Порезы

Ты задела всё живое внутри меня И одна шагаешь снова домой (Домой) Где ты захотела спрятаться? Следы твои не останутся Дождись, милая, всё кончится Три дня дождя — Где ты

— Руки покажи. Каин смотрел на Лэйн сверху вниз. Он стоял перед ней, сложив руки на груди. Самообладания хватало только на короткие ёмкие фразы. Почти команды. Обычно с Лэйн он говорил иначе. Мягче, заботливее, нежнее, чем со многими другими. Сейчас от привычного тона не осталось и следа. Как и от привычных чувств, что Каин испытывал рядом с Лэйн. С ней всегда было иначе — светло, спокойно. В телефоне контакт Лэйн был записан как «Луна». Глупая студенческая влюблённость. Рядом с Лэйн Каин наслаждался этим чувством, а не пытался выжечь в себе. Непривычное рядом с Лэйн обретало смысл. Не теперь. — Там ничего нет. — Она упорно смотрела в пол. Не хотела встречаться с Каином взглядом. Он обвёл взглядом небольшую комнату. Свою комнату. Вернул взгляд к Лэйн. Час назад он случайно заметил, что её слишком долго нет. Нашёл в женском туалете с занесённым над запястьем скальпелем для бумаги. Из университета Каин тащил Лэйн за руку. Последние полгода мечтал о том, чтобы вот так переплести свои пальцы с её. Мечта сбылась, только в жесте не было ни заботы, ни неловкости. Каин сжимал с силой, тянул за собой, не заботясь о том, что Лэйн могло быть больно. Она сама этого хотела. Собиралась причинить себе боль. От этой мысли внутри всё переворачивалось, завязывалось узлом, и тошнота подкатывала к горлу. — Покажи. — Не дожидаясь, когда Лэйн доверится, Каин схватил за запястья, дёрнул на себя. Пришлось вывернуть ей руки, чтобы внимательно осмотреть внутреннюю сторону предплечий. — Теперь ноги. — Оставь меня в покое, — прошипела Лэйн. — Ноги, — процедил сквозь зубы Каин. Лэйн смерила его недовольным взглядом, выдернула руки из крепкой хватки и резким движением задрала край юбки. Каин скользнул взглядом по худым бёдрам. Светлую кожу рассекали тонкие линии — некоторые были уже едва заметны, некоторые выделялись краснотой. Лэйн дёрнула юбку обратно, скрывая свою слабость от Каина. То, что с Лэйн что-то не так, Каин заметил несколько месяцев назад. На её губах всё реже появлялась улыбка, она всё больше пропускала занятия. Когда он звал в кино или погулять по парку, Лэйн отвечала сухое — не хочу. Раньше всегда соглашалась, выходила с подаренным на совершеннолетие полароидом и делала много снимков. Каин не мог вспомнить день, когда всё изменилось. Лэйн вдруг начала гаснуть. Медленно и неотвратимо. — Объяснишь? — Не твоё дело. — Она отвернулась, в пальцах сжала ткань юбки. — Ты себя режешь, а дело не моё? — Каин не знал, что его голос может быть таким — низким, рычащим, угрожающим. Внутри — злость пополам со страхом. — Я себя режу. Не тебя же. — Дура. Лэйн вскинула взгляд. На мгновение в нём вспыхнула обида и тут же погасла. Она вновь смотрела пусто, отстранённо, словно сквозь Каина, сквозь его комнату. В никуда или внутрь себя. Привыкнуть к такому её лицу Каин не мог. Не хотел. Он влюбился в улыбку Лэйн, в её смех. Теперь она только нервно дёргала уголком губ, когда слышала или видела что-то забавное, и на все вопросы отвечала коротко. Каин опустился на колени, взял ладони Лэйн в свои и легонько сжал, прося посмотреть на него. Душевные разговоры были для него чужды. Он не знал слов, чтобы достучаться до другого человека, чем всегда раздражал приёмного отца. Тот твердил, что Каин обязан уметь найти ключ к любому сердцу. Впервые Каин был согласен с его словами. Может, стоило лучше его слушать. — Что случилось? Ты никогда такой не была. — Всё в порядке, — заученно ответила Лэйн. Невозможно вспомнить, сколько раз за последние несколько месяцев Лэйн повторила эту фразу. На все вопросы отвечала только ей, никогда не добавляя в голос эмоций. Если