Часть 29

Как бы ни относилось окружение к их решению нанять медсестру, на фоне всего остального это вдруг стало пустяком. Ропот осуждения и неодобрения потерял свой вес на фоне переполоха, разворачивающегося в доме его дяди. Через Зейнеп Джунейд знал, что напряженность в отношениях между Фейзой и Хасной не ослабла даже после почти года жизни под одной крышей. Более того, она только усугубилась. Хасна оставалась непреклонной в своем убеждении, что Фейза не имела права уходить от мужа, независимо от обстоятельств. По ее мнению, женщина, оставившая свой брак, особенно если речь шла о детях, позорила свою семью. Она считала Фейзу несостоявшейся не только как жену, но теперь и как дочь. И она постаралась, чтобы Фейза чувствовала это каждый день. Сади, постоянно находясь между женой и дочерью, провел большую часть года, пытаясь наладить их испорченные отношения. Он умолял, посредничал, пытался образумить Хасну, но это было все равно что пытаться сдвинуть скалу голыми руками. Она не поддавалась. А Фейза, мучимая чувством вины за то, что ее отец когда-то чуть не потерял свободу из-за нее, молча терпела все это. Джунейд редко посещал дом своего дяди. Если ему нужно было поговорить с Сади, он искал его в текке или встречался с ним в другом месте. Но Зейнеп регулярно навещала Фейзу и девочек, и именно от нее он узнавал, насколько невыносимой стала ситуация. Хасна держала своих внучек под железным гнетом, ее власть над ними была абсолютной и безжалостной. Она контролировала каждый их шаг, речь, даже то, как они играют. Дом, который должен был быть теплым, пусть и несовершенным, превратился в место постоянного страха и нравоучений. Детям не разрешалось слишком свободно выражать радость, чтобы их не отругали за то, что они «слишком дикие». Они не могли проявлять печаль, чтобы им не напомнили, что все это произошло по вине их матери. Любая ошибка, какой бы маленькой она ни была, сопровождалась наказанием. Зейнеп не рассказывала Джунейду все сразу. Она рассказывала все постепенно, возможно, не желая обременять его, а возможно, зная, что его нрав не позволит ему сидеть спокойно, если он узнает всю правду. Однако ни Зейнеп ни Фейза не знали насколько далеко зашла Хасна. Как только Джунейд открыл дверь и увидел стоящую там Фейзу, крепко держащую за руки своих дочерей, в его груди появилась тяжесть. Вечерний воздух был прохладным, а тусклый уличный фонарь позади нее отбрасывал длинные тени на ее лицо, отчего она выглядела еще более изможденной, чем обычно. На короткую секунду ему в голову пришла ужасная мысль: неужели история повторяется? Неужели Фейза снова сбежала из дома, ища убежища у них? Но прежде чем он успел спросить, она заговорила, ее голос был напряжен от едва сдерживаемых эмоций. — Мне нужно ненадолго отлучиться. Ты можешь присмотреть за ними? Джунейд нахмурил брови. — Сейчас? Уже поздно, Фейза. Она покачала головой. — Это не займет много времени. Ее хватка на руках девочек на секунду ослабла, но потом она отпустила их. — Я скоро вернусь за ними. Ему не понравилось, как она это сказала. В этом было что-то обреченное, что-то, что заставляло его внутренне содрогаться. Но прежде чем он успел спросить что-то еще, она быстро поцеловала дочерей в макушки, что-то прошептала старшей и отвернулась, исчезнув на тихой улице. Джунейд резко выдохнул и посмотрел на двух девочек, стоявших в дверях. Старшая, серьезная не по годам, крепко держала за руку свою младшую сестру. Младшая, обычно более оживленная, прижалась к сестре, ее маленькое личико было бледным и испуганным. Джунейд не был специалистом по детям, и вот он здесь — один дома, Зейнеп все еще в университете, и вдруг ответственный за троих, включая его самого. Отойдя в сторону, он жестом пригласил их войти. — Вы поели? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Они покачали головами. — Вы хотите есть? Они снова молча покачали головами. Джунейд провел рукой по бороде, не зная, что делать дальше. Он не привык к такому молчанию с их стороны. Обычно они бежали к нему, стремясь увидеть малыша, смеялись и болтали играя. Но сейчас они просто стояли, застыв и молча, а в их широко раскрытых глазах было что-то тревожное. Малыш зашевелился в своей кроватке в углу комнаты, нарушив повисшую тишину негромким хныканьем. Джунейд выдохнул, успокаиваясь. — Садитесь, — мягко попросил он, направляя их к дивану. — Я принесу вам что-нибудь поесть. Он занялся кухней, надеясь, что теплый запах еды поможет им разговориться. Он поставил на стол тарелку с домашним печеньем и стакан молока для каждого из них. Ничего. Они сидели близко друг к другу, не шевелясь, сложив руки на коленях. Даже не взглянули на печенье. Джунейд сел напротив них, изучая их усталые лица. — Хотите поиграть? — снова попробовал он. — Мы можем по очереди качать ребенка. Ответа не последовало. Разочарование смешалось с беспокойством. Что с ними случилось? Где смех, где свет в их глазах? Тишина тянулась, удушающая. Наконец, к счастью, он услышал звук открывающейся входной двери. Зейнеп. Девочки среагировали раньше, чем он, вскочили с дивана и бросились к ней, как только она вошла в дом. Они бросились к ней в объятия, зарываясь лицами в ее пальто. Зейнеп слегка пошатнулась, но быстро выпрямилась и заключила их в крепкие объятия. — Привет, мои милые, — пробормотала она, поглаживая их по волосам. — Я тоже по вам скучала. Джунейд испустил вздох, который и не подозревал, что сдерживал. Зейнеп наклонилась к ним и посмотрела между их лицами. — Вы ели? Две маленькие головки снова покачались. Она нахмурилась и перевела взгляд на Джунейда. Он жестом указал на нетронутую тарелку. — Они не проронили ни слова с тех пор, как пришли сюда. Выражение лица Зейнеп помрачнело, но она не стала настаивать. Вместо этого она подвела их к столу и предложила поесть. Медленно, осторожно, скованность в их маленьких плечах начала ослабевать. Несколько осторожных укусов, нерешительные глотки молока. После ужина Зейнеп играла с ними, увлекая их в мир, где их проблемы, казалось, исчезали, по крайней мере на время. Джунейд наблюдал, как возвращается их смех — слабый, но искренний. Было уже девять, когда младшая девочка наконец задремала, свернувшись калачиком на диване. Зейнеп отнесла ее наверх, и старшая последовала за ней, не говоря ни слова. Когда она спустилась обратно, выражение ее лица было мрачным. — У нее синяки, Джунейд, — тихо сказала она, опускаясь на диван. Его сердце сжалось. — Где? — На ногах, на спине. Я увидела их, когда помогала ей переодеться. Джунейд сжал челюсти. — Как? Зейнеп заколебалась, затем выдохнула, потирая виски. — Хасна. Между ними воцарилось глубокое молчание. Зейнеп отвела взгляд, ее руки сжались в кулаки. — Девочки рассказали что она била их, Джунейд. Сильно. И не в первый раз. Она