Часть 28

Джунейд солгал бы, если бы сказал, что они не смогли бы обойтись без нанятой им медсестры. Могли бы. Они бы справились. Но с ее помощью все стало в сто раз спокойнее, организованнее и, что самое главное, менее пугающим. Она приходила три раза в неделю, и каждый визит приносил новый урок по уходу за их сыном. Поначалу Джунейд решил, что ее наставления предназначены в первую очередь для Зейнеп - ведь материнство должно быть естественным для женщин? Но он быстро понял, как ошибался. Медсестра дала понять, что воспитание ребенка — это не только обязанность матери. - Есть вещи, которые отцы делают лучше, - сказала она ему со знанием дела во время своего первого визита, поправляя одеяльце ребенка. - Например, пеленание. У мужчин обычно более сильные руки, и они могут правильно затянуть одеяло, не перестаравшись. Джунейд посмеялся над этим, но когда вечером он попытался завернуть сына, Зейнеп с неприкрытым весельем наблюдала за тем, как ребенок в считанные секунды освободился. - Я думала, что мужчины должны быть хороши в этом деле, - поддразнила она, сложив руки на груди. - Видимо, я исключение, - пробормотал Джунейд, решительно повторив попытку под пристальным взглядом медсестры. Оказалось, что она была права: как только он освоил технику, пеленки держались крепко, плотно, но удобно. Уроки продолжались, и каждый из них заставлял его осознать, насколько неподготовленным он был. Он узнал, как нужно правильно отрыгивать младенцам после кормления, поддерживая хрупкую головку и похлопывая крошечную спинку в аккуратном ритме. Он научился распознавать разные плачи - голод, дискомфорт, сонливость, редкие, но пронзительные крики боли. Медсестра научила их успокоить его, быстро переодеть, чтобы он не написал (этот навык Джунейд освоил быстрее после одного неприятного инцидента, в результате которого Зейнеп сложилась вдвое от смеха). Но самым важным уроком была оказание первой помощи. Однажды днем медсестра сказала: - Слушайте меня внимательно, - серьезным тоном произнесла она, демонстрируя искусственное дыхание младенца на маленьком манекене. - Надеюсь, вам это никогда не понадобится, но если понадобится, у вас не будет времени паниковать. Джунейд и Зейнеп с особым вниманием слушали, как она рассказывала им о сценариях удушья, снятия жара и о том, что делать, если ребенок перестанет дышать. От одной мысли о том, что с их сыном может что-то случиться, у Джунейда сводило живот, но, когда она снова и снова повторяла все эти инструкции, он чувствовал, что контролирует непредсказуемую природу родительства. - Идеальных родителей не существует, - сказала она им, словно почувствовав тяжесть на плечах. - Вы будете совершать ошибки. Важно то, как вы на это реагируете, и какие шаги предпримете. И они как-то привыкли к этому. С появлением сына жизнь безвозвратно изменилась. Некогда спокойное семейство наполнилось тихим хныканьем, редким плачем и ритмичным поскрипыванием кресла-качалки, которое Зейнеп использовала, чтобы успокоить его посреди ночи. Сон стал скорее роскошью, чем нормой. Он спал в кроватке рядом с их кроватью, чтобы Зейнеп было легче кормить его по ночам, но Джунейд все равно просыпался от малейшего шороха, от малейшего хныканья. Он всегда считал себя крепко спящим, но первые недели разрушили эту иллюзию. Зейнеп шепнула ему однажды, когда он сидел, наблюдая за дыханием ребенка в тусклом свете ночника. - Я справлюсь. Он пробормотал, потирая лицо рукой. - Я просто... не хочу ничего пропустить. И он не пропустил. Он быстро обнаружил, что дети меняются быстрее, чем он мог себе представить. В один день их сын был сморщенным, сонным новорожденным, который едва открывал глаза, а в другой уже поднимал голову и изучал их широко раскрытыми любопытными глазами. Каждый вечер они с Зейнеп играли в одну и ту же игру: На кого он похож? - У него мои глаза, - настаивала она, нежно обводя крошечные черты ребенка. - И мой нос, - возражал Джунейд, наклоняя голову, чтобы доказать свою точку зрения. - Нет, не похож. Посмотри... - она указала на него, совершенно