Часть 2

Маринетт положила голову на обнажённую грудь Джейса, а он обнял её — нежно, заботливо, будто хотел укрыть от всех бурь мира. Это было похоже на то, как солнце прячется за облаками: само светило исчезает из виду, но его тепло остаётся с тобой, согревая даже в самый пасмурный день. Девушка испытывала целую бурю противоречивых чувств по отношению к своим возлюбленным. Ей отчаянно не хотелось причинять им боль — особенно Джейсу, в чьих глазах она видела столько преданности и тихой надежды. Но она ничего не могла с собой поделать: её сердце металось, словно птица в тесной клетке. Это было всё равно что пытаться удержать песок в сжатом кулаке — он неумолимо просачивался сквозь пальцы, как бы сильно она ни старалась его сберечь. Матушка всегда строго ругала её за эти мечты о замужестве по любви, считая их детской глупостью. «Власть — вот что важно, — повторяла она с холодной уверенностью. — Любовь приходит и уходит, а трон остаётся». Теперь матушки не было рядом. Как и отца, который, хоть и держался сдержанно, по-своему любил своих детей и втайне жалел, что их жизнь расписана по чужим правилам. Тома Дюпэна и Сабин Чэн связывали лишь дети — они были похожи на два дерева, выросших из одного корня, но тянувшихся в разные стороны, так и не сумевших стать по-настоящему близкими. Теперь Маринетт сама решала, как ей быть. Да, она могла выйти замуж по любви — но сначала ей предстояло сделать мучительный выбор: найти того единственного, с кем ей будет по-настоящему спокойно и безопасно, кто будет любить её и останется верным, несмотря ни на что. Это напоминало поиски жемчужины среди груды обычного ракушечника: нужно было перебрать сотни пустых оболочек, чтобы отыскать ту самую, что сияет изнутри особенным светом. Вчера к ней прибыли новые фавориты, и теперь перед ней стояла почти невыполнимая задача: выбрать из девяти молодых людей в возрасте от 19 до 24 лет. Самой госпоже было 23 — она чувствовала себя одновременно и взрослой, готовой к серьёзным решениям, и до смешного юной, когда речь заходила о собственном счастье. Ей хотелось создать семью, завести детей, которые однажды станут правителями этого мира. Но эти мечты были хрупкими, словно замок, построенный на песке: красивый, завораживающий, но обречённый растаять с первой же волной реальности. Она снова заговорила о мировом правительстве — эта тема невольно срывалась с её губ, словно эхо материнского воспитания, въевшееся в саму суть её обязанностей. Это было похоже на старый компас, который по привычке указывает на север, хотя ты уже знаешь, что там нет ничего, кроме бескрайней пустоты. Из тяжёлых раздумий её вывел тихий голос Джейса: — Вы в порядке, госпожа? Вот он, такой заботливый и нежный… Как тёплый плед в холодную ночь — простой, но бесконечно нужный. — Да, я в порядке, — ответила Маринетт, поднимая на него взгляд. И после короткой паузы, почти шёпотом, добавила: — Хотя… я просто хочу выйти замуж. По любви. Джейс замер, будто слова эти ударили его в самое сердце. Он медленно перевёл взгляд на девушку, в его глазах читалось смятение, смешанное с острой болью от того, что он ничем не мог ей помочь. — Но… — начал он, пытаясь подобрать правильные слова. — Но я не смогу, — безжизненным голосом перебила его Маринетт. Она смотрела куда-то сквозь него, будто видела перед собой не стены покоев, а тяжёлые цепи, сковывающие её волю. — Это запрещено. Я не могу пойти против воли своей покойной матушки. Её взгляд скользнул к ловцу снов, висевшему на стене, — его сплела когда-то матушка своими руками. Это было как смотреть на отражение луны в воде: прекрасный, зыбкий образ, который исчезает без следа с первыми лучами солнца. Джейс помолчал, собираясь с мыслями. В его душе кипела тихая ярость против несправедливости этих правил, против того, что судьба такой светлой и доброй девушки была заранее расписана чужими руками. Наконец он тихо, но твёрдо произнёс: — Будь я на твоём месте, я бы нарушил это правило. Маринетт лишь покачала головой. Её взгляд стал пустым, устремлённым в никуда, словно она смотрела в бездну, которая постепенно поглощала все её надежды и мечты. Джейс не находил себе места от беспокойства за свою госпожу. Он понимал: ей нужна не роскошь гарема и не почёт титула, а простая человеческая семья, построенная на любви и доверии. Для него это было всё равно что искать оазис в бескрайней пустыне, где каждый неверный шаг мог стать роковым. — Наконец-то ты вернулся, Джейс, — произнёс Зефирион, и в его голосе прозвучало высокомерие, словно он и правда держал в руках незримый скипетр власти. У него была смуглая кожа, малиново‑розовые глаза, горящие надменным огнём, и светлые волосы, уложенные так, что напоминали корону. — Отлично, — коротко ответил Джейс, едва заметно закатив глаза. Для него эти покои гарема порой ощущались как театральная сцена, где все играли заранее написанные роли, и только он один хотел сорвать с себя маску. — О чём же вы говорили? — не унимался Феликс. Он тоже был блондином, как и Адриан, но волосы его отливали более тёмным золотом, а холодные голубые глаза напоминали два айсберга, дрейфующих в ледяном океане. В стороне молча сидел Натаниэль, сжимая кулаки и стараясь унять ревность, разъедавшую его изнутри. Он прекрасно понимал, что не имеет права ревновать: Маринетт