первые раз десять Каин верил, списывал на усталость или занятость, то вскоре перестал. Лэйн не выглядела как человек, у которого всё в порядке. За сотню повторений он успел задаться вопросом, что значит «всё в порядке», и прийти к выводу, что подобное невозможно. У живого человека порядка быть не может. Так отвечают, чтобы отделаться от надоедливого собеседника. Каин выпустил ладони Лэйн, потянул за край юбки. Она схватила за руку, не давая задрать ткань выше колена. Не позволила ещё раз увидеть шрамы на бёдрах. Взгляд Каина — раздражённый, недовольный, — встретился со взглядом Лэйн — уставшим, пустым. — Убери руки. Каин усмехнулся, потянул сильнее. — Убери, иначе закричу. — Кричи. — Пожал плечами Каин и дёрнул ткань вверх. Лэйн отреагировала мгновенно — завопила во всю силу своих лёгких. Каин отстранился, выпрямил спину и замер, дожидаясь, когда ей надоест. Ситуация выглядела абсурдно: он на коленях перед девушкой, в которую влюбился в первую же встречу, пытался задрать её юбку, а она орала, словно убивали. Узнай кто, что приёмный сын святого отца пытался раздеть свою однокурсницу, поднялся бы скандал. Каин задвинул подальше неправильное, горькое удовольствие. Отец точно будет не в восторге. Но сейчас он не дома, — опять со своей дражайшей паствой. Пробудет в церкви до поздней ночи, наверняка уйдя с головой в проблемы прихода или составление новой проповеди. — Легче? — уточнил Каин, когда Лэйн замолчала. — Нет, — Лэйн помотала головой. — Зачем ты лезешь? Дел других нет? — Зачем тогда со мной пошла? — в тон ей спросил Каин. — Знала же, что не чай тебя веду пить. Лэйн поджала губы. Каин видел, — хотела не согласиться, но не могла, ведь выставила бы себя дурой. Второй раз за несколько минут. Что-то от настоящей Лэйн в ней осталось. Упрямство, стремление самой разобраться со всеми проблемами. Больно кольнула мысль, что никаких проблем могло не быть: Лэйн просто нашла себе другого друга, а с Каином не хотела больше иметь никаких дел. Он отмахнулся от этой мысли. Если бы всё так было, то кто-то другой нашёл бы Лэйн в женском туалете и выбил у неё из рук скальпель. Когда всё хорошо, руки не режут. Каин поднялся на ноги, толкнул Лэйн на постель и кивком указал на подушку. Он не ждал, что послушается, но Лэйн покорно устроила на ней голову и закрыла глаза. Невинная душа, отдающая себя на растерзание демону. Каин лёг рядом, подпёр голову ладонью, а второй, наконец, добрался до шрамов. Друзья так не касаются, но ему плевать. Задрав на Лэйн юбку, он провёл пальцами по зажившим рубцам. — Они никогда не исчезнут, — доверительным шёпотом сказал он. — Знаю, — безразлично отозвалась Лэйн. — Расскажешь? Лэйн смешно поморщила нос, Каин улыбнулся. Его пальцы мягко касались шрамов, изучали их сперва на одном, затем на втором бедре. Лэйн редко носила юбки, но теперь, когда она кривилась под его касаниями, всё встало на места. Шрамы не успели затянуться, и джинсы причиняли боль. Каин мысленно отдал должное: Лэйн выбрала такое место, где никто даже случайно не обнаружил бы порезы. Даже дома их легко было скрыть за пижамными штанами или длинными шортами. — Родители разводятся, — спустя несколько минут молчания призналась Лэйн. — Скандалят, делят имущество. Каин нахмурился. На всех воскресных проповедях родители Лэйн представляли собой идеальную супружескую пару: аккуратно одетую в закрытое платье мать держал под руку отец в строгом костюме. Друг к другу они обращались подчёркнуто вежливо, никогда не повышали голоса и оставляли щедрые пожертвования. На благотворительные сборы мать Лэйн приносила домашние пироги, её отец часто помогал церкви, если требовалось перевезти вещи или починить что-то. Они не выглядели как любящая семья, но никто не мог бы сказать, что они на грани развода. Или уже за гранью, раз