серьезно. — Это мой нос. Только меньше. - Ты так говоришь только потому, что родила его, - поддразнил он. - И потому что я права. Джунейд рассмеялся, зная, что спор никогда не закончится. Но, пожалуй, самое большое осознание пришло после такого важного события, как подарок от Миры. Сначала он принял громоздкую книгу за фотоальбом. Но когда Зейнеп открыла ее, он понял, что это нечто совсем другое - дневник беременности, который нужно было заполнять с момента, когда они узнали, что ждут ребенка, и до его первого дня рождения. - Ты действительно собираешься писать в нем? - скептически спросил он. - Конечно, - ответила Зейнеп, с волнением перелистывая страницы. Верная своему слову, она заполнила большую его часть фотографиями ультразвука, небольшими заметками о своих пристрастиях, размышлениями о первых толчках их сына. И теперь, после его рождения, она документировала все - первую улыбку, первый раз, когда он схватил ее за палец, первый раз, когда он повернул голову на голос Джунейда. Она делала снимки каждый месяц, наклеивая на страницы « полароид» и аккуратно выводя на них от руки. Самая первая фотография была сделана в тот день, когда они вышли из больницы - он, Зейнеп и их сын, сделанная Мирой. В их общине к фотографиям часто относились с подозрением. Но, глядя на альбом и наблюдая за тем, как быстро меняется их сын на этих снимках, Джунейд понял, как быстротечно время. - Он не останется таким маленьким навсегда, - пробормотала Зейнеп однажды вечером, глядя на фотографию, где их сын зевает в возрасте всего двух недель. Джунейд перевел взгляд с нее на ребенка, которого держал на руках, и на него нахлынула волна эмоций. - Я знаю, - тихо сказал он. Поэтому я не хочу ничего пропустить. И он не пропустил. С каждой бессонной ночью, с каждой сменой подгузника, с каждым неопределенным моментом они учились. Они приспосабливались. А в спокойные часы, когда их сын спал, а Зейнеп отдыхала рядом с ним, Джунейд сидел и смотрел на них обоих, и осознание этого глубоко оседало в его костях. Что бы он ни сделал в этой жизни - что бы ни построил, каких бы успехов ни добился - ничто и никогда не сравнится с этим. Это было его величайшим достижением. Его семья. Его дом.

***

Джунейд никогда не думал, что его методы воспитания станут источником сплетен, не говоря уже об откровенной клевете. Это началось с малого, с мимолетных комментариев и неодобрительных взглядов. Поначалу он не обращал на это внимания - людям всегда было что сказать. Но когда Хасна набралась смелости и обвинила Зейнеп в том, что она плохая жена и мать из-за их ссоры, произошедшей несколько лет назад, он понял, насколько глубоко укоренились эти убеждения. Это было несправедливо тогда, и еще более несправедливо сейчас. Он был не из тех, кто покидает свой дом в порыве гнева. Его воспитывали в убеждении, что место мужчины - в семье, в руководстве ею, в ее поддержке. И теперь, когда лето угасало, а на горизонте замаячила прохладная осень, его преданность семье только укрепилась. Их сын становился все сильнее, все любопытнее к окружающему миру. Но вместе с ростом приходили и новые проблемы. У него начали прорезаться первые зубы, и крошечный, краснолицый, плачущий комочек на их руках едва не довел их до сердечного приступа. Странно, как такая кроха может приносить столько радости и столько смуты одновременно. Когда их сын впервые сумел ухватиться за палец Джунейда своей пухлой ручонкой, он посмотрел на него большими, доверчивыми глазами, и Джунейд почувствовал, как что-то внутри него перевернулось. Не было большей ответственности, большей чести, чем быть отцом этого ребенка. Зейнеп быстро приспособилась к материнству с той грацией, которой, как он всегда знал, она владела, но он никогда не предполагал, насколько сильно он будет вовлечен в процесс. Медсестра, которую он нанял, чтобы помочь им адаптироваться в первые месяцы, сделала больше, чем просто научила Зейнеп. Она обучила и его. И он принял эти уроки во внимание. Поначалу дядя Сади считал, что проявление внимательности Джунейда - всего лишь мимолётная фаза, связанная с тем, что он впервые стал отцом. Но когда он заметил, что Джунейд не только целует пухлые щечки сына на ночь, но и справляется со сменой подгузников и поздним укачиванием с той же легкостью, что и Зейнеп, его замешательство перешло в откровенное неверие. — Это ненормально, - пробормотал он однажды, наблюдая за тем, как Джунейд мастерски укачивает ребенка во сне. Джунейд лишь улыбнулся. - Что ненормального в том, чтобы заботиться о собственном ребенке? Но не все были так же спокойны в своем неодобрении. Хасна, его тетя, ждала удобного случая, чтобы броситься на Зейнеп, и она безжалостно воспользовалась им. С завидной злобой она превратила существование медсестры в нечто уродливое, заявив, что это доказательство некомпетентности Зейнеп. Если бы она была настоящей матерью, зачем бы ей понадобилась помощь со стороны? И еще хуже - почему мужчина Джунейд участвовал в выполнении женских обязанностей? Это было неестественно. Обвинения ранили. Зейнеп, которая так старалась быть хорошей матерью, была глубоко уязвлена этими обвинениями. Но Джунейд - он был в ярости. Сади, всегда слабый, когда дело касалось Хасны, пытался сгладить ситуацию. - Она не имела в виду ничего такого, мой Джунейд, - настаивал он, когда Джунейд противостоял ему. - Ты же знаешь, какая она. Она просто... - Просто что?- холодно заметил Джунейд. - Лжет? Оскорбляет мою жену? Ставит под сомнение мою способность быть отцом? - его голос был спокоен, но глаза были как сталь. - Если бы она не имела в виду, то не говорила бы этого. Он не собирался оставлять это безнаказанным. Одно дело, когда Хасна была склонна к злобе - к этому он уже привык. Но ставить под сомнение материнство Зейнеп? Пытаться настроить общество против нее? Это было неприемлемо. Когда наступила пятница, мечеть, как всегда, была переполнена. Мужчины собрались впереди, женщины сидели за перегородкой. В воздухе витало спокойное ожидание. Но когда Джунейд вышел вперед, чтобы произнести проповедь, обычный ропот смолк. Его голос пронесся по залу, ровный и непоколебимый. - Гордость, - начал он, окидывая взглядом собравшихся. — Это болезнь, из-за которой Иблис отказался преклониться перед Аллахом. Зависть — вот что заставило Кабиля поднять руку на собственного брата, Хабиля. А сплетни — это один из самых тяжких грехов, сравнимый с поеданием плоти собственного мертвого брата. В помещении возникло волнение. Все поняли, о чем идет речь. Он продолжил, в его голосе звучали и авторитет, и подавляемый гнев. - Мы все знаем, что правильно, а что нет. Но как легко мы оправдываем свои поступки, осуждая других. Как быстро мы называем мать непригодной, но не потому, что она не справляется, а потому, что она делает все не так, как мы привыкли. Как быстро мы осуждаем отца за любовь к своему ребенку, как будто нежность — это что-то постыдное. Он дал своим словам улечься, прежде чем нанести последний удар. - Кто из нас осмелится утверждать, что его путь - единственный? Кто из нас никогда не нуждался в помощи?- он посмотрел прямо на Хасну, хотя и не назвал ее по имени. - И кто из нас первым ответит за вред, причиненный их языком? Тишина была оглушительной. Когда молитва закончилась, ему не пришлось искать свою тетю - она уже стояла там, бледная и дрожащая. Вся община слышала. Теперь спрятаться было невозможно. Со спокойной решимостью Джунейд произнес. - Ты извинишься перед моей женой. Хасна огляделась, надеясь на поддержку, но даже те женщины, которые когда-то шептались с ней, теперь держались на расстоянии. Она зашла слишком далеко. Сади, стоявший рядом с ней, выглядел озабоченным, но Джунейд лишь бросил на него острый взгляд. - Ты знаешь правила, дядя. Сади тяжело сглотнул. - Да, - признал он. - Знаю. Хасне, униженной, ничего не оставалось, как пробормотать извинения. Но даже когда она это сделала, судьба уже обернулась против нее. Ведь через месяц Фейза, ее родная дочь, покинет ее дом, забрав с собой детей. И впервые Хасна останется одна, вынужденная усомниться в собственной ценности как матери.

