Часть 31

Август в Стамбуле был удушающим, давящим на город, как тяжелый, непрекращающийся гнет. Воздух был густым, неподвижным, а улицы лоснились от гнетущего солнечного зноя. Даже в тени не было никакого спасения. Жара была такой, что от нее клокотало в горле, мысли текли вяло, а сон был неуловим. Джунейд страдал не только от жары, но и от томительного отсутствия жены и сына. Зейнеп с ребенком и Мира уехали в особняк Басри Паша, чтобы проконтролировать последние приготовления к свадьбе госпожи Мерьем, оставив Джунейда присматривать за своим дядей Сади. Он понимал, что не может оставить его одного, не в том состоянии, в котором тот находился. Сади был совершенно сломлен после отъезда Фейзы в Анкару. После нескольких месяцев жизни в одиночестве Фейза снова вышла замуж, решившись строить новую жизнь с бывшим адвокатом своего отца. Церемония была скромной и тихой - на этом она настояла. Хасна категорически отказалась присутствовать. Джунейд и Сади пообщались с мужчиной до свадьбы, и, несмотря на их первоначальные сомнения, он оказался заботливым и честным. Он был разумным человеком, а главное, казалось, искренне заботился о Фейзе и ее дочерях. Сади с трудом смирился с мыслью о переезде дочери, но противиться ее решению означало бы полностью потерять ее. Фейза и так долго держала его на расстоянии - слишком сильное сопротивление могло лишь оттолкнуть ее еще дальше. Зейнеп неожиданно оказалась свидетельницей Фейзы на свадьбе. Вернувшись вечером домой, она сказала Джунейду, что Фейза действительно выглядит счастливой. Так оно и было. А вот Хасна - нет. Женщина едва скрывала свою ярость, и она не постеснялась выплеснуть ее на глазах у Джунейда и Зейнеп. Она открыто проклинала Сади за то, что он «отдал свою дочь неверующему», и кипела от злости, словно счастье Фейзы ничего для нее не значило. Это был невыносимо неловкий момент. Джунейд и Зейнеп обменялись взглядами, молча решив уйти, чем заставлять Сади терпеть дальнейшее унижение. В таком состоянии Хасне нечего было сказать - она была поглощена своей горечью, и никакие слова не могли ее успокоить. Теперь, оставшись наедине с дядей, Джунейд видел, насколько сильно тот осунулся. Сади работал не покладая рук, словно пытаясь заглушить в себе эмоции. Однако, несмотря на все его усилия, дом стал для него нестерпимым. В нем было пусто, тихо, и он больше не казался ему домом. Джунейд делал все возможное, чтобы быть рядом с ним, но печаль дяди была тяжелой, а порой даже удушающей. Поэтому он остался поддержать его, дочери с внучками больше не было, а жена стала ему недругом. Он искренне сопереживал дяде. Поначалу Джунейд не понимал, зачем дядя терпит такой характер своей жены, но в разуме поставил себя на месте дяди, а на место Хасны Зейнеп, то он больше стал понимать Сади. Однако искренне молился чтобы никогда не оказаться на его месте. В тот вечер Джунейд сидел у открытого окна, надеясь, что хоть малейший ветерок ослабит жару. В доме было жутко тихо. Он только что закончил разговор с Зейнеп. По ее словам, все было почти готово для гостей свадьбы, которые останутся в особняке на ночь. Приготовления прошли гладко, и Мире - тайному романтику - очень понравилось это место. - Миру так впечатлил этот особняк, - с тихим смехом сообщила ему Зейнеп, - что она сказала, что если бы у тебя был давно потерянный двоюродный брат с таким домом, то она могла бы рассмотреть его в качестве мужа. Джунейд рассмеялся, но смех быстро угас, оставив после себя пустоту в груди. Он скучал по ней. Ему не хватало тепла ее присутствия, мягкости ее голоса, когда она рассказывала ему о своем дне. Он скучал по их сыну - по смеху маленького мальчика, наполнявшему дом, по стуку его маленьких ножек по полу. Без них дом казался невыносимо пустым, словно оболочка того, чем он должен был быть. Он тяжело выдохнул, проведя рукой по лицу. Не раз ему приходилось бороться со всепоглощающим желанием сесть в машину и поехать к ним. Но завтра. Завтра он снова увидит их. И внезапно ночь показалась ему более терпимой.