делят вещи. — Тебя тоже делят? Лэйн закатила глаза, всем видом показывая, насколько глупым был вопрос. Каин сжал ладонью её бедро. Лэйн зашипела и ткнула его локтем в живот. — Не делят. Я съеду в следующем году в общежитие. Отец обещал давать денег. Каин перевернулся на спину, уронил голову на край подушки и уставился в потолок. Он мельком читал, что развод родителей — тяжёлое испытание. Но это говорилось о маленьких детях и подростках. Лэйн двадцать один. Разве должна она так ярко реагировать на развод? Каин закрыл глаза, попытался представить, как он отреагировал бы на развод родителей. Если бы они у него были. Приёмный отец никогда не приводил в дом женщину, говорил о них только тогда, когда объяснял Каину, как пользоваться презервативами и что брак — это священный союз. Картинка гипотетического развода гипотетических родителей в голове не складывалась. К семье Каин относился холодно, не видел в ней ни защиты, ни поддержки. Он открыл глаза, скосил на молчавшую Лэйн взгляд. Возможно, воспитанная в полной семье, она воспринимала всё иначе. Каин вытащил из кармана джинсов телефон, разблокировал и поискал в интернете нужный тест. Правильное название угадать удалось с третьего раза. Он кликнул по ссылке и положил телефон экраном вверх на грудь Лэйн. — Пройди, — попросил Каин. Лэйн подняла телефон над головой, вчиталась в текст на экране. — Психичкой меня считаешь? Думаешь, в окно выйду? — Даже если выйдешь, у тебя двухэтажный дом. Не убьёшься. Название теста гласило — Шкала депрессии Бека. Свободные вечера Каин отдавал просмотру разных, порой очень странных видео. В одном из них психолог рассуждал о том, как выросло количество людей с депрессией в последние десять лет. Даже если Каин не был прав в своей догадке, пусть лучше это подтвердит тест. — Я не буду его проходить. — Лэйн впечатала телефон в грудь Каина. — Дура, — выдохнул Каин, убрав телефон и потирая ладонью грудь. Синяка не останется, но всё равно было больно. Рука у Лэйн тяжёлая. Он даже не догадывался. — Надоел. — Она подскочила, поправила подол юбки. — Дура, дура. Ты меня к себе притащил, чуть не в трусы ко мне залез. А дура я? Каин поднялся следом, в несколько больших шагов догнал, — едва успел ударить ладонью в дверь, не давая Лэйн открыть. Замер. Носом почти в макушку Лэйн упирался. Вдохнул. От её волос пахло цветочным шампунем. Каин всё ждал, когда, совсем по-книжному, почувствует запах страха или отчаяния, как это удавалось героям трагичных романов. От девушек, которые стояли на краю пропасти, должно пахнуть безысходностью. Лэйн пахла цветочным полем, лунной ночью и остывающим после жаркого дня воздухом. — Повернись. Лэйн обернулась, вскинула голову. Взгляд карих глаз встретился с глазами цвета льда. Лэйн смотрела раздражённо, зло; всем своим видом показывала, как относится к поступку и помощи Каина. Пусть так. Он был рад видеть в её взгляде даже ненависть. Только не пустое безразличие. Когда Лэйн смотрела сквозь невидяще, было страшно. Так смотрят люди, которых ничего в жизни не держит. Они не ищут смерти, она сама их находит. Каин наклонил голову, чуть подался вперёд, чтобы накрыть губы Лэйн поцелуем. Страшно, зло, трепетно. Каин знал, что поцелуй должен вызывать бурю эмоций, но не думал, что таких. Он одновременно хотел встряхнуть Лэйн за плечи, запереть её в своей комнате и оберегать до конца её жизни. Хотел поцеловать каждый шрам на её теле, накричать за каждый порез и умолять никогда больше себе не вредить. Все эмоции вытеснили тепло и мягкость её губ. Целовать Лэйн было приятно, правильно: чувствовать её губы на своих, касаться их языком, ощущать близость её тела и лёгкую дрожь. Хлопок. Голова Каина отлетела в сторону. Щека горела. — Мудак, — прошипела Лэйн. Столкнув руку Каина с двери, она вылетела из комнаты. Он