная и приятная атмосфера так пропитала мою душу, что, несмотря на иррационализм, я вознамерилась ещё как-нибудь раз сюда прийти. Здесь было легко, тепло и вкусно.       Я осушала кружку сладкого зелёного чая, когда рядом с моими сладостями, бережно упакованными в коричневый пакет, приземлилась рука в до боли знакомой перчатке.       — Райки-чан, какая встреча, — я едва не подавилась, когда меня бесцеремонно подвинули в сторону, подняв за подмышки. — А я как раз мимо проходил.       — Так и шли бы мимо, — прошептала я себе под нос, но острый слух учителя, конечно, мне не провести.       — Услышал, как ты чавкаешь на всю улицу, и подумал, что здесь, должно быть, очень вкусно.       Какаши Хатаке выглядел самодовольно, даже несмотря на почти полностью скрытое маской лицо. Я клянусь, что вижу его раздражающую улыбку за плотным куском ткани.       Конечно, я не чавкала.       — Добрый день! Что могу вам предложить? Выбирайте, у нас всё самое свежее! — под приветливый голос Амане я ускорила поглощение своих угощений, чтобы убраться отсюда поскорее. Неужели мой любимый учитель забыл, как громко я умею орать…       — Мне только чай, — обратив своё внимание на меня, он приблизился ко мне ещё немного. — Куда так спешишь? Боишься, что отберу?       Я промолчала, глядя на Какаши исподлобья, стараясь придать своему взгляду такой красочности, чтобы в нём было возможно разглядеть мою готовность плюнуть чаем.       — Ты, я смотрю, сегодня не в настроении. А я как раз могу тебе его поднять. Хочешь, Райки-чан? — кружка с напитком, от которого клубился пар, уже стояла перед парнем, но тот, лениво склонив голову набок, с нескрываемым довольством всё смотрел на меня.       — Ну, — только и пробурчала я в ответ.       — Учитывая твоё полное физическое здоровье, а также успехи в классе, мы посовещались и пришли к единому мнению. Теперь мы с тобой будем заниматься четыре или пять раз в неделю, а не три. Расписание тренировок будем подгонять по ходу дела, в соответствии с моей занятостью. Ну что, обрадовал?       Мне пришлось приложить усилия, чтобы чай не вырвался из моего рта наружу, но Какаши Хатаке это только позабавило. Вытирая мокрые губы ладонью, я решила хоть как-то кольнуть в ответ:       — А вы не боитесь, что у вас совсем не останется времени на ваши читательские увлечения? И на вашего зелёного друга?       — Какая ты заботливая, Райки-чан, — его рука уверенно потрепала меня по голове, как обычно, испортив причёску. — Но переживать обо мне незачем. Если ты не будешь опаздывать, то всё у нас получится.       И всё же я подавилась, но не пищей, а возмущением.       — Я-то? Опаздывать?       — В первый день не я опоздал, напомню, — вальяжно промычал Какаши, с любопытством заглядывая в мой пакет. — Ого, Райки-чан! А ты у нас не лопнешь?       Я ревностно вырвала свои данго из рук ментального маньяка и, прижав к себе сладости, вылила в себя остатки чая разом.       — Райки-чан с таким аппетитом кушает. Конечно, она не лопнет. К тому же, ей ещё расти и расти, — с упоением произнесла Амане, глядя на меня теплыми мягкими глазами. И я видела, как в них отражается маленький забавный ребёнок, а не взрослое циничное существо.       — Да я ведь всего лишь пошутил…       — Точно, Райки-чан! Я вспомнила, как её зовут! Кажется, Сачико-сан, если я не ошибаюсь, — девушка задумчиво потёрла подбородок.       Краем глаза я увидела, как Какаши прищурился и с новой порцией настороженного интереса уставился на меня:       — Сачико? Зачем тебе наша медсестра?       — Ну, конечно! — Амане хлопнула в ладоши. — Она ведь двадцать лет проработала медсестрой в Академии, как я могла забыть! Вот я дурёха, она ведь сама мне это как-то раз рассказывала, а у меня голова совсем какая-то дырявая…       Спасибо, Амане, что вспомнила это только сейчас, в присутствии моего приставучего надсмотрщика. Но, с другой стороны, скрывать мне нечего. Какаши и сам прекрасно всё понимает.       — Ну, так что, Райки-чан? Зачем тебе медсестра?       — На днях произошла неприятная ситуация, и я хотела перед ней извиниться, — я постепенно смещалась в сторону, всё ещё прижимая пакет со сладостями к себе. Одна моя нога касалась земли и уже была на низком старте.       Но Какаши Хатаке, очевидно, не планировал меня так легко отпускать:       — Что за ситуация? — подперев кулаком одну щёку, он смотрел на меня пронзительно и внимательно. Когда он сосредотачивался на чём-то, мне начинало казаться, что его тело и глаза не принадлежат одному человеку. Тело — расслаблено, глаза — серьёзны и въедливы. Жуткий тип, если подумать.       — Старушка забыла свой кошелёк здесь, и я хотела ей его вернуть. Но когда догнала её, она так меня перепугалась, что без слов выхватила свою монетницу и дала дёру. Вот я и подумала, что, может, обидела её чем…       — Не думаю, что дело в этом, — его голос звучал рутинно, словно он говорил о совершенно безличных вещах, никак его не касающихся. — Просто нужно иногда улыбаться, тогда и старушек распугивать перестанешь.       — Получается, при виде вас весь пенсионный фонд в обморок падает?       — Райки-чан! — взволнованно воскликнула Амане. — Так нельзя разговаривать, особенно с теми, кто старше тебя! Ты такая милая девочка, а говоришь такие грубости!       — Извините, — буркнула я, уткнувшись взглядом перед собой от чувства справедливого укора. Каждый день кто-нибудь дёргает за мои нервы, как за ниточки, и я постепенно теряю самообладание и взращенную в себе вежливость. Причин тому множество. Но именно Какаши раздражает меня до такой степени, что проще прикусить язык, чем смолчать.       — Ничего, я сам нарвался, — Какаши прищурил глаза в снисходительной улыбке и поднял руки в примирительном жесте.       Я недоверчиво окинула его взглядом, ожидая в его дружелюбном поведении какого-нибудь подвоха, но он выглядел совершенно доброжелательно, словно моя грубость его даже не царапнула.       Накинув на плечи рюкзак, я перехватила в руках пакет со сладостями и соскочила со скамьи, поклонившись:       — Спасибо, Амане-сан, было очень вкусно. Как-нибудь обязательно загляну к вам ещё.       — Конечно, приходи, Райки-чан! Я всегда тут! — девушка, опершись о стойку, кивнула мне, подарив на прощание лёгкую непринуждённую улыбку.       Я развернулась, направив свой корпус в сторону дома, когда за спиной услышала беззаботный мужской голос и звон монет:       — Тогда мне тоже пора, большое спасибо, — расплатившись за чай, в одно мгновение Какаши очутился возле меня, вышагивая вместе со мной ровной линией. — Провожу тебя, ты не против?              — А у меня есть выбор?       — Нет, — беззастенчиво улыбнулся молодой шиноби.       Мы шли какое-то время молча. В моей голове кружил вихрь беспорядочных мыслей — в чем причина его навязчивого присутствия? Какие отношения его связывают с моим отцом? «Мы посовещались и пришли к единому мнению» — кто мы? Какаши и мой отец? Папа — всего лишь административный служащий, бывший шиноби Конохи, отошедший от дел. Если это и впрямь результат его влияния, то откуда у него вообще могут быть такие связи?       Хатаке неожиданно для меня разорвал тишину немного насмешливым тоном, вернув вектор моих раздумий к недавнему разговору:       — Лучше оставь Сачико-сан в покое, ладно? Бедная женщина воспитала наше поколение, и встречу с тобой она уже точно не переживёт.       Я покосилась на парня, с недовольством отметив, как он расслаблен. Какаши не глупец, он прекрасно понял, почему эта Сачико чуть не испустила дух, встретив меня. Если он не хочет, чтобы я лезла к старухе, то никто не помешает мне выбрать своей целью его самого.       Крепко сжав кулак, в котором я держала бумажный пакет, я замерла посреди дороги. Мой голос, пропитанный искренним любопытством и почти невесомой обидой, заставил Какаши остановиться следом за мной:       — Может, скажите уже?       Обернувшись через плечо, Копирующий Ниндзя вопросительно хмыкнул.       — Вашу знакомую, которая так на меня похожа, она тоже признала, разве нет? — я ждала, когда он повернётся, я жаждала увидеть его эмоции и его лицо, но он всё стоял неподвижно, скрывая от меня самое потаённое за маской и протектором. — То, что я ребёнок, не значит, что я ничего не понимаю. Думаете, я не замечаю, как вы иногда смотрите на меня, как на ходячий труп? Скажите уже, в чём проблема?       Я больше не могу игнорировать слона в комнате. Это отнюдь не моё — играть вдолгую.       Парень, наконец, обернулся ко мне, взглянув мне в глаза со всей серьёзностью:       — Рин, девочка, на которую ты так похожа, трагически погибла ещё до твоего рождения. Я знал её, потому что мы учились в одном классе, а после были членами одной команды. Она стремилась к тому, чтобы быть ниндзя-медиком, ещё со времён Академии, поэтому часто после уроков ходила в медпункт и помогала нашей медсестре — Сачико. У Рин не было родителей, поэтому Сачико заботилась о ней, как о родной.       Ироничная усмешка коснулась моих губ всего на мгновение, но я смогла подавить в себе злобную мысль — «трагически погибла». Какие красивые и поэтичные слова, Какаши-сенсей.       Тем временем Хатаке продолжал, не отводя от меня пробирающий насквозь взгляд:       — Ты имеешь право злиться, ведь в вашем сходстве с ней твоей вины совершенно нет и быть не может. Я тоже не знаю, почему ты так на неё походишь. Я не смотрю на тебя, как на ходячий труп, и очень надеюсь, что впредь ты воздержишься от таких выражений, Райкиден-чан.       Под конец его голос приобрёл холодную отстранённость, заставив меня инстинктивно напрячься. А взгляд тёмных глаз приковывал меня к земле одним лишь весом своей меланхоличной сосредоточенности.       Стало ли мне легче? Нет. Ситуация прояснилась? Нисколько.       Зато уровень напряжения между мной и моим учителем возрос стократно.       Остальной путь до дома я тихо сопела себе под нос от недовольства и собственной беспомощности. Я как собака, которой дали понюхать кость. Меня бесила невозможность копнуть глубже, меня раздражал Какаши Хатаке, шедший чуть впереди меня, иногда бросающий мне свои улыбки через плечо, словно не было этого разговора и ничто в целом свете его не беспокоило.       Вокруг одни преграды, сплошные ограничения и одни взрослые. Невероятно бесит.       — Простите, что нагрубила вам, я не хотела, — не пряча досады, прошептала я практически одними губами.       — Ерунда. В понедельник увидимся, Райки-чан, — помахав мне на прощание, Какаши испарился.       — До свидания, — проворчала я в пустоту, приближаясь ко входной двери, за которой слышались громкие оживленные голоса родителей.       Едва моя рука потянулась к дверной ручке, как дверь с размахом отворилась, врезав мне по лбу с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. Моё тело, управляемое законами физики, должно было полететь вниз с крыльца, но ловкость маминых рук опередила гравитацию.       — Боже мой! Райки!       Мама подхватила меня на руки и затащила в дом, продолжая громко причитать, а я, уже готовая отправиться на тот свет с переломом позвоночника, с облегчением выдохнула и обмякла в её руках.       Когда я оказалась на мягком диване, мама поспешила приложить лёд, принесенный отцом, к моей пострадавшей голове.       — Ну, как же так, Райки, — цокнула мама. — Неужто ты не слышала, что я выхожу?       Я помотала головой под обречённый вздох своей матери. Со дня поступления в Академию Шиноби у меня каждый день, как судный, — сегодня вот чуть не умерла.       — А я говорил, сдались тебе эти кошки! Поорут и успокоятся! — прозвучал голос отца, удаляющегося на кухню. — Только ребёнка покалечила!       — Вот обоссут нам весь забор, посмотрим, что ты скажешь! — не выдержала мама, заставив меня удивлённо распахнуть глаза и приподняться. — Не слушай меня, милая, это плохие слова. Мама сегодня злая. Опять твой отец во всём виноват.       — Чего?! — прозвучал его возмущенный вопль, волной боли отозвавшийся у меня в черепной коробке. Я замычала и откинулась обратно на спинку дивана, прикрыв веки.       