***

Руки Джунейда сжимали руль чуть крепче, чем обычно, когда он вел небольшой свадебный кортеж через величественные ворота особняка Басри Паша. Элегантное поместье в османском стиле само по себе было удивительно, а сегодня в нем происходило важное событие в жизни его тещи. Он нервничал не только из-за события, но и из-за желания - возможно, неосознанного, но несомненного - произвести впечатление на госпожу Мерьем. За последний год их отношения стали более стабильными, во многом благодаря рождению сына. Родительство смягчило многие шероховатости, создав между ними не гласное взаимопонимание. И все же какая-то часть его души по-прежнему жаждала одобрения со стороны тещи, словно заслужив его, он мог бы принести в свою семью чувство завершенности. Когда он въехал в широко распахнутые железные ворота, процессия последовала за ним, их фары мерцали на фоне возвышающихся кипарисов, выстроившихся вдоль аллеи. Дорога тянулась вперед, окутанная зеленым коридором; деревья стояли высокие и величественные, их темная густая листва шепталась с летним ветерком. Они были посажены столетия назад первоначальными владельцами поместья - представителями Османской империи - как символ постоянства и престижа. Солнечный свет проникал сквозь ветви, отбрасывая тени на мощеную дорожку. За деревьями показался особняк, словно забытый кусочек истории, памятник османскому величию. Это было двухэтажное строение, снаружи украшенное затейливой деревянной резьбой и элегантными эркерами, обрамленными тонкими решетками. Широкие карнизы защищали балконы, давая тень от неумолимой августовской жары. Каменный фундамент, прочный и неподвластный времени, держал вес веков, а арочный вход носил признаки давно минувшей эпохи, когда мастерство было искусством, а каждая деталь имела значение. Джунейд остановил машину перед величественными двойными дверями, на резных панелях которых были изображены цветочные узоры и стихотворения, написанные арабской вязью. Одна за другой остальные машины последовали его примеру, выстроившись за ним в ряд. Выйдя из машины, Джунейд почувствовал, как на него навалилась волна ожиданий. Один только особняк уже ошеломил гостей, и он видел это по их повернутым головам и ропоту восхищения. Он знал, что представляет собой это место - символ наследия, богатства, положения. Но более всего это было свидетельством той жизни, которую он построил с Зейнеп. Левент вышел из машины и с тихой, ободряющей улыбкой помог госпоже Мерьем выйти. Сечкин и Ханде приехали вместе с Суави, а Биргюль и Ариф последовали за ними. Свадебный регистратор, пожилой мужчина с аккуратно подстриженными усами, поправил галстук, с удовлетворением наблюдая за окружающей обстановкой. У входа в особняк уже собралась группа, чтобы поприветствовать их. Персонал, одетый в элегантную, но простую униформу, почтительно выстроился в ряд. Госпожа Айше, давняя смотрительница особняка, сделала все возможное, чтобы представить поместье в самом лучшем свете. Для нее это было делом чести, и это проявлялось в каждой полированной периле, каждой удачно расставленной цветочной композиции и каждой сверкающей мраморной плитке. Но главная роль принадлежала Зейнеп. Она вышла вперед, уверенная и грациозная, идеальная хозяйка. Со спокойной уверенностью она представляла каждого гостя, чтобы их прибытие было не просто торжественным, а теплым, доброжелательным. И в этот момент Джунейд в очередной раз поразился прозорливости жены. Было время, когда их брак был окутан спорами, когда светские друзья шептались о том, что Джунейд - «фанатик», женившийся на несовершеннолетней. Скептицизм, осуждение и предположения относительно его характера. Однако сегодня, когда Зейнеп, стоящая среди великолепия особняка Басри-паши, вызывала уважение как традиций, так и современности, все это потеряло актуальность. Она с легкостью переписала историю. С элегантностью и достоинством она представила их семью как достойную признания, порядочную и сплоченную. Пока продолжалось знакомство, в его мысли ворвался знакомый голос. Из объятий Миры к нему тянулся сын с крошечными ручками, пухлые пальчики хватали воздух. Джунейд не стал медлить. Он шагнул вперед, подхватил ребенка на руки и прижал его теплое тельце к своей груди. Он вдохнул слабый аромат детской присыпки и солнечного света, а затем нежно поцеловал сына в макушку. Мальчик захихикал, неуклюже погладив отца по лицу, и Джунейд усмехнулся, пробормотав тихую благодарственную молитву. Рядом с ним Зейнеп смотрела на него нежными глазами, и выражение ее лица отражало нечто более глубокое, чем просто любовь, — это было просто тихое выражение признательности за их путешествие от пары вне закона до солидного семейства. А затем, как истинная хозяйка дома, она вернулась к гостям и с легким изяществом провела их внутрь. Свадебный день начался.