постоянно наказывает старшую за самые незначительные вещи. Сегодня дома была сильная ссора, и вместо того, чтобы помириться, Хасна… — она тяжело сглотнула, — сказала, что этого недостаточно. Она назвала их… сказала, что они вырастут такими же, как Фейза. Глаза Джунейда потемнели. — Как она ее назвала? Голос Зейнеп дрогнул. — Блудница. Джунейд на мгновение закрыл глаза, подавляя гнев, поднимавшийся внутри него. Он всегда знал, что его тетя была резкой, жесткой, недалекой, но это? Это было нечто совершенно иное. Не успел он заговорить, как входная дверь со скрипом открылась. Фейза. Она стояла на пороге и выглядела такой измученной, какой он ее никогда не видел. Глаза ее были покрасневшими, лицо бледным, платок слегка примят. Джунейд немедленно встал. — Фейза, что… — Я ухожу, — ее голос был хриплым и грубым. — Насовсем. Зейнеп замолчала. — Что? Фейза тяжело выдохнула и провела рукой по лицу. — Я пошла продать свое золото, — призналась она, ее голос едва превышал шепот. — Мне нужны деньги. Я собираюсь найти жилье. Где-нибудь подальше. Джунейд и Зейнеп обменялись взглядами. Фейза покачала головой, прежде чем они успели что-либо сказать. — Не пытайтесь меня остановить. Я больше не могу там оставаться, — ее голос надломился. — Я не позволю ей сделать с ними то, что она сделала со мной. Джунейд почувствовал, как в груди у него что-то оборвалось. Его кузина — та самая девушка, которая когда-то была так полна жизни, была по-своему яростной и упрямой — стояла сейчас перед ним, совершенно опустошенная, совершенно сломленная. И все же в этот момент она была самой сильной, какой когда-либо была. Зейнеп шагнула вперед и взяла руки Фейзы в свои. — Ты поступаешь правильно, — прошептала она. Фейза издала дрожащий вздох. — Надеюсь, что так. Джунейд наблюдал за ними — за тем, как опустились плечи Фейзы, словно впервые за долгие годы она наконец сбросила с плеч бремя, слишком тяжелое, чтобы нести его в одиночку. Он не мог с чистой совестью позволить Фейзе бродить по ночам с двумя детьми, особенно в ее плачевном состоянии. Какими бы натянутыми ни были их семейные узы, она все равно оставалась его кузиной, и как только она появлялась на пороге его дома, это переходило в его компетенцию. Зейнеп, хотя и испытывала глубокое сочувствие, поначалу колебалась — она понимала, что излишнее вовлечение в конфликт может усугубить ситуацию. Но Джунейд был тверд. Фейза и дети останутся на ночь. Утром они вместе рассмотрят ситуацию и попытаются найти решение. Однако Джунейд ошибался, думая, что утро принесет ясность. Конфликт не рассеялся, как туман на рассвете; напротив, он усугубился. Оставив детей на попечение Зейнеп, он в сопровождении Фейзы отправился в дергях, где их уже ждали Сади, Хасна и Мюиссер. Напряжение в комнате было удушающим, и как только они сели за стол, стало ясно, что так называемые «переговоры» будут отнюдь не мирными. Сади выглядел изможденным, его лицо было осунувшимся, словно годы навалились на него за ночь. Он оказался в безвыходном положении, разрываясь между верностью жене и любовью к дочери. Его голос слегка дрожал, когда он пытался выступить посредником. — Фейза, дочка, никто не говорит, что ты не можешь вернуться домой, — умолял он. — Но ты должна понять: твоя мать не желала тебе зла. Просто она была строга в вопросах дисциплины. Ты же знаешь, какая она. Фейза издала глухой, недоверчивый