остался стоять, слушая, как удаляются шаги по лестнице вниз. Несколько секунд тишины. Лэйн забирала сумку и куртку. Стук двери. Каин мог бы броситься следом, догнать. Или выйти в коридор, в окно было видно дорогу, ведущую от дома к автобусной остановке. Он потёр щёку. Лэйн залепила ему пощёчину в ответ на поцелуй. Что ж, он заслужил. У Лэйн были проблемы, и последнее, что он должен делать, — позволять своим желаниям взять верх. Каин вернулся в кровать. Подушка ещё хранила тонкий аромат волос Лэйн. Через полчаса вновь не будет пахнуть ничем. Щека перестанет болеть. Этих тридцати минут будто не станет. Не станет странного разговора, поцелуя и жалкой попытки помочь. Каин полез в телефон, скопировал ссылку на тест. Пусть Лэйн хотя бы для себя его пройдёт, он не станет требовать результат. Отправил, пока она не успела кинуть его профиль в чёрный список. Мыслями Каин возвращался к порезам на бёдрах Лэйн. Собственное разбитое сердце волновало меньше, чем новые алые полосы на светлой коже. Ничего катастрофичного не произошло. Всего лишь девушка отвергла. Каин был уверен: такое происходит каждый день, может, даже несколько раз в день. Он оказался одним из тысячи. В груди неприятно ныло. Лэйн проводила с ним много времени: сидела рядом на лекциях, ходила в библиотеку, после занятий гуляла по парку. Каин думал, что это что-то значит. Это могла быть дружба. Почему он не подумал, что Лэйн рассматривала его только как друга? Потому что он не хотел быть просто другом. Подменил её желания своими надеждами. И всё-таки он оставался одним из тысячи; Лэйн и её порезы — нет. Она во всём мире одна. Другой Лэйн с открытой улыбкой, тихим смехом и дотошностью в подготовке к семинарам просто не могло существовать. Не было больше ни одной Лэйн на всём потоке. Среди прихожан церкви только одну девушку звали Лэйн. Из всех знакомых Каина только у неё был полный понимающей грусти взгляд. Только она дарила ему полароидные фотографии, когда они вместе возвращались с прогулки. И только у неё за какие-то несколько месяцев потух взгляд, только её губы больше не улыбались. Ни одни другие руки не причиняли ей боль. Она делала это сама. Резала себя и на все вопросы отвечала, — всё в порядке. Каин проверил телефон. Лэйн не ответила. Даже не прочитала сообщение. А он в мыслях о ней провёл почти час. Каин заставил себя подняться с кровати. Первым занятием завтрашним утром стоял семинар. Если Лэйн не подготовится, он поделится с ней конспектом. Толкнёт к её локтю тетрадь, продолжая отстранённо смотреть в окно, как делал уже несколько раз. Она прочтёт ответ на вопрос, получит свой балл и на несколько секунд прижмётся своим плечом к его, выражая благодарность. Каин сел за задания. Приёмный отец вернулся позже обычного. Каин разогрел ужин, прочитал про себя молитву. Наивные просьбы и благодарности тому, чего не существует. Овид настаивал на чтении молитвы перед ужином с тех пор, как забрал Каина из детского дома. Первые несколько месяцев Каин упрямился, потом нарочито коверкал слова молитвы. Теперь религиозный обычай не вызывал эмоций. Традиция, принятая в их маленькой семье. Многие семьи их штата читали молитву перед ужином, благодарили бога за еду на столе и крышу над головой. Иногда Овид добавлял благодарность за успехи в учёбе Каина. Все усилия словно превращались в милость бога, которого Каин никогда не видел и даже не чувствовал. — Аминь, — повторил Каин за приёмным отцом и опустил взгляд в тарелку. — Тебя что-то тревожит? Каин повёл плечом. Овид и правда был хорошим святым отцом: легко считывал чужие эмоции, даже если их пытались скрыть; умел расположить к себе и найти верные слова; на его лице Каин никогда не видел осуждения, если Овид общался с прихожанами. Вот и сейчас он легко считал лёгкую нервозность в движениях Каина. — Родители Лэйн разводятся. Ты знаешь об этом? — Чета Сэндс? — Овид задержал вилку у рта, медленно покачал головой. — Миссис Сэндс в прошлое воскресенье приходила на исповедь и ни слова не сказала о разводе. Она набожная женщина и знает, что церковь не одобрит этот её шаг. Если бы им требовалась помощь, думаю, они обратились бы ко мне за советом. Семейная жизнь, Каин, полна радостей и трудностей. Порой люди забывают, что нет в их жизнях испытаний, с которыми они бы не справились. Бог посылает нам по силам. Уверен, развод — всего лишь сиюминутное эмоциональное решение. — А Лэйн? Когда она приходила на исповедь? Овид отложил вилку, сцепил руки в замок и прямо посмотрел на приёмного сына. — Лэйн игнорирует возможность облегчить душу. Я стал замечать, что она не слушает проповеди и спешит поскорее покинуть церковь. Твоё стремление ей помочь — прекрасный поступок достойного христианина. Каин перестал гонять горошину по тарелке, отложил вилку и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди. Он отчётливо слышал «но» в тоне приёмного отца. С первого дня знакомства Каина с Лэйн Овид ничего не имел против неё. Он сразу вспомнил её и её родителей, исправно посещавших проповеди, и лишь попросил вести себя благоразумно. Тогда Каин решил, что Овид беспокоился о своей репутации: приёмному сына святого отца не пристало менять девушек и быть пойманным целующимся с прихожанкой на парковке МакДональдса. Тогда он пообещал, что это всего лишь дружба. — Но не думаю, что ты сумеешь ей помочь. Только навлечёшь на себя лишние проблемы. Ожидаемое Каином «но» оказалось слишком расплывчатым. Так Овид говорил с прихожанами: обтекаемо, чтобы каждый нашёл свой смысл, при этом выбирая слова так, чтобы не напугать. Каин часто ловил себя на мысли, что для Овида он лишь часть паствы. За долгие годы они не стали семьёй. Все советы и помощь в тяжёлых ситуациях отдавали вкусом церковной пыли. — Считаешь её плохой протестанткой? — Лэйн сбилась с пути, — мягко поправил Овид. — Порой соблазны выглядят слишком привлекательно, а следование заповедям кажется нам скучным. В такие моменты важно помнить, что… — О каких «соблазнах» ты говоришь? — Каин нахмурился, не сводя взгляда с умиротворённого Овида. Лэйн была для него очередной заблудшей душой, которую нужно наставить. Или выставить в чёрном свете, чтобы больше никто не повторил её ошибок. — Наркотики, — помедлив несколько секунд, произнёс Овид. — Миссис Сэндс говорила, что Лэйн мало проводит времени дома, почти не разговаривает с родителями. Она переживает, что Лэйн связалась с плохой компанией и стала наркоманкой. Я пытался её утешить, но, думаю, опасения миссис Сэндс не напрасны. Не ночевать дома и не говорить с родителями — обычное поведение любого студента. Только спорить Каин не спешил. Он не сомневался: Лэйн не связалась с плохой компанией, не начала принимать наркотики или хотя бы пить. Если продолжит настаивать на разводе, то лишь вынудит Овида поговорить с родителям Лэйн. Неизвестно, чем кончится. Идеальная семья рушилась. Для всех Сэндсы были образцом для подражания: хозяйственная жена, работящий муж, умница-дочь. Теперь остались развод и дочь-наркоманка. Каин отодвинулся от стола, поднялся и, коротко поблагодарив за ужин, вернулся к себе в комнату. Он ждал от разговора с Овидом другого: надеялся, что святому отцу будет известно больше. Прогадал. Он рухнул на кровать, закрыл глаза. От подушки не пахло волосами Лэйн. Вообще ничем не пахло. Каин мысленно досчитал до двадцати. Овид всегда давал немного времени. Надеялся, на то, что Каин успокоится? В комнату постучали. Не дожидаясь ответа, Овид открыл дверь и вошёл. — Каин. В ответ раздалось мычание. Сил на разговор не было. — Ты заботишься об этой девушке. Между вами что-то есть? Голос Овида звучал