***

Джунейд всегда знал, что брак требует терпения, понимания и компромисса. Но он никогда не предполагал, что защита чести жены будет стоить ему разлада с дядей. Он говорил себе, что поступил правильно - другого выбора не было. Позволить словам Хасны остаться незамеченными означало бы потворствовать им, а он никогда бы не позволил никому, даже своей крови, умалять достоинства Зейнеп как матери. И все же в его сердце затаилась тревога. Сади смотрел на него в тот день с чем-то средним между разочарованием и смирением, как будто уже знал, что его жена однажды навлечет на них позор. Джунейду было неприятно видеть своего дядю в таком положении, но честь семьи не перевешивала справедливость. Зейнеп, однако, с тех пор как произошла стычка, вела себя сдержанно. Он полагал, что это вызвано стрессом от спора и усталостью от пребывания в центре нежелательного внимания. И это, несомненно, так. Но что-то еще давило на нее, и чем больше он наблюдал за ней, тем больше замечал, как она начала отстраняться. У нее появилась привычка переодеваться в темноте или уходить в ванную, чтобы одеться, чего она никогда раньше не делала. Да, раньше она была застенчивой, но не настолько. Не так, чтобы она пряталась от него. Поначалу он не обращал на это внимания, списывая на простую скромность после родов. Но с течением времени стало ясно, что это не просто привычка. Джунейд хорошо знал предписания: как долго мужчина должен ждать, прежде чем вступить в интимную близость с женой после родов, какое необходимо терпение, какая забота требуется женщине в период восстановления. Доктор Кайя тоже все четко объяснила, убедившись, что он понимает не только религиозные предписания, но и медицинскую целесообразность. И все же, несмотря на прошедшее время, несмотря на то, что их ребенок с каждым днем становился все крепче, несмотря на нежные моменты, которые они по-прежнему разделяли - поцелуи, ласки, долгие прикосновения, - Зейнеп всегда останавливалась, прежде чем дело могло зайти дальше. Поначалу он принимал это без вопросов. Их сын требовал больше энергии, чем каждый из них предполагал, и усталость часто побеждала желание. Но потом он понял, что уже три месяца не видел свою жену полностью раздетой. Дело не в том, что она не хотела его. Он видел это в ее глазах, когда притягивал ее к себе, чувствовал в том, как она его целовала, как замирало ее дыхание, когда его руки скользили по ней. Но она всегда находила оправдание, всегда мягко отстранялась, всегда избегала этого последнего шага. Джунейд никогда не стал бы ее принуждать. Но ему нужно было понять. Возможность представилась после визита к педиатру. Их сын уснул по дороге домой, и Джунейд осторожно положил его в кроватку, убедившись, что он надежно уложен, прежде чем выйти из детской. Он направился в спальню, намереваясь переодеться во что-нибудь более удобное, когда увидел Зейнеп, стоящую у шкафа. Она только что сняла блузку, обнажив мягкий изгиб спины. Но как только она заметила его, то напряглась и быстро отвернулась, опустив ткань, чтобы прикрыть себя. Джунейд застыл на месте. Он видел, как ее пальцы сжали ткань, как напряглись ее плечи, как она заколебалась, прежде чем слегка повернуться и улыбнуться ему натянутой, почти смущенной улыбкой. - Зейнеп, - осторожно произнес он, его голос был мягким, но решительным. Она занялась шкафом, делая вид, что что-то ищет. - Хм? - Зачем ты это сделала? - Что сделала? - спросила она слишком быстро. Он подошел ближе, не сводя с нее глаз. - Прикрылась. Ты часто это делаешь. Она издала небольшой неубедительный смешок. - Ничего страшного, правда. Я просто... - она резко выдохнула, тряхнув головой, словно отгоняя мысль. — Это глупо. Джунейд протянул руку и осторожно взял ее за плечо. - Поговори со мной. Она заколебалась. А потом таким тихим голосом, что он едва не пропустил его, сказала: - Мое тело уже не то. Джунейд нахмурился, наблюдая, как она закусила губу, избегая его взгляда. - Появились растяжки, - призналась она, ее голос слегка дрожал. - На животе. На груди. Живот не плоский, как раньше. Он более мягкий, более рыхлый. Я смотрю в зеркало и не вижу той девушки, на