***

Особняк произвел желаемое впечатление. Джунейд больше не был просто набожным имамом, о котором когда-то шептались в светских кругах; сегодня, в величии своего исторического дома, он был человеком с богатым наследием, значимостью и силой.  Мужчины собрались на широкой тенистой веранде, откуда теплый августовский ветерок доносил далекий аромат тысячи роз и кипарисов. Они потягивали прохладный щербет и свежевыжатые фруктовые соки.  Сечкин, всегда прагматик, откинулся в кресле и задумчиво изучал Джунейда.  - Этот дом, - наконец сказал он, проведя рукой по подлокотнику кресла, словно впитывая в себя толщу истории, — это не просто дом. Здесь кроется наследие. Как он оказался в твоем расположении? Я не знал что имамы столько закрапывают. - Хочешь сменить деятельность? – пошутил Левент. Джунейд усмехнулся и сделал глоток своего напитка. Он знал, что Сечкин, который раньше смотрел на него через призму скептицизма, теперь смотрит на него иначе. - Он был построен во времена поздней Османской империи, - начал Джунейд, его голос был спокойным и размеренным. - Басри-паша был визирем и заказал его для своей семьи. Особняк видел войны, революции, падение империи. У каждого камня есть своя история, во время Британской оккупации тут жил дипломат, потом его выкупил мой прадед, дом перешел мне по наследству от бабушки.  Сечкин кивнул, явно впечатленный. Остальные слушали со спокойным интересом, и Джунейд впервые почувствовал изменение - вновь обретенное уважение со стороны людей, которые раньше видели в нем лишь религиозного человека, не имеющего ничего другого, что могло бы его определить.  Пока мужчины беседовали, Мира и Зейнеп вносили последние штрихи в свадебные декорации у пруда. Они выбрали уединенное и безмятежное место, где вода переливалась под золотыми лучами заходящего солнца.  У кромки воды был установлен небольшой деревянный помост, украшенный мягкими, струящимися белыми драпировками, которые подхватывал вечерний бриз.  Господин Дамир, как всегда тщательно, расставил подвесные фонари, их нежное золотистое сияние отражалось в ряби воды. Гроздья бледно-розовых и белых роз, переплетенные с веточками оливковых ветвей, обрамляли помост и каскадом ниспадали на деревенский деревянный стол, поставленный здесь для церемонии.  В центре стола в стеклянной вазе стояла простая, но элегантная цветочная композиция - белые лилии, символизирующие чистоту, и лаванда, означающая преданность. По обеим сторонам высокие подсвечники с незажженными белыми свечами ждали сумерек, когда их зажгут в честь нового начала.  Узкая дорожка из лепестков роз вела из сада особняка вниз к платформе, нежный шлейф из белых и розовых цветов указывал Мерьем путь к ее будущему.  Госпожа Айше лично проводила свадебного регистратора к его месту у помоста, убедившись, что все готово к церемонии.  Джунейд серьезно отнесся к собственной подготовке. В отличие от остальных, которые надели костюмы, он выбрал традиционное одеяние - безупречный светлый наряд, идеально сидящий на нем, в сочетании с вышитым одеянием кремового цвета и соответствующей тюбетейкой.  Это было напоминанием о том, кем он был, о его вере и о ценностях, которые он отстаивал.  