Родители перекинулись ещё парой возмущённых фраз и замолчали. Мама отправилась заниматься ужином, а отец занял её место на диване, посадив меня на колени и удерживая пакет со льдом у моего лба.       Мне казалось, что ударная сила, прилетевшая по моей голове, была такой мощи, что вышибла мне напрочь все мозги, пусть боль и была терпимая. Я вообще достаточно крепкая, хоть по мне и не скажешь. Будучи совсем маленькой, я неоднократно падала или ударялась — то какая-нибудь мелкая пакость толкнёт, то сама запнусь, но даже синяки были для меня редкостью. Вряд ли от такого удара я получила сотрясение или серьёзную травму, но вот шишка мне обеспечена.       — Бедный мой ребёнок, — забавно протянул отец, прижимая мою голову к своей щеке.       Купаясь в объятьях отца, я настороженно шарила по своим мыслям в попытке вспомнить что-то, что назойливо стучалось в моё сознание сквозь пелену забывчивости. Но воспоминание терялось на фоне сегодняшних событий. Его перекрывали удар головой о дверь, неприятный разговор с Какаши, Киба, укравший у меня карандаш, Саске, случайно наступивший мне на ногу во время урока на улице…       — Вспомнила! — я дёрнулась, врезав отцу со всей дури в челюсть. В итоге мы оба с болезненным стоном схватились за головы, а пакет со льдом с шумом упал на пол.       — Ну, что такое… — отец потирал место ушиба, состроив такую гримасу, словно я ему молотком по лицу заехала. — Яблоко от яблони…       — Ма-а-ам! Микото-сан звала нас в гости в эти выходные!       Шум на кухне стих, и секунду спустя мама появилась в дверном проёме, вытирая руки о полотенце:       — Да? Это же здорово! — она улыбнулась беззаботно. — А я всё думала, как нам ещё вот так собраться и посидеть, какая Микото молодец! Чикагэ, отпустишь нас в воскресенье?       Мамино лицо искрилось от радости и предвкушения от общения со старой подругой. Вероятно, пока мы всем детским составом прыгали по деревьям, словно макаки, эти две женщины успели толково провести время друг с другом в прошлый раз.       Отец перестал тереть ушибленную челюсть и задумчиво поднял взгляд в потолок, чтобы спустя мгновение отрезать:       — Нет.       — Нет? — мама нахмурилась, но мне показалось, что этим ответом она вовсе не была удивлена. — Что это ещё значит?       — Нет значит нет, Аой. Ты же не думала в самом деле, что я соглашусь? — отец крепче прижал меня к себе, видимо, решив, что нет лучше обороны, чем родная семилетняя дочь. Я держала язык за зубами, потому что единственно верного пути сейчас нет — любое действие возымеет последствия в виде скрученного в тугой узел полотенца. — Хочешь общаться со своей Микото? Пожалуйста! Но в их квартал я вас больше не пущу. Ладно, один раз я не доглядел, но ты прекрасно знаешь, как я к этому отношусь. Время неспокойное, вокруг их квартала много внимания и шума, посторонним там сейчас не место, я же уже говорил…       Я покивала, как болванчик, стиснув губы в тонкую линию. Давай, папа, дожимай.       — Начинается. Что ты заладил — время неспокойное, шума много… — мама покосилась на отца взглядом, вжимающим в мягкую спинку дивана с такой силой, что я сама невольно съёжилась. — От того, что мы один вечер проведём у них дома, мир не перевернётся с ног на голову. Я всего-то хочу, чтобы Райки с их младшеньким подружилась! Правильно я говорю, Райки?       Неправильно, конечно! Я и без того сижу с их младшеньким за одной партой, постоянные семейные встречи я не вынесу. Не хватало ещё нам подружиться, чтобы ребёнок привязался ко мне окончательно. Тогда я увязну в болоте трагедий и драм с концами. Своей головной боли хватает, причём во всех смыслах. Жалко его, но своя шкура дороже.       Может, и вовсе не стоило говорить маме об этом приглашении. Однако в таком случае я могла бы оказаться в неловкой ситуации впоследствии.       — С их младшеньким? Это ещё зачем? Не-е-ет, Райки с мальчиками дружить не надо, особенно если фамилия такого мальчика начинается на «У» и заканчивается на «чиха».       