смешок. — Строга в дисциплине? — ее голос треснул, захлебнувшись эмоциями. — Папа, она била мою дочь, пока та не покрылась синяками! И ты называешь это дисциплиной? Сади заметно вздрогнул, но не успокоился. — Она вышла из себя, вот и все… — Она назвала меня блудницей, — перебила Фейза, ее глаза горели от слез разочарования. В комнате воцарилась тяжелая тишина. Даже Джунейд, который спокойно наблюдал за происходящим, почувствовал, как при этих словах у него похолодела кровь. Хасна, которая сидела, скрестив руки, насмешливо сказала. — Вот и скажи им, почему я так сказала, если хватит приличия, — произнесла она с презрением в голосе. Фейза бросила на мать взгляд, полный страдания, а затем снова повернулась к Сади и Джунейду. — Потому что мужчина — один-единственный мужчина — проявил ко мне интерес, — сказала она, и ее голос задрожал. — Потому что адвокат, который вел твое дело, папа, связался со мной. И этого было достаточно, чтобы она назвала меня блудницей! Хасна даже не выглядела пристыженной. Более того, она казалась еще более решительной. — Разведенная женщина не должна привлекать к себе внимание, — холодно сказала она. — Это неприлично, ты и так сделала отца своих детей преступником. Джунейд не мог поверить в то, что услышал. — Внимание? — недоверчиво повторил он. — Она не искала внимания, тетя. С ней связался мужчина. И даже если она ему понравилась — что с того? Разве это делает ее порочной? Неужели она должна жить как призрак до конца своих дней? Она сделала что либо неподобающее? У тебя есть свидетели этого? Комната разразилась громкими криками — Фейза плакала, Хасна бросала слова резче ножа, Сади умолял, Мюиссер пыталась образумить. Это стало настолько всепоглощающим, что Джунейд, несмотря на свое терпение, обнаружил, что совершенно не следит за ходом спора. Но тут Фейза заговорила с окончательностью. — Я не вернусь. Уверенность в ее голосе прорезала хаос, как молния. Лицо Хасны помрачнело. — Если ты уйдешь, не жди, что тебя примут обратно. Фейза грубо смахнула слезы и встала, словно не в силах больше находиться в той же комнате. — Я и не собиралась, — хрипло сказала она. Джунейд вздохнул и, отодвинув стул, поднялся на ноги. Если она уже приняла решение, то не было смысла пытаться принудить ее к примирению, которое никогда не наступит. — Я помогу тебе, — просто сказал он. Вечером Фейза вернулась за дочерями. Ее лицо все еще было залито слезами, но теперь в нем было что-то еще — решимость. Она сделала свой выбор. Обратного пути уже не было. Больше всего всех удивило то, что перед уходом она поговорила с дедом. Старик, несмотря на свой возраст и репутацию сурового человека, выслушал ее. И, к потрясению почти всех членов семьи, он одобрил ее решение. Сади, пораженный, повернулся к Хасне с последней отчаянной попыткой в глазах. — Женщина, это твоя дочь. Это твои внучки. Неужели ты отпустишь их вот так? Но Хасна, всегда непреклонная, лишь отвернула лицо. И вот с наступлением первых холодов Джунейд помог своей кузине переехать в небольшую съемную квартиру. Он не знал, что ждет ее в будущем — она никогда раньше не жила одна, а теперь ей придется в одиночку растить двоих детей. Но перед тем как уйти, он взял с нее одно обещание: — Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится — что угодно — обращайся сначала ко мне. Хорошо? Фейза, измученная, но решительная, кивнула. — Хорошо.