Когда он вышел к гостям, даже Сечкин, который ожидал, что он будет соответствовать западному свадебному одеянию, слегка кивнул в знак одобрения.  Гости собрались у пруда, их шепот сливался с тихим шелестом деревьев. Позднее полуденное солнце заливало все золотым светом, отбрасывая длинные тени на ухоженную лужайку.  Затем двери особняка распахнулись.  Первыми появились Зейнеп и Мира в одинаковых платьях в пол нежно-розового цвета, скромных и элегантных. Единственным отличием был изящный хиджаб Зейнеп, приколотый серебряной брошью, тонко сверкавшей на свету.  Между ними в платье, которое Мира практически заставила ее купить, стояла госпожа Мерьем.  Она была ошеломляюще скромна - платье из мягкого шелка цвета слоновой кости с длинными рукавами и высоким воротом. Ее лицо выражало застенчивость и безмятежное счастье.  Когда они шли к помосту, Мира что-то прошептала ей, и та, несмотря на нервы, облегченно вздохнула.  Левент стоял в ожидании, одетый в простой, ладно сшитый темно-синий костюм. Его глаза смягчились, когда он наблюдал за их приближением, и впервые за этот день нервозность Мерьем рассеялась.  Зейнеп и Мира осторожно поправили шлейф Мерьем, прежде чем занять свои места рядом с ней.  Ханде выступила в роли свидетельницы Мерьем, а Сечкин - в роли Левента - пара, как ни странно, подходящая, учитывая практичный характер Сечкина и сердечную поддержку Ханде.  Когда свадебный регистратор начал выполнять все формальности, в собравшихся воцарилась тишина.  Джунейд, стоявший рядом с женой, почувствовал, как на него снизошло глубокое умиротворение.  Он взглянул на Зейнеп, которая наблюдала за церемонией слезящимися глазами. Заходящее солнце отбрасывало теплый отблеск на ее нежные черты, и на мгновение он перенесся в прошлое, к их собственной свадьбе - как молоды они были, каким неопределенным казался мир, и в то же время каким правильным он казался.  Она повернулась к нему, поймав его взгляд, и мягкая улыбка искривила ее губы.  Он протянул руку, и она сжала ее в молчаливом понимании.  Когда произносились клятвы, момент был чистым, простым и глубоким. Не было ничего грандиозного, кроме того, что давала сама природа, не было ничего лишнего, кроме глубины эмоций, наполнявших воздух.  Голос Мерьем, ровный, но наполненный тихими эмоциями, четко прозвучал, когда она приняла предложение Левента.  И вот так началась новая глава.  Когда церемония завершилась, и официальные документы были подписаны, в небольшом собрании раздались тихие возгласы.  Мира, драматично вытирая глаза, заключила Зейнеп в объятия.  Фонари над прудом ожили с наступлением сумерек, и свечи на столе были зажжены.  Джунейд обнял сына, который с удивлением смотрел на светящиеся огоньки, и снова повернулся к Зейнеп.  - Ты счастлива? - спросил он достаточно низким голосом, чтобы услышала только она.  Она посмотрела на него, на окружающую их красоту, на семью, которую они создали, и на любовь, наполнявшую воздух.  - Очень, - прошептала она, прильнув к нему.  И пока вечер проходил в тихом праздновании, Джунейд знал, что эту ночь, этот момент они запомнят навсегда.