Я навострила уши, внимательно уставившись на отца. Его голос пусть и отдавал нотками веселья, но глаза были наполнены холодной убеждённостью. Это не ксенофобия, это что-то другое.       — Они все, как один, политические интриганы, — закончил отец, и для меня всё прояснилось.       Мама цокнула языком и вернулась на кухню, проигравшая этот поединок и этим же раздражённая, кинув напоследок:       — Завтра ещё обсудим.       После ужина отец собрался и отправился на работу разбирать бардак, накопившийся за время отпуска. Теперь он поглощен трудовой деятельностью настолько, что дома только ночует, всё остальное время посвящая делам. Как только успевает свои тёмные сети у меня под носом вить?       Покончив со всеми процедурами, я переоделась в пижамный костюм и с наслаждением погрузилась в теплоту собственной кровати. Вытянув ноги под одеялом, я кинула последний взгляд на окно и, наконец, закрыла глаза, позволив ненасытному уму унести меня снова ко всем тем событиям, что случились за последнее время. С того самого момента, как моя нога ступила на порог дома Учиха, а следом — в мою новую Альма-матер, всё идёт наперекосяк. Мне тяжело держать дистанцию от всего происходящего и грозящегося произойти, при этом оставаясь несведущим ребёнком. Если меня угораздило родиться в семье, где мать училась в одном классе с Микото Учиха, а отец, если мои догадки верны, — отнюдь не рядовой шиноби, то дела мои непредсказуемы — и именно этим плохи.       А мысль о том, что порченная чакра не позволит мне себя полноценно защитить в случае чего, вводит меня в отчаяние. Я прилагаю усилия, чтобы тревога не смогла сплести вокруг меня прочный кокон, похоронив в одночасье и меня, и надежду на тихое мирное будущее.       Заигравшись с самобичеванием, я не помнила, как провалилась в сон, не помнила, как мягкая перина под спиной сменилась шершавой жёсткостью, как кончики пальцев на ступнях и кистях начало покалывать от ночного холода.       Зябко.       Не желая открывать глаза, я пошевелила рукой. Кожа ладони скользнула по земной тверди — и я вскочила на ноги, начав судорожно вертеть головой, чувствуя, как от волнения по всему телу пробежала стая мурашек. Нервно скомкав в руках краешек рубашки, я ощутила, как леденящий ночной воздух тёмного леса пробрался под тонкую ткань, заставив стучать зубы от мерзлоты.       Глухая темень и звенящая тишина. Могучие деревья, тянущиеся макушкой ввысь, окружили меня, покачиваясь из стороны в сторону под напором стихии так, что кроны их гнулись, застилая собой небо. И всё равно — ни звука. Было так подозрительно тихо, словно это мои барабанные перепонки лопнули. Ни пения птиц, ни шелеста листвы, ни скрипа деревьев, ни моего сбившегося дыхания. Ничего.       Какой же жуткий сон. И до чего холодный ветер…       Я поёжилась и, присев на корточки, попыталась согреть замерзающие ладони горячим дыханием, как откуда-то из темноты с громким эхом раздалось:       — Пойдём?       Я тут же замерла, машинально повернув голову в сторону звука. Это произошло так быстро и неожиданно, что я даже разобрать не успела, каким был сам голос и кому он мог бы принадлежать. Неспеша поднявшись на ноги, я заправила ледяными пальцами волосы за уши и, вдохнув поглубже, пошла туда — в самую лесную бездну.       — Идёшь? — снова пронеслось вдалеке.       Я не ответила.       Чем дольше я шла, тем светлее и реалистичнее становилась обстановка вокруг. С каждым моим шагом тени расступались, открывая пасмурное ночное небо, со всех краёв затянутое свинцовыми тучами. Деревья постепенно редели, трава и земля сменялись серым мокрым камнем, и я оказалась посреди мрачного обрыва. А вокруг — никого.       В лицо ударил ветер с моросящим дождём, и симфония природы во всей своей пугающей силе обрушилась на меня, заставив задохнуться от резкого появления звука, который сначала показался непривычно громким.       