Конец и начало

Майрон сам не понимал, как оказался здесь. Долгую вечность он бродил лишь тенью своего духа, даже не пытаясь более воплотиться. С уничтожением Кольца он и в незримом мире стал едва слышимым отзвуком себя. И в кромешной тишине плавно текущей — или мчащейся? — вечности он вдруг услышал Песнь. Остатки истерзанного сознания узнавали Песнь, когда-то неизмеримо давно он даже пел её сам. Но эта звучала прекрасней. Первый его порыв — встроиться в далёкий хор — быстро исчез. Он не умел больше петь. Вторым порывом было лишить себя слуха, но он не ведал, как. И Песнь мучила его и мучила бы вечно. Однако возник третий порыв. Крошечная искра загорелась в той пустоте, которой он ныне являлся. И Майрон, повинуясь ему, потянулся к Песни. Он блуждал в море тьмы, и Песнь то была дразняще близко, то становилась едва слышна. Муке этой не было конца. Пока в одно мгновение Песнь вдруг не окружила его со всех сторон, а пустота не рассеялась, открывая ему давно позабытые виды. Бесконечные луга, уходящие в облака горы, спокойное, величественное море за ними… И два Древа, которых не описать словами. Свет их жёг его, избавляя рождённый заново мир от этой усталой скверны. Но в этом же Свете разгоралась та искра, что привела его сюда из тьмы вечной Пустоты. Искра росла и становилась всё ярче, пока… Майрон с запоздалым изумлением понимает, что задыхается. Ему нужно сделать вдох, но он не помнит, как. В груди давит всё сильнее, а в глазах темнеет. Он, кажется, обрёл тело, но позабыл, каково это. И тело, едва воплотившись, уже холодеет вновь. Затуманенным взором он замечает появившуюся перед ним девушку. Она ему отчего-то смутно знакома… Майрон пытается сосредоточить взгляд, чтобы понять, кто же это. И тут ноги его подкашиваются — он не смог бы сказать, от нехватки воздуха или потому, что он её узнал — а из груди вырывается плач, помогая наконец обрести утраченное дыхание. Он стоит в траве на коленях и рыдает, а она спешно опускается рядом, с тревогой заглядывая в глаза. — Галадриэль… — шепчет он, когда слёзы перестают душить.

***

Артанис пела под сенью Тэльпериона, её любимого из двух Великих Древ. В этот ранний час здесь было пусто, и хоть она любила сородичей и всех, кто приходил сюда петь, порой что-то тянуло её побыть в одиночестве. Но сейчас её одиночество было нарушено. У второго Древа — Лаурэлина — неожиданно появился мужчина. Он выглядит растерянным, напуганным и… знакомым, хоть она и видит его впервые. — Тебе нужна помощь? — спрашивает она, подбежав. Кажется, он её не слышит — его трясёт, а лицо неестественно бледнеет даже под золотым светом Древа. Артанис протягивает руку, чтоб он мог опереться, но не успевает дотронуться: мужчина валится на землю и… воет? Из его груди прорываются звуки, которых она, кажется, прежде не слышала, а из глаз по щекам течёт вода. Всё это незнакомо и неуютно, но бросить его здесь одного она никак не может. Присев рядом, она с беспокойством и некоторой любознательностью смотрит на ручейки, бегущие по его щекам. — Галадриэль… — шепчет он, когда наконец перестаёт выть. Кажется, он спутал её с кем-то. Все обычно называют её Артанис, очень редко — Нэрвен. Но пока это все данные ей имена. Ведь она ещё юна, весь мир юн… И всё же почему-то на это имя хочется отозваться. — Галадриэль, ты здесь, — продолжает он шептать, и губы его расцветают улыбкой — сперва кривоватой и неуверенной, будто он вовсе не умеет улыбаться, но затем счастливой, отражающейся в глубине его тёмно-зелёных глаз. В груди что-то заныло, одновременно нестерпимо и желанно. Она не знает, кто эта Галадриэль, одно присутствие которой делает его таким счастливым, но… хотела бы быть ею. Почему? Они только повстречались, но почему он кажется таким знакомым? Почему она словно тоскует по нему? И откуда знает его странное имя на неизвестном ей языке? — Халбранд? — повинуясь порыву, спрашивает она… и утихшие было ручьи снова бегут по его щекам. — Да, — выдыхает он, смеясь сквозь эти странные звуки, сопровождающие необъяснимый дождь из глаз. — Да, это я… Артанис открывает рот, собираясь объяснить, что сама не понимает, откуда ей известно это имя. Но из груди вырывается только рваный выдох и всхлип. А в следующее мгновение она понимает, что, кажется, странный недуг, заставляющий воду — солёную, морскую — бежать из глаз, передался и ей. И она тоже смеётся, и судорожно дышит, и даже нелепо подвывает пару раз, не в силах унять… слёзы. Они зовутся слезами! Но откуда она… — Халбранд, — повторяет Артанис увереннее и касается его щеки — мокрой сверху донизу. — Что значит это имя? Оно на чужом языке… — Оно значит, что я ни на миг не переставал любить тебя, Галадриэль, — отвечает он со светлой улыбкой. — Оно значит, что ты простила меня. И что сам я себя простил… Она не понимает, о чём он, и не знает, почему так её зовёт. Но что-то внутри подсказывает, что он не обознался: это имя предназначено именно ей. И сам он, весь — предназначен ей… Этот таинственный мужчина, походящий видом на человека, со спутанными русыми волосами и глазами цвета умытой дождём листвы — он предназначен ей. И есть всё время мира, чтобы понять, почему.