***

Солнце отбрасывало длинные тени на пруд, и Джунейд сидел под буковым деревом, прижавшись спиной к шершавой коре. Теплый ветерок шелестел листьями над головой, а запах влажной земли смешивался со слабым ароматом роз Зейнеп из рощи за усадьбой. За годы отцовства он многому успел научиться, но одна истина подтверждалась снова и снова - нельзя отрывать глаз от детей. Сейчас он наблюдал за ними, тремя своими сыновьями, игравшими на мелководье пруда со своими самодельными лодками. Близнецы, всегда находчивые, собирали их из кусков пенопласта, скотча и, судя по всему, кусков старого деревянного ящика, который они, без сомнения, раздобыли там, где не должны были. Их творения неуверенно покачивались на воде, бесцельно дрейфуя, пока не столкнулись друг с другом. От шума их состязания тщательно откормленные утки Зейнеп в страхе улетели на дальний берег пруда, где теперь возмущенно плавали, настороженно наблюдая за мальчишками. Это были последние тихие дни лета перед школой - темой, которая занимала большую часть их с Зейнеп бесед в последние недели. Его сердце все еще было тяжело от решения, которое они приняли накануне вечером. Они с Зейнеп всегда представляли себе, что их дети будут получать образование в системе медресе и вырастут с твердыми устоями веры и традиций. Синан, их старший, процветал в этой среде. В нем было все, чем восхищалась их религиозная община, - ученость, собранность, глубокая преданность своим убеждениям. Он даже внешне был похож на Джунейда, что делало сравнения еще более частыми и неизбежными. Близнецы, однако, были другими. Они боролись с возложенными на них жесткими ожиданиями, подвергали сомнению правила, становились беспокойными во время долгих уроков и, что самое страшное в глазах их учителей, находили радость в вещах, которые считались несерьезными и даже запрещенными. В медресе сравнения с Синаном не прекращались. Шепот, неодобрительные взгляды, невысказанное, но ощутимое неодобрение - близнецы явно чувствовали все это. Зейнеп, с ее тихой, но непоколебимой проницательностью, первой предложила перевести их в светскую школу. Поначалу он сопротивлялся. Мысль о том, что его сыновья будут расти вне привычных религиозных рамок, подвергаясь влиянию, которое он не мог контролировать, глубоко тревожила его. Но он также знал своих сыновей - он видел, как они борются, как они не совсем вписываются в общество, как их природное любопытство и интересы постепенно подавляются под грузом ожиданий, которые они никогда не смогут полностью удовлетворить. Именно это в конце концов и заставило его сдаться. Он провел достаточно лет, наставляя людей в вере, чтобы понять, что давление только отталкивает людей. Он не хотел, чтобы его сыновья обижались на воспитание, чувствовали себя отчужденными от семьи и веры. Они были еще малы, но он видел достаточно жизни, чтобы понять: навязывание им своего пути может привести к обратному результату. Их дом, их семья должны быть местом любви и понимания, а не жесткого принуждения. Поэтому вчера вечером он согласился. Близнецов переведут. Громкий смех вернул его в настоящее. Он перевел взгляд на пруд и увидел, как один из близнецов - он все еще с трудом различал их на расстоянии - схватил длинную палку и хлестнул ею по воде, отправив брызги в сторону Синана, который вскрикнул и отпрыгнул назад. - Ты сделал это нарочно! - обвинил Синан, стряхивая воду с рук. - Нет! - ответил близнец, озорно ухмыляясь. - Да еще как! Ты просто злишься, что моя лодка победила. — Это потому, что ты жульничал! - подхватил другой близнец, его голос возвысился от возмущения. Синан сложил руки, как всегда честный и уравновешенный старший брат. - Как я мог жульничать? Мы строили их вместе. Джунейд улыбнулся знакомому спору, но не успел он расслабиться, как увидел, что один из близнецов присел, и его маленькие пальцы обхватили что-то в грязи. Лягушка. Джунейд открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но опоздал. Одним движением мальчик запихнул извивающееся существо в рубашку Синана. Воцарился хаос. Синан издал придушенный вопль, и все его тело завертелось: он крутился на месте, хватаясь пальцами за воротник, чтобы выгнать непрошеную амфибию. Близнецы разразились неконтролируемым хохотом, свалившись на мелководье и держась за животы. Даже со своего места Джунейд видел, как исказилось от ужаса лицо Синана, когда ему наконец удалось выдернуть лягушку и бросить ее обратно в пруд. - Папа! - крикнул Синан, наполовину в негодовании, наполовину в мольбе. Джунейд встал, отряхнул штаны и направился к кромке воды. - Возвращайтесь на берег. Сейчас же, - твердо сказал он, и в его голосе чувствовался авторитет отца, который не потерпит дальнейших глупостей. Близнецы, почувствовав, что их забава подошла к концу, быстро выскочили из пруда, вода капала с их промокшей одежды. Синан последовал за ними, все еще отряхивая рубашку, словно пытаясь избавиться от воспоминаний. Джунейд сложил руки и посмотрел на своих младших сыновей. - Кто из вас это был? Близнецы обменялись взглядами, на их одинаковых лицах застыла напускная невинность. Джунейд вздохнул. — Значит, вы оба. Их мать не обрадуется, увидев, в каком состоянии они находятся. Он представил себе, как Зейнеп будет вздыхать от досады, как она будет бормотать о том, что они всегда находят себе неприятности, а потом, несмотря на все старания выглядеть суровой, ее губы будут подрагивать от улыбки. Они приняли правильное решение насчет школы. Он это чувствовал. Наблюдая за ними сейчас, босоногими, дикими, полными жизни, он понимал, что им нужно пространство, чтобы быть самими собой. Он просто молился, чтобы, когда они вырастут, они всегда чувствовали себя в безопасности и могли вернуться домой, как бы далеко они ни забрели. Маленькая рука дернула его за рукав. Один из близнецов - возможно, тот самый лягушонок-виновник - посмотрел на него широкими, нераскаянными глазами. - Папа, можно нам вернуться в воду? Джунейд тяжело выдохнул, ущипнув себя за переносицу. - Ни в коем случае.

