Некромант

Майрон давно обратил внимание, что не испытывает более никаких чувств. У него есть лишь одна цель, и он идёт к ней дни, месяцы, годы и века. Время утратило для него смысл, грань между жизнью и смертью — и его, и других — невозвратимо стёрлась. Он весь — стремление. Откуда у стремлений чувства? Нынешнее возрождение далось ему с огромным трудом. И даже не имея больше физического тела, он всё равно ощущал его, ощущал им боль и агонию, такую, будто с него содрали кожу. Ему удалось привязать свой дух к Дол Гулдуру. А затем — и своих верных назгул. Расположение крепости было идеальным: на краю леса, населённого самыми бесхребетными эльфами во всём Средиземье. Теми, чьи отцы не решились оставить знакомые им земли и отправиться за море с прочими. Вот и теперь, стоило отродью Унголианты откликнуться на его зов и заполонить южную часть леса, синдар трусливо ушли на север и даже там зарылись под землю. Больше никто не грозил его власти. Лишь однажды сюда явился вечно бдительный Олорин, из-за чего пришлось ненадолго покинуть крепость. Но это было лишь досадной помехой, не более. Сейчас всё шло как нельзя лучше. Майрон вот-вот должен был объединиться с последним из живых драконов — Смаугом. Ожидание обещало быть кратким, особенно для такого древнего создания, как он. Сознание Майрона настолько далеко было от мира сущего, что он не сразу заметил нехарактерное оживление в пустующей, на первый взгляд, крепости. Орки суетились, что-то лязгало, доносились крики — трудно было назвать орков существами скрытными и тихими, но на этот раз они явно реагировали на что-то извне. Сделав над собой усилие, Майрон направил внимание на коридоры, переходы и лестницы руин. Благо, он мог видеть одновременно всё, что происходило в его цитадели, можно сказать, он сам был сейчас этой цитаделью… Олорин. Опять. Как и всегда — безрассудный до глупости. И — о удача — с собою он принёс Нарью — одно из эльфийских колец. Майрон всей сущностью устремился к нему и поймавшему его орку, как вдруг… Невесомые шаги по камням крепости — по его камням — заставляют его остановиться, отвлечься от жертвы. Неужели… Майрон заворожённо смотрит, как величественная владычица эльфов одной мыслью стирает орка с лица земли. Она стала неколебимей и смертоносней, чем была, кажется, ещё совсем недавно. Наконец, он спохватывается и, воплотив из небытия свой голос, намекает, что ему нужно. Он всегда говорил ей правду, а всегда — это долго, важно. Даже для него… Галадриэль, кажется, вздрагивает, но всё же относит Олорина на этаж ниже. Она так бережна с ним, что на задворках сознания вдруг что-то мелькает. Осколок тени былого чувства. Зависти. Майрон забыл, каково это. — Ты — гаснущий одинокий луч во тьме… — говорит он, ведомый этим едва вспомненным, нераспробованным чувством. Она всегда была одинока прежде, этот выпад мог сработать. Одного за другим, он воплощал в зримом мире назгул — ей не справиться с ними одной. — Я не одна, — парирует она и едва заметно улыбается. И появляются двое других. Готовых оградить её: истар и полуэльф. Они яростно отражают все удары назгул, без промаха… Но Майрона едва ли заботит это сейчас, ибо он не может оторвать даже часть своего сознания от созерцания Галадриэль. И возродившаяся в нём зависть горит всё явственней. А вместе с ней образы каких-то иных чувств урывками мелькают во всём его естестве. Является ещё один истар и спешно скрывается вместе с Олорином, спасает его. Она остаётся, не бросает своих соратников. Майрон наблюдает из незримого мира, будто со стороны. Словно его это не касается. А затем — больше не может. Всё, что он перестал чувствовать давным-давно, отбросил, как ненужную ношу, возвращается и жжёт безудержно и невыносимо. Это не боль, которую он чувствует каждый миг существования, к которой привык. Раскалённая волна позабытых чувств выжигает саму суть его, то стремление, которым он стал… Закрывшись от этого невероятным усилием воли, он являет себя в зримый мир. Так, как может пока что, без Кольца: тенью в мечущемся пламени. Теперь, когда их не разделяет завеса всего сущего, Галадриэль, кажется, сияет, подобно луне. Он давно уже отвык от столь яркого света и, будь у него глаза, зажмурился бы, чтоб не ослепнуть. — Итак, началось… — восстав из мрака, Майрон заговорил. Истар и полуэльф застыли, стоило ему явиться. Они могут играючи сражать назгул, двое против девяти, но с Майроном им не тягаться, он недосягаем в незримом мире… Неудачно, что он упустил Олорина, но сейчас почти наверняка получится уничтожить кого-то из этих троих. Скосить один из столпов, на которых отчаянно держится разлагающееся Средиземье. — Время эльфов ушло, — клокочет его нездешний голос. — Настало время орков… Он достаточно скрывался, претворяя свой замысел под покровом ночи, будто вор. Пришёл час им узнать, что Средиземье вскоре будет, наконец, исцелено, как он обещал. Что-то вспыхивает вдруг нестерпимым белым светом — она. Ещё ярче, чем до того, как он не мог бы и представить. Галадриэль обратилась к незримому миру и ворвалась туда. В его обитель. Без меча и доспеха. Босая. Но оружие, что было при ней, могло ранить его так, как не мог ни один меч в былые дни, ибо она разила светом — своим и звёздным. — Здесь у тебя нет власти, прислужник Моргота. У тебя нет имени… Возвращайся в пустоту из которой пришёл! — пела она, источая свет каждой частицей тела и души. «Прислужник Моргота?» Он достаточно сделал, чтобы сбросить с себя это прошлое. Когда-то так сказала сама Галадриэль, а сейчас он знал это сам, знал совершенно точно. И у него было имя. Тысячи имён, всех ему сейчас не упомнить. Он знал, что сейчас средиземцы зовут его Некромантом, но смутно помнил, как звали до того. Было, кажется, даже имя, что произносили и её уста — без презрения и ненависти. Сам он более не помнит его, но почему она не назовёт..? Свет, сплетаясь с её пением, раздирает его сущность, его стремление и едва обретённые заново осколки его чувств. Развоплощаясь, он никогда не знал, удастся ли вернуться вновь. Быть может, через мгновение она уничтожит его навек. Но даже если это так, пускай. Такого конца он не страшится.