Стоило мне немного начать привыкать к безрадостной обстановке, как шум накрапывающего дождя становился всё громче, смешиваясь со свистом ветра в отвратительный гул, чтобы мгновением позже смениться абсолютным молчанием.       — Смотри, — шёпот в самое ухо.       Моргнув, я отскочила вбок, как ужаленная.       — Как так… — только и сумела обронить я, поражённая тем, что увидели мои глаза теперь.       Вокруг было тихо и спокойно. Фонарные столбы освещали знакомую улицу моей родной деревни, через которую я обычно хожу на учёбу. Небольшие жилые дома. В некоторых окнах ещё горел свет. До моего дома рукой подать.       Я протёрла глаза и даже ощупала своё лицо и одежду — те были совершенно сухими.       Проснулась?       Внезапно моё тело сковала вспышка страха. Как будто в один миг все мышцы потяжелели, а вся моя воля угасла. Первобытный животный ужас настиг меня — ужас слабого перед сильным. Меня держала на месте не чья-то невидимая рука, а только лишь взгляд, леденящий душу и всё моё естество. И этот взгляд я чувствовала своим затылком. Но я ведь больше не сплю…       Сглотнув ком, я медленно начала оборачиваться, всё ещё не имея храбрости поднять глаза. В висках пронеслась знакомая волна боли, и я покрепче стиснула зубы. Только посмотреть и сразу бежать. Одним глазком, и тут же в бегство, домой, на соседнюю улицу, да куда угодно.       Я обернулась. Никого. Но кто-то смотрит прямо мне в лицо. Ждёт и смотрит. Я не видела, но точно знала, что незнакомец, скрывающийся в тени неосвещенного конца улицы нисколько не является тем, с чем я сталкивалась до этого.       Не чувствуя былой мышечной скованности, я сорвалась с места и понеслась по знакомым переулкам прямиком к порогу своего дома, сдирая кожу ног. И вот она, моя калитка. От резкого подъёма адреналина стало жарко, и я почувствовала прилив сил, позволивший мне вскочить на крыльцо с невероятной прытью.       Вовремя вспомнив, что мама, должно быть, спит, я аккуратно проникла в дом. Входная дверь оказалась не заперта — значит, я открыла её своими руками. А значит, я и впрямь ходила во сне.       Как только все замки были закрыты, а все щеколды задвинуты, я спустилась спиной по твёрдой поверхности двери на корточки, прижав сжатые руки к животу и опустив голову на колени. Меня била дрожь, а в голове главенствовала паника, заставляя содрогаться моё детское тело несмотря на то, что я отчаянно пыталась дышать ровно, чтобы уверить свой организм в том, что опасности рядом нет.       В стенах дома и правда было легче. Не знаю, почему, но отчего-то я была уверена, всем нутром чувствовала, что мой кошмар остался там, на той улице, что он не последовал за мной.       Может, я себе надумываю. А, может, и вовсе схожу с ума.       Просидев ещё несколько минут под дверью, я поднялась и направилась в родительскую спальню, отряхнув свои ступни от песка. Я не вынесу остаток ночи в одиночестве. На мгновение мне стало жаль, что отец сегодня решил ночевать вне дома. С ним было бы спокойнее. Хотя он, в отличие от мамы, точно бы услышал, как я шастала по дому и как вышла на улицу.       — Райки, зайка… — сонно прошептала мама, когда я подоткнулась к ней под бок, свернувшись калачиком, и опять провалилась в дрёму. Под её мерное дыхание, чувствуя тепло её рук, обвивших меня, я начала сама понемногу забываться. Истерзанный ночным ужасом разум начал тонуть, отпуская реальность.       Утро субботы я встретила одна, укутанная с ног до головы. Мамы рядом не было, она уже вовсю шумела на кухне. Жуткие воспоминания всплыли перед глазами, и я только глубже зарылась в одеяло, спрятавшись там, словно в панцире, по-детски веря, что ни одна сила мира не сможет меня оттуда достать.       Я бы так и оставалась в постели до самого обеда, но когда домой явился отец, хлопнув дверью, мне пришлось окончательно проснуться.       Погребенная тяжёлым одеялом, я не слышала целого разговора, но связать обрывки фраз и выпавшую кружку из маминых рук, с треском и звоном разбившуюся о пол, воедино всё же смогла.       Этой ночью клан Учиха был уничтожен. Погибли все, кроме одного.