***

Джунейд вернулся в свое укрытие под деревом и стал наблюдать за своими детьми, которые быстро нашли себе новое занятие на суше. Они втроем лежали на животе, заглядывая под разросшийся куст мальвы. Он вспомнил, что вчера на них наткнулся еж. Синан, как всегда, проявил инициативу и предложил потыкать куст палкой, чтобы выманить ежа. Близнецы, полные озорства, предложили использовать камень, но Синан, помнящий о правилах их матери, напомнил им, что они испортят цветы и рискуют быть наказанными. Джунейд ухмыльнулся, глядя на их выходку, но был застигнут врасплох внезапно навалившейся на него тяжестью воспоминаний. Его отец умер еще до рождения близнецов; Синану тогда было почти три года. Прошлое нахлынуло с головой - неожиданный звонок от Сади, срочно вызвавший его. Просьба была простой и в то же время неожиданной: его отец серьезно болен и хочет его видеть. В тот момент в его груди вспыхнул гнев. Неужели дядя забыл, что ему пришлось пережить из-за этого человека? Годы обид, слова, которые резали глубже любого клинка? Он усмехнулся над дерзостью такой просьбы. Но Сади опустил его на землю одним замечанием: - Ты теперь сам отец, Джунейд. Однажды ты совершишь ошибку. И однажды ты захочешь, чтобы твой сын простил тебя. Ему хотелось возразить, сказать, поклясться, что он никогда не подведет своего ребенка так, как подвел его отец. Что никогда не заставит Синана чувствовать себя сиротой, пока его отец еще жив. Но вместо этого он просто положил трубку, напоследок сказав лишь, что подумает об этом. Зейнеп не пыталась его разубедить. Как всегда, она просто поддерживала его в любом решении. Когда он наконец собрался с духом и увидел своего отца, зрелище привело его в ужас. Человек, который когда-то возвышался над ним с жестоким, властным видом, теперь выглядел как тень самого себя. Слова врача прозвучали в его ушах - агрессивный рак гортани. Болезнь лишила его голоса и жизненных сил. Если бы Джунейду не сказали, что это его отец, он мог бы и вовсе не узнать его. Он часами просиживал у его постели, в его голове роились мысли о том, что он хотел сказать, и обиды, которые он вынашивал годами. Но все это уже не имело значения. Во время второго визита он взял с собой Зейнеп и Синана. Отец не мог говорить, но Джунейд впервые увидел в его глазах раскаяние. На это ушли годы, но в тот момент что-то внутри него наконец смирилось. Он простил его. Не ради отца, а ради себя самого. Через три недели отца не стало. Через месяц после этого умер его дед, не в силах смириться с потерей сына. Тот год был одним из самых мрачных в жизни Джунейда. Он исполнил последнее желание отца, похоронив его рядом с матерью. Завещание стало еще одним потрясением - отец не оставил ему ничего. Но почти все досталось Синану, а Зейнеп была оставлена солидная сумма, она использовала эти деньги для своего благотворительного фонда который финансировал обучение детей из малоимущих семей. Время составления завещания не было случайным: оно было написано в год рождения Синана. Тот год едва не сломил его. И все же, словно напоминая ему о жизненном равновесии, Зейнеп родила близнецов. Всевышний забрал, но и вернул с избытком. Воспоминания Джунейда рассеялись, когда звонкий смех дочери вернул его в настоящее. Он повернулся к особняку и увидел Зейнеп, которая шла к нему, как всегда, грациозная, неся на руках их шестимесячную дочь. Малышка, увидев отца, тут же начала ерзать и тянуться к нему, ее маленькие ручки в восторге хватали воздух. Джунейд с улыбкой встал и протянул руки, чтобы взять ее. Как только она оказалась в его объятиях, она зарылась лицом в его грудь, издавая довольные звуки. Он поцеловал ее в