***

Жизнь его дяди, возможно, и была полной неудачи, но семья Джунейда была просто благословением. Их сыну было уже восемь месяцев, и для Джунейда он был самым восхитительным, очаровательным и озорным ребенком из всех, что когда-либо существовали. В восемь месяцев малыш уже не был пассивным комочком тепла; он был решительным исследователем, ползающим по любой поверхности с таким неутомимым энтузиазмом, что его родители были в равной степени развеселены и измотаны. Его крошечные ручки хватали все, что попадалось под руку: волосы Зейнеп, бороду Джунейда, ложки, молитвенные четки, а однажды даже перья из хвоста ничего не подозревающего голубя в парке. Физически он стал еще более пухлым, с мягкими, покрытыми ямочками ручками и ножками, которые при виде родителей восторженно пинались. У него наконец-то прорезались два маленьких нижних зуба, что сделало его улыбку еще более очаровательной, хотя это также означало, что он полюбил кусать свои игрушки, пальцы Джунейда, а иногда и щеку Зейнеп, когда она слишком часто его целовала. В эмоциональном плане он начал проявлять явные предпочтения. Он тянулся к Зейнеп, как только просыпался, и лепетал в знак протеста, если она исчезала в другой комнате. В то же время его лицо озарялось, когда Джунейд возвращался домой: он возбужденно протягивал руки, наполовину полз, наполовину плёлся к нему, издавая звуки, которые были чем-то средним между визгом и смехом. И, конечно же, мальчик открыл для себя силу своего голоса. Не только его лепет, в котором теперь звучали звуки, подозрительно похожие на «Баба» и «Анне», но и драматические притворные рыдания, когда он не получал желаемого. Однажды ночью, когда Джунейд пытался поменять ему подгузник, малыш взвыл так, словно переживал величайшую несправедливость в своей жизни. — Зейнеп! — в легкой панике позвал Джунейд. — Он ведет себя так, будто я его мучаю! Зейнеп, расчесывавшая волосы, подошла к нему с усталой улыбкой. — Ты, наверное, слишком затянул. — Но я.…, — Джунейд опустил глаза и понял, что его сын в полном порядке и смотрит на него широкими веселыми глазами. Как только Джунейд в отместку пощекотал ему живот, малыш разразился хохотом, забыв обо всех прежних трагедиях. — Видишь? — поддразнила Зейнеп. — Он уже манипулирует тобой.

***

Появление ребенка изменило все, но больше всего — то, каким образом Джунейд и Зейнеп существовали как пара. Если раньше у них было достаточно времени друг для друга, то теперь моменты близости приходилось вписывать в промежутки между сменой подгузников, кормлениями и бесконечным качанием ребенка на руках и на коленях. Поначалу это было трудно. Когда усталость въелась в их кости, мысль о близости, кроме усталого поцелуя в конце дня, казалась роскошью. Но наблюдательный Джунейд заметил, что Зейнеп перестала избегать его взгляда, что она больше не стеснялась, прежде чем раздеться перед ним, и что ее смех звучит так же непринужденно, как раньше. И вот они приспособились. Они находили близость в украденных моментах — нежных поцелуях на кухне, когда ребенок спал, Джунейд обнимал Зейнеп сзади, когда она готовила чай, тепло ее тела, когда они лежали в постели и шепотом рассказывали о том, как прошел день, а их сын спал между ними. Однажды особенно холодным вечером, после утомительного дня, они вместе улеглись на диван, а их сын свернулся калачиком на груди Джунейда. Зейнеп, положив голову ему на плечо, пробормотала: — Помнишь, как мы проводили ночи до него? Джунейд ухмыльнулся. — Очень хорошо. — Ты скучаешь по этому? — тихо спросила она, проводя легонько круги по его руке. — Я скучаю по нам, — признался он. — Но мы все еще мы. Просто… с третьим лишним. Зейнеп рассмеялась, подняв голову, чтобы поцеловать его в челюсть. — Очень громким, очаровательным третьим колесом. Иногда близость заключалась не только в физической близости. Иногда она заключалась в том, чтобы обнимать друг друга бессонными ночами, разделяя молчаливое понимание того, что, несмотря на усталость, несмотря на перемены, они ни на что не променяют эту жизнь.

