Правда и ложь

Галадриэль, содрогаясь, лежит на каменном полу. Она рыдала, пока не сорвала голос, и теперь только сипло воет, захлёбываясь в истерике. Эльфы редко плачут. Над изувеченным телом родного брата она проронила две тихих слезы. Но сейчас всё лицо, руки и рукава были мокрыми и солёными. «Как морская вода», — проносится в голове, и слёзы снова душат её. Халбранд исчез. В одно мгновение человек из плоти и крови, со всеми его чувствами, стремлениями, прошлым и будущим — пропал, будто по щелчку. Но она плакала не по нему. Она потеряла себя. Потеряла неколебимую уверенность в своих решениях и поступках. Быть может, минут десятилетия, и она научится снова доверять другим. Но себе..? Всего сильнее ранили его слова: «Я говорил лишь правду». Ведь так и было. Ей хотелось кричать, что он подлый, бесчестный лжец, но… Саурон раз за разом говорил ей лишь правду. «Откуда тебе знать, где я был, прежде, чем оказался на плоту? И как я выживал тогда?.. Как только правда раскроется, все меня отвергнут. И ты тоже». И действительно. Он не солгал о себе и оказался прав — о ней. Она отвернулась от Халбранда, хотя простила бы, окажись он кем угодно, кем угодно! Кроме того, кем на самом деле был. Галадриэль судорожно выдыхает. Она не заслужила жалости к себе. Какое право она имеет лежать и упиваться своей болью, когда по её вине Враг всего живого скрылся в неизвестности, замышляя подчинить себе Средиземье? Спасти. Он говорил: «спасти». Могло ли это тоже быть правдой? Галадриэль медленно поднимается на ноги. Она в покоях, что ей отвёл Келебримбор. Но даже светлый камень и цветные стёкла витражей давят на неё сейчас, словно стены склепа. Она выходит на узкий балкон, по неосторожности забыв, что за вид открывается с него. Гландуин. Ступени спускаются к воде. А вон примятая трава — там она, продрогшая до костей, выбиралась из потока. Галадриэль закрывает глаза и бессильно сползает вдоль балконной решётки на пол. Как глупо и жалко. Даже Саурон говорил ей правду, но сама она себе врёт. Она плакала и по Халбранду. Горько и безутешно. Ведь она знала, что делать, увидев мёртвого Финрода. Знала, что делать, услышав о возвращении орков… Что делать сейчас, она не представляла. Как отомстить за того, кого никогда не существовало нигде, кроме её воображения? Чем заполнить рану, сквозь которую сочится и утекает весь свет, что он просил подарить ему..? Галадриэль открывает глаза, всё ещё прислоняясь к решётке балкона. При взгляде сквозь прутья — пусть лёгкие и витиеватые — кажется, будто она в темнице.

***

Майрон лежит на голой земле, укрывшись засыпанным пеплом плащом. Сон не идёт к нему. Откровенно говоря, ему, как и любому майа, не нужен был сон, но он как-то привык к нему за годы в обличье смертного. Впрочем, крепко он не спал никогда и, бывало, по полночи просто сидел в звенящей тишине. В последние месяцы тишина порой заполнялась ровным дыханием Галадриэль, спавшей где-нибудь по соседству, и эта мелочь почему-то всё меняла. Один он проводил бессонные ночи, будто застывший во времени до утра, но когда она была рядом, Майрон чувствовал… А, он и тогда не мог подобрать этому названия, а теперь больше нет нужды. Любая мысль о Галадриэль раздражала. Проще было жить вовсе без надежды и стремления, чем смотреть, как тебе подносят их, будто дар, а потом хладнокровно растаптывают. Она твердила, что он может заслужить мир в душе. И солгала. Обвиняла во лжи его, но сама не следовала своим словам. «Порой трудно найти свет, не соприкоснувшись со тьмой», — сказала она в ту ночь, но едва завидев тьму, настоящую, ту, которая одна и позволяет различить свет… Она струсила. Предпочла и дальше склонять голову перед теми, кто не уважает её, не принимает её… Да просто не видит. А ведь Майрон мог сделать так, чтобы ей ни перед кем больше не нужно было кланяться. Но Майрон не был ей нужен. Только Халбранд — деревенский кузнец, которого она ведёт к великому предназначению. Он усмехается и закрывает глаза. Но сон не идёт. Невозможно заснуть, когда, стоит лишь сомкнуть веки, видишь широко распахнутые лазоревые глаза и в них ничего кроме разочарования.