которой ты женился, - она тяжело сглотнула. - Я не чувствую себя красивой. У него защемило в груди от ее слов. Он знал, что что-то не так, но не ожидал этого. Не понимал, что она молча несет на себе этот груз. Он протянул руку и взял ее лицо в свои ладони, приподняв ее подбородок, чтобы у нее не было другого выбора, кроме как посмотреть на него. Его взгляд был уверенным, непоколебимым, наполненным только любовью. - Зейнеп, - прошептал он, слегка касаясь большими пальцами ее скул. - Послушай меня. Она моргнула, ее дыхание перехватило. - Ты прекрасна. Ты всегда была красивой, - он задержал на ней взгляд, чтобы убедиться, что она услышала каждое слово. - И ничего в этом не менялось. Она открыла рот, но он слегка качнул головой и остановил ее, нежно поцеловав в лоб. - Ты выносила нашего сына, - продолжил он, его голос был полон эмоций. - Ты принесла его в этот мир. Я видел тебя - видел твою силу, твое терпение, твою любовь. Эти следы, о которых ты говоришь? - он провел рукой по ее талии, благоговейно прикоснувшись к ней. - Они напоминают о чуде, которое ты выносила. Как я могу видеть в них что-то меньшее? Ее глаза наполнились слезами, и она отвела взгляд, но он не позволил ей этого сделать. Он прижался поцелуем к уголку ее губ и прошептал: - Ты думаешь, я не изменился? Она слегка нахмурилась, озадаченная. - Зейнеп, я на восемь лет старше тебя, - сказал он с легкой усмешкой. - Я набрал вес. Клянусь, я начинаю лысеть. Она моргнула, а затем издала тоненький удивленный смешок. - И, - продолжил он, заговорщически понизив голос. - На днях я обнаружил два седых волоска. Два. Вот здесь. Он выразительно указал на свой висок. Она тихонько рассмеялась, покачав головой. — Это другое. - Правда? - он приподнял бровь. - Должен ли я беспокоиться, что моя молодая красивая жена больше не захочет меня? Ее улыбка дрогнула, что-то мелькнуло в ее взгляде. Она сглотнула. - Конечно, нет. - Тогда почему ты думаешь, что со мной все иначе? - он снова поцеловал ее в щеку, затем в нос, и наконец, нежно, в губы. - Я люблю тебя, Зейнеп. Всю тебя. И ничто, никакие перемены не смогут заставить меня хотеть тебя меньше. Она тяжело выдохнула и прижалась лбом к его лбу. - Я тоже тебя люблю, - прошептала она. — Это хорошо, - пробормотал он, а затем неожиданно толкнул ее назад на кровать. Она испуганно пискнула, глаза ее расширились. - Джунейд! Он ухмыльнулся, приподнявшись над ней. - Думаю, пришло время напомнить тебе, как ты прекрасна. Прежде чем она успела запротестовать, его пальцы нащупали ее бока, нещадно щекоча. Она вскрикнула, извиваясь под ним, и смех сорвался с ее губ. - Прекрати! Прекрати, пожалуйста! - задыхалась она между приступами смеха. - Не прекращу, - заявил он, зловеще ухмыляясь. У нее перехватило дыхание, лицо раскраснелось, а темные глаза сияли чем-то легким. Он так давно не видел ее такой - раскрепощенной, игривой, полностью погруженной в момент близости с ним. И он почувствовал, как между ними что-то изменилось, как невидимая стена, которую она возвела вокруг себя, наконец начала трескаться. Джунейд наклонился, прикоснулся губами к ее губам и положил руки ей на талию - не для того, чтобы пощекотать, а чтобы обнять, почувствовать ее тепло на себе. На этот раз она не отстранилась. Она прильнула к нему, ее дыхание прервалось, когда его губы углубили поцелуй. Его сердце заколотилось. Это было именно то, что нужно. Но прежде чем он успел полностью заключить ее в свои объятия, воздух пронзил резкий вопль. Они замерли. Зейнеп застонала, откинув голову на матрас. - О, нет! - драматично прошептала она. Джунейд вздохнул, быстро поцеловал ее в лоб и откинулся на спину. - У нашего сына превосходное чувство времени. Зейнеп села, проведя рукой по волосам. - Он, должно быть, почувствовал, что его отец замышляет шалость. Джунейд засмеялся, глядя, как она встает и направляется в детскую. Он остался лежать на кровати, глубоко выдыхая, все еще ощущая ее тепло под кончиками пальцев. Значит, не сегодня. Но когда он улегся на спину, глядя в потолок с довольной ухмылкой, он понял: сегодня они преодолели барьер. Сегодня ночью они преодолеют это препятствие окончательно.