***

Если Джунейд и Зейнеп думали, что слишком привязаны к своему сыну, то быстро поняли, что они не одиноки. Ребенок был практически предметом всеобщего внимания. В Дергяхе мальчика передавали из одних любящих рук в другие. Пожилые женщины благословляли его, мужчины средних лет игриво трепали его крошечные пальчики, а девочки помладше обожали его, словно он был живой куклой. Даже Левент, который обычно нейтрально относился к маленьким детям, однажды был пойман в роли няньки пока Мерьем разбиралась с пирогом, с видом глубокой неловкости, когда ребенок пытался грызть его часы. — Ты слаб, — поддразнил Джунейд, поймав Левента за этим занятием. Левент нахмурился, перекладывая ребенка в более устойчивое положение на своей руке. — Он все время смотрел на меня. Что я должен был делать? Не обращать на него внимания? Но ничто не вызывало у Джунейда большей гордости, чем реакция незнакомых людей, когда они выводили сына на прогулку. Зейнеп, катившая коляску, едва успевала сделать два шага, как кто-нибудь останавливал ее. «Машаллах, какой красивый мальчик!» «Такой красивый ребенок, он, должно быть, похож на своего отца». На это Зейнеп игриво вздернула бровь. — А его мать не имеет к этому никакого отношения? А Джунейд, шедший рядом с ними, изо всех сил старался, чтобы его грудь не так сильно выпячивалась от гордости. Да, жизнь изменилась. Их мир больше не вращался только вокруг них двоих. Но когда Джунейд наблюдал за тем, как смеется его жена, как возбужденно лепечет на ее руках их сын, он понимал, что эта жизнь — хаотичная, изнурительная, полная любви — именно то место, где ему суждено быть.

***

Быть по совместительству молодой матерью, учиться в университете и вести домашнее хозяйство оказалось непростой задачей даже для неутомимой Зейнеп. Она никогда не жаловалась, но Джунейд видел, как она измотана — дни ее тянулись между лекциями, уходом за сыном и выполнением повседневных обязанностей. Он делал все возможное, чтобы облегчить ее бремя, даже убедил ее не брать академический отпуск. — Зейнеп, — сказал он ей как-то вечером, когда она раздумывала над учебниками, виновато поглядывая на играющего рядом сына. — Если ты бросишь все сейчас, ты можешь никогда не вернуться. А ты уже так далеко зашла. — Но я нужна ему, Джунейд, — пробормотала она, глядя на их ребенка с мягким, измученным выражением лица. — Нужна. И мне тоже. Но ты не должна делать это одна, — успокоил он ее. Вместе с госпожой Мерьем они создали систему. Иногда Джунейд брал их сына с собой в дергях, где добросердечные пожилые бабушки играли с ним в перерывах между молитвами. В другое время Мерьем брала его с собой домой, где с ним возились бабушка и тетя. Все крутилось вокруг того, как помочь Зейнеп закончить университет. И вот времена года сменились, и наступила солнечная весна. Однажды днем Джунейд решил забрать Зейнеп из университета. Их сын обожал поездки на машине: он сидел в своем автокресле и безостановочно лепетал, а его пухлые ручки тянулись ко всему, что попадалось под руку. Всю дорогу он был занят тем, что пытался дернуть Джунейда за рукав или расстегнуть свои крошечные ботиночки, при этом разговаривая на понятном только ему языке. Когда Джунейд припарковался у университета и вышел из машины, его охватило странное чувство дежа-вю. Однажды он уже стоял здесь, у этого самого здания, ожидая Зейнеп, но тогда ему потребовалась терапия. Теперь же все было по-другому. Когда они вошли внутрь, он переложил их неугомонного сына на локоть. Мальчик упорно пытался стащить с головы Джунейда тюбетейку и озорно гикал каждый раз, когда ему это удавалось. Двери аудитории распахнулись, и студенты шумным потоком хлынули наружу. Зейнеп быстро появилась оттуда, разговаривая со смеющимися двумя девушками, но как только она заметила их, ее глаза загорелись нескрываемой радостью. Она поспешила к ним, тут же взяла их сына на руки и покрыла поцелуями его пухлые щечки. Джунейд не успел ничего сказать, как их внезапно окружили ее однокурсницы. Его сына передавали из рук в руки, девочки ворковали над ним, нежно целовали его крошечные ручки и называли «самым очаровательным малышом на свете». Джунейд отступил на шаг, наблюдая за происходящим с удовольствием. Но потом, почти непроизвольно, его взгляд скользнул по толпе. Он не знал, почему, но его тело слегка напряглось, глаза искали что-то или, скорее, кого-то. Но… никого не было. Он даже слегка повернулся, чтобы проверить еще раз. Не было ни знакомых печальных взглядов, направленных на Зейнеп, ни тоскующих взглядов издалека. Если мимо и проходили студенты мужского пола, то только для того, чтобы скорчить глупую рожицу их ребенку, а затем продолжить свой путь. Зейнеп, как всегда проницательная, уловила в его выражении мелькнувшее облегчение. Игриво сузив глаза, она наклонила голову. — Если ты угостишь меня десертом, — поддразнила она. — Я расскажу тебе кое-что интересное.

***

Так они оказались в маленьком уютном кафе, сидя у окна, когда послеполуденное солнце заливало улицы золотистым светом. Их сын сидел на коленях у Зейнеп и жадно поглощал ложкой яблочное пюре. Зейнеп, со всем изяществом, с каким только можно, умудрялась аккуратно кормить малыша. Джунейд же, пытаясь накормить сына дома, всегда оставался вымазанным в еде. Когда малыш с удовольствием доел свою порцию, Джунейд взял его на руки и стал увлеченно гладить свою бороду, ожидая, когда Зейнеп наконец расскажет ему, что же такого интересного произошло. Она не торопилась. Медленно, осознанно, она ела свой десерт, смакуя каждый кусочек с почти озорной ухмылкой, явно испытывая его терпение. Наконец Джунейд выдохнул. — Зейнеп. Она откусила последний, самый большой кусочек, а затем небрежно сказала: — О, я забыла тебе сказать. Он перевелся в прошлом семестре. Эти слова на мгновение осели в памяти. Затем … Джунейд понял. Секунду он просто смотрел на нее. Затем, как бы иррационально это ни было, ему показалось, что солнце снаружи светит ярче. Воздух стал теплее. Легче. Сам факт, что «он» — тот юноша, который когда-то был причиной стольких волнений, — исчез, вызвал у Джунейда такое абсурдное чувство покоя, что он едва не посмеялся над собой. Испытав облегчение, он импульсивно заказал все любимые десерты Зейнеп. — Ты хочешь меня откормить? — поддразнила она. — Я праздную, — ответил он, чувствуя себя триумфатором. После этого они долго гуляли по близлежащему парку, позволяя сыну восторженно пинать свои крошечные ножки, наблюдая за птицами. Джунейд нес его на плечах, а Зейнеп держалась за его руку и слегка прижималась к нему головой. В этом было что-то невероятно умиротворяющее — они шли втроем, наблюдая за нежно-розовыми цветами на деревьях, когда теплый ветерок доносил до них аромат весны. Джунейд не думал, что может быть счастливее. Но это чувство длилось недолго. Когда они вернулись домой, и смех все еще не утихал между ними, Джунейд сразу же заметил фигуру, стоявшую у их ворот. Левент. Поначалу вид его знакомого не показался ему чем-то необычным. Но потом… Внутри него что-то перевернулось. В животе поселилась острая, пронизывающая до глубины души тревога, ведь когда Левент в последний раз вот так же приходил к ним домой, весь его мир перевернулся с ног на голову. В последний раз, когда Левент был здесь, Джунейд узнал, что у его жены есть сестра-близнец. Когда Левент был здесь в последний раз, Зейнеп попала в больницу. Джунейд замедлил шаг. Рядом с ним Зейнеп тоже слегка напряглась, сразу почувствовав, что что-то не так. Их сын, не обращая на это внимания, радостно гукал, протягивая руки к Левенту, считая его еще одним знакомым лицом в своем маленьком мире. Пальцы Джунейда крепко сжались вокруг руки Зейнеп. А затем, с колотящимся сердцем, он шагнул вперед. — Левент, — осторожно произнес он. — Что случилось?