могла поступать так, как велит ей долг и сердце. Но сердцу было всё равно на правила — оно болело, словно раненая птица, бьющаяся о прутья клетки. Для него она была как свободная птица в небе: прекрасной, недосягаемой и бесконечно дорогой. — Госпожа хочет нарушить правило, но не может из‑за своей покойной матушки, — тихо, но отчётливо произнёс Джейс. Слова прозвучали так, будто он приоткрыл завесу над тайной, которую все чувствовали, но боялись назвать вслух. Джейс терпеть не мог Зефириона за его самовлюблённость и жестокость, скрытую за изящными манерами. Зато с Джодахом ему удалось найти общий язык — это было как найти долгожданный оазис посреди выжженной пустыни: место, где можно было просто выдохнуть и побыть собой. — Что? — резко переспросил Кавински, прерывая свой тихий разговор с Войдом. Его голос прозвучал, как луч света, внезапно прорезавший густую тьму. Он уставился на Джейса, будто пытаясь прочесть правду в его глазах. — Она хочет выйти замуж по любви, — прямо сказал Джейс, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и смелые, словно гром среди ясного неба. Все, кто находился в гареме, разом повернулись к нему, их взгляды были полны изумления. — Ого! — воскликнул Феликс, и его голос отозвался эхом в напряжённой тишине, словно крик в горах. Адриан, Лука и Войд удивлённо округлили глаза, и в этот момент они были похожи на три камня, одновременно упавших в глубокий колодец: тишина стала ещё глубже, а смысл сказанного отдавался всё новыми и новыми отголосками. Маринетт сидела в своих покоях, задумчиво держа в руках бокал с красным вином. Тёмная жидкость мерцала в свете свечей, словно хранила в себе все её невысказанные мысли. Она вспоминала слова Джейса — они звучали в её памяти, как острые стрелы, пробивающие броню привычных сомнений и страхов. Ей хотелось разорвать эти правила, сковывавшие её, как тяжёлые, ржавые цепи, выкованные руками матери. Она сделала небольшой глоток, будто пытаясь утопить в вине свои страхи и неуверенность. Бокал, словно маленький одинокий корабль, покачался на волнах её мыслей и наконец нашёл своё пристанище на краю изящного столика. Затем её взгляд скользнул к окну, где солнце, похожее на огромный золотой фонарь, заливало комнату ярким светом. И в этот момент внутри неё что‑то щёлкнуло: сердце наполнилось решимостью — так река, долго сдерживаемая плотиной, наконец прорывает преграду и устремляется вперёд, сметая всё на своём пути. — Прости, матушка, — шёпотом произнесла она, обращаясь к призрачному образу покойной матери, стоявшему перед её внутренним взором, как туманный силуэт, сотканный из воспоминаний и вины. — Но я разрушу твои правила. Я сломаю эти старые, ветхие стены, которые мешают свету проникнуть в мою жизнь. Маринетт не ожидала, что к ней неожиданно приедут Агний и Люциус. Сердце её дрогнуло при виде сына — она любила его так сильно, что эта любовь ощущалась как солнце, освещающее весь её мир и согревающее даже в самые холодные дни. Беловолосый мальчик стремительно подбежал к матери и крепко, отчаянно обнял её, словно нежный цветок, изо всех сил тянущийся к свету и теплу. — Мама! Я скучал! — выкрикнул он, и его звонкий голос прозвучал, как чистое журчание ручья в тишине леса — просто, искренне и до боли дорого. — Счастье моё! — ласково улыбнулась Маринетт, и вся её строгость, вся маска холодной госпожи мгновенно растаяла. — Я тоже очень скучала по тебе. Думаю, Марк будет безумно рад тебя видеть. — А как поживает дядюшка Марк? — спросил мальчик, глядя на мать своими большими глазами. В этом взгляде была такая искренность и любопытство, что он казался острым лезвием, легко разрезающим любую ложь и фальшь. — Отлично, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Не ожидала, что вы приедете во дворец. Вы надолго? — Да, — коротко бросил Агний. Его взгляд скользнул по комнате, холодный и отстранённый, и вдруг остановился на Маринетт. В этот миг воздух словно заледенел — его взгляд был как внезапный ледяной ветер, от которого хочется закутаться в тёплый плащ. — Думаю, Люциус будет рад остаться здесь, — добавил он, и голос его прозвучал так, будто это было не предложение, а утверждение, не терпящее возражений. Слова легли на сердце Маринетт, как тяжёлый нож, вонзившийся в самую глубину. Агний заметил, как сильно изменилась Маринетт с момента их расставания. Их отношения давно остыли, а теперь между ними и вовсе лежал тонкий, но прочный слой льда. Она стала похожа на тихое озеро, покрытое тонкой коркой льда: снаружи — спокойствие и неподвижность, а под поверхностью — бурлящие, скрытые от чужих глаз чувства. Люциус, не замечая этого холода, радостно хлопнул в ладоши. Его улыбка была как солнечный луч, пробивающийся сквозь тяжёлые тучи, — искренняя, светлая, не знающая обид и сложных расчётов. Маринетт кивнула, бросив короткий взгляд на бывшего мужа. В её глазах мелькнула тень — смесь грусти и разочарования, похожая на лёгкую тень, скользящую по лицу в пасмурный день. Она прекрасно понимала: Агний по своей природе был эгоистичен, его поступки всегда диктовались лишь собственными интересами. Они с ним были словно два противоположных мира: её душа — как светлый, живой лес, полный звуков, красок и движения, а его — как тёмная, глухая пещера, скрывающая свои тайны и не желающая впускать свет.