напряжённо. Каин поднял голову, всмотрелся в чужое лицо. Как бы он хотел, чтобы что-то и правда было. Чтобы Лэйн ему доверяла. Ответила на поцелуй. Осталась до вечера, рассказала, как тяжело ей находиться в доме, где постоянно скандалят. Поздний ребёнок. Каин даже не был уверен, любима ли она. Как и все, он считал Сэндс образцовой семьёй. Лэйн своими оценками подтверждала это. Она всегда улыбалась, шутила, у неё была хорошая одежда. Не так выглядят дети, которых не любят. Но Лэйн сказала — её не делят. Не было даже разговора о том, с кем она останется после развода? Лэйн достаточно взрослая, чтобы жить отдельно. — Она мой друг, — убеждённо произнёс Каин и уронил голову обратно на подушку. — Если пришёл читать мне лекцию о вреде наркотиков, уходи. — Я пришёл тебя предупредить. Ради любимых некоторые готовы пойти на грех. Помни, что не каждого можно спасти. Иногда люди сами выбирают худшее. Тогда их невозможно уберечь, вернуть к богу и в семью. — Может, потому что никто не пытался? — Каин спрашивал сам себя. Сотни фильмов твердили ему обратно: пытались и слишком часто. Люди готовы положить жизнь на алтарь служения другому. Достойные женщины погибают в браках с алкоголиками. Сёстры отдают последние деньги, чтобы выпустили их братьев из тюрьмы. Матери до последнего верят в то, что их сыновья и дочери бросят наркотики, найдут работу и родят внуков. Часть фильмов безбожно врала, показывая, что лучший исход возможен; Овид называл подобные фильмы надеждой на спасение. Часть — не скрывала правду: родственники начинали новую жизнь после того, как умер опустившийся человек. У всех героев фильмов были те, кто в них верит. Кто-то обязательно подбирал правильные слова, в нужный момент ловил за руку. Выбрать жизнь или смерть мог только тот, кого спасали. Заботился ли кто-то также о Лэйн? — Ради твоего же блага. Перестань с ней общаться. Каин махнул рукой, заканчивая разговор. Он больше не в том возрасте, чтобы слушать наставления приёмного отца. Если бы ни близость университета к дому, давно съехал бы в общежитие.

***

На первое занятие Лэйн опоздала. Каин убрал сумку с занятого для неё стула, толкнул к ней открытый конспект и привычно отвернулся к окну. Раньше Лэйн не опаздывала, приходила за десять минут до начала. Неизменным остался картонный стаканчик с кофе. Каин принюхался. Кофе Лэйн всегда пах ванилью, теперь в воздухе витал только крепкий аромат. Давно ли сменила свои привычки? Он больше не узнавал Лэйн. Кто-то из студентов отвечал на семинарский вопрос, Каин не слушал. Пейзаж за окном привычный, понятный: внутренний двор университета с островками деревьев и тени, высокое голубое небо без единого облачка, окна противоположного крыла. Первое время старое здание пленило своей архитектурой, плющом на стенах, огромными окнами. Каин рассматривал, делал зарисовки в тетради. Иногда показывал Лэйн. Они обменялись: он отдал ей зарисовку, она — фотографию на полароид, сделанную в перерыв. Зимой внутренний двор покрывался тонким слоем снега, на нём появлялись следы. Интересно было размышлять, кто их оставил, куда шёл. Во время лекций перед глазами появлялись фрагменты изучаемых религий, и тогда на внутреннем дворе разворачивались настоящие трагедии. Преподаватель назвал имя Лэйн, вырывая Каина из воспоминаний. Прошлое ему нравилось больше настоящего. Он перевёл взгляд с окна на край тетради перед собой. Даже если Лэйн не учила, она может ответить по его записям. — Я не готова, — пожала плечами она. Каин пихнул локтем. Преподаватель вернулся к списку. Несколько одногруппников одарили Лэйн удивлёнными взглядами. Едва ли существовал способ лучше испортить репутацию идеальной студентки, чем не ответить на семинаре по профильному предмету. Теперь если родители захотят запихнуть Лэйн в лечебницу для наркоманов, то ни у кого не возникнет вопросов. Ещё несколько подобных заявлений, и Лэйн вызовут к куратору группы. Думать о том, какие вопросы тот станет задавать и какие варианты предложит, Каин не хотел. Он дождался конца занятия, схватил Лэйн за руку, не давая ей уйти. После вчерашнего отказа Каин больше не стеснялся открыто касаться её кожи. Лэйн знала о его симпатии, можно не скрываться. И всё-таки даже такое прикосновение вызывало лёгкое волнение. Каин не позволил себе скользнуть пальцами по запястью Лэйн выше, погладить тонкую кожу. Мог соврать, что проверял, появились ли новые шрамы. Не стал. Лэйн ясно дала понять, что между ними ничего не может быть. Она повернулась к нему, не спешила отнимать руку. Смотрела прямо, без ненависти, с немым вопросом в глазах. Каин подбирал слова. В голове вспылили воспоминания о разговоре с отцом. Лэйн не была похожа на наркоманку или проблемного ребёнка. Он всё пытался сопоставить то, что знал сам, с тем, что видел. — Что с тобой происходит? — Со мной всё в порядке. Каин выпустил запястье Лэйн, откинулся на спинку стула и поднял взгляд в потолок. Её поведение раздражало. Дистанция ощущалась почти физически. Лэйн рядом, — руку протяни, коснёшься. Но одновременно далеко, не докричаться. Овид нашёл бы слова, пусть не самые лучшие, отдающие библейскими нотациями, но сумел бы достучаться до Лэйн. Следовало отправить её в церковь, настоять на исповеди, насильно привести, если потребуется. Каин эгоистично хотел разобраться сам. Это она его отвергла, он от своих чувств не отказывался. — Ты можешь оставить меня в покое? — Лэйн не спрашивала, просила. — Ты перестанешь резаться? — Каин вернулся взгляд к Лэйн. Одного её «да» не будет достаточно. Он задаст ещё десяток вопросов: ты будешь в порядке? ты начнёшь снова улыбаться? ты не покончишь с собой? И станет выдумывать и задавать их до тех пор, пока Лэйн не ответит «нет». Потому что тогда у него будет причина остаться в её жизни, оберегать. Лэйн молчала. Они оба знали ответ. Она перестанет, когда начнёт отвечать правду на вопрос «как ты?». Когда её жизнь вернётся к привычной, понятной. Когда развод родителей окажется лишь страшным словом, а идеальное семейство вернёт себе хотя бы прежний облик. Может, тогда Лэйн перестанет причинять себе боль. — Вчера ты хотела покончить с собой? — Каин не хотел об этом спрашивать, но не знал, как надавить иначе. Заставить Лэйн плакать в пустой аудитории — по-настоящему мудацкий поступок. Но так она могла дать выход своим эмоциям и, может, начала бы говорить откровенно. — Нет. Нет в университете. — Где? Лэйн так легко говорила о собственной смерти. О самом страшном грехе, который невозможно искупить. Каин отказывался думать, что иногда смерть — это освобождение. Свобода от постоянных мыслей, боли, тревоги. Намного проще было думать о том, что Лэйн даже сейчас оставалась собой. Скрытой за маской «всё в порядке», но собой. От реальности легко сбежать: алкоголь, наркотики, беспорядочный секс или плохая компания, — всё это привычные, понятные способы, десятки раз показанные в литературе и кино. К ним прибегали многие люди раньше и сейчас. Спасение таких людей ложилось на плечи их родственников и друзей, требовало времени, сил и денег. Лэйн хотела справиться сама. От смерти не спасти, её можно только отгоревать. — Где-нибудь в красивом месте. — Лэйн перевела взгляд на пейзаж за окном. Слабо улыбнулась, словно уже нашла такое место и лишь ждала возможности туда сбежать. Импульс. Жестокое секундное желание взяло верх над разумом. Каин и сам удивился, услышав звук пощёчины. Совсем как вчера. Только теперь горела не его щека. На лице Лэйн наливался красным след удара. Она медленно перевела взгляд на Каина, поджала губы. Никогда раньше он себе такого не позволял. И сейчас не хотел причинять ей боль, только вернуть в реальность. — Тебе стало легче? — сквозь зубы прошипела Лэйн. Каин не посмел признаться, что, да, стало. Всего на мгновение он почувствовал облегчение. Он причинил ту же боль, что причиняли ему, выместил весь свой гнев и страх. Боль в ладони и полный ненависти взгляд Лэйн казались очищающими. Почти сразу в груди скрутило чувством вины. Прояснившуюся голову заполнили тяжёлые мысли. Если бы он мог, отмотал бы время назад, сдержался. Секунда свободы не стоила возможных последствий. — Никогда. Ко мне. Больше. Не. Подходи. — Лэйн говорила медленно, чётко, каждым новым словом всё сильнее отгораживаясь от Каина и его жалких попыток помочь. Он надеялся на крик, слёзы и обвинения. На нормальную человеческую реакцию на пощёчину. Но они оба будто были лишены чего-то важного внутри: Лэйн — слёз, самой возможности плакать; Каин — понимания других. В умных видео это ещё называли эмпатией — способностью понять, почувствовать и разделить боль других. Кто-то выдрал из них обоих важный кусок, и теперь два маленьких пазла не складывались. Каин со своей неловкой попыткой помочь, искажённой страхом, и Лэйн с невозможностью открыться. Он хотел бы залезть к ней в голову, в каждый мрачный уголок, встретиться лицом к лицу с бесами, что не давали ей жить. Но не мог. Он не был ни психологом, ни хирургом. Самый простой студент, не знавший, как со своими эмоциями справляться. Каин проводил спину Лэйн взглядом. Идти на остальные занятия не было теперь смысла. Учёба не вызывала интереса и раньше, — всего лишь необходимость. Каин не хотел признавать этого, но исправно посещал все лекции и семинары из-за Лэйн. Она была его мотивацией, его причиной учиться, готовиться к занятиям, каждый день просыпаться и идти на учёбу. Что делать теперь, Каин не знал. Он подхватил сумку и вышел на улицу. В его жизни ещё оставались обязательства: он должен закончить учёбу, потому что Овид каждый год платил крупную сумму; должен оставаться примерный приёмным сыном, ведь это гарантировало спокойствие ему самому; должен посещать занятия, чтобы ему дали допуск к экзаменам. Привычные, понятные «должен», сопровождающие почти любого студента его возраста. Без Лэйн Каин ощущал странную свободу. Запретив ему даже подходить, она развязала Каину руки. Если всё потеряло смысл, зачем стараться больше необходимого? Ноги сами вывели Каина к библиотеке. В детстве он часто бегал в это большое старинное здание, чтобы взять книгу о Шерлоке Холмсе. Маленький Каин забирался в кожаное кресло с ногами, раскрывал книгу и погружался в чтение. От историй о выдуманном гениальном сыщике Каин постепенно перешёл к книгам куда взрослее, брал их домой и делал заметки. Многие книги, интересовавшие его в подростковые годы, оспаривали существование бога. Каин не был уверен, но, возможно, это было главной причиной отдать его на теолога. Многие преподаватели на кафедре были убеждённым протестантами и порой вели себя не слишком профессионально. Каин зашёл в библиотеку, протянул свой студенческий. Пожилой мужчина, стоявший за стойкой, окинул его взглядом, сравнил с фотографией и кивнул в сторону книжных стеллажей. Готовившийся к неудобным вопросам, Каин слабо улыбнулся. Никому, на самом деле, нет ни до кого дела. Он поправил сумку, висевшую на плече, и пошёл вдоль книжных полок. Лэйн нравилась русская классика. Иногда она приносила книги с собой. Толстой, Достоевский, Чехов. Расположившись в кофейне или парке на расстеленном пледе, Каин заглядывал через её плечо и выхватывал отдельные абзацы текста. Русская классика запомнилась ему мрачной и тяжёлой литературой, наполненной философией и сложным психологизмом. Каин остановился перед полкой с русской литературой. Стоило прочесть хотя бы одно произведение полностью. Даже если он никогда не обсудит