макушку, вдыхая знакомый запах детской присыпки и молока. Дети и вправду пахнут раем. Зейнеп, наблюдая за ними, поправила легкий платок на голове и посмотрела на мальчиков, которые все еще сидели возле куста, не сводя глаз с обнаруженного ими существа. - Они что-то затевают, - пробормотала она, наполовину забавляясь, наполовину настораживаясь. Джунейд вздохнул. - Они всегда так делают. - По крайней мере, они заняты до начала учебы, - сказала она нейтральным тоном. Он понимал, что она делает - пытается выпытать у него эмоции по поводу их недавнего решения. Несколько дней они спорили, взвешивали риски и в конце концов пришли к соглашению. Джунейд прижал к себе дочь и стал наблюдать за сыновьями. - Сегодня они радостные, - признал он. - На сегодня этого должно быть достаточно. Зейнеп переплела свою руку с его рукой, ненадолго прислонив голову к его плечу. - Этого будет достаточно. Мы сделали правильный выбор. Джунейд медленно выдохнул и кивнул. Он молился, чтобы она была права.

***

Пруд переливался под золотистыми лучами вечернего солнца, как и много лет назад, когда они впервые приехали сюда в качестве молодоженов. Тогда это пруд был тихим свидетелем их неопределенных начинаний - место, где Джунейд впервые увидел свою жену не как девушку, связанную с ним долгом, а как женщину, с которой он мог бы построить жизнь. Теперь это было сердце их дома, оглашаемое смехом детей. Джунейд стоял под буковым деревом и наблюдал за Зейнеп, которая расстилала одеяло на мягкой траве. Их дочь, уже пухленький карапуз, весело лепетала у нее на коленях, а мальчишки - подросшие, повзрослевшие, но все такие же озорные - бросали камешки через пруд, соревнуясь, кто больше сделает ряби. Синан вырос сильным и надежным юношей, идеальным старшим сыном, а близнецы, хотя и отличались по духу, расцвели в предоставленной им свободе. Он до сих пор помнил их первый визит сюда, как издалека наблюдал за Зейнеп, испытывая всепоглощающую радость от осознания того, что она его жена. Как молоды они были, как много им еще предстояло пережить. Он думал об испытаниях, выпавших на их долю, - его попытках найти баланс между верой и отцовством, их спорах о будущем детей, горе от потери близких и ранах, оставленных его собственным отцом. Но во всем этом Зейнеп оставалась для него неизменной. Она и сейчас смотрела на него, ее темные глаза были наполнены той самой любовью, которая определяла годы их совместной жизни. Он все еще видел ту девушку, которой она была когда-то, ту, что нервно поправляла свадебное платье, бросала ему вызов с острым умом и упрямой решимостью. Но еще больше он видел женщину, которой она стала, - мать его детей, хранительницу его дома, любовь всей его жизни. - Ты опять слишком много думаешь, - поддразнила она, похлопывая себя рукой по месту рядом с собой. Джунейд подошел к ней и сел, притянул дочь к себе на колени, и она захихикала, вцепившись пухлыми пальчиками в его рубашку. Он вздохнул, довольный. - Просто предаюсь воспоминаниям. Зейнеп понимающе улыбнулась. - Мы проделали долгий путь, не так ли? Он взглянул на их детей - живое доказательство того, что они построили вместе. - Да, - сказал он, его голос был ровным. - И я бы сделал все это снова. Она потянулась к его руке, переплетая свои пальцы с его, как в свадебную ночь в этой усадьбе, когда никто из них не знал, что их ждет в будущем. Но теперь не было ни неопределенности, ни колебаний. Была только любовь. Солнце опустилось ниже, отбрасывая длинные тени на пруд, и в этот момент, когда их дети смеялись, вода отражала бесконечное небо, а Зейнеп грелась рядом с ним, Джунейд понял — это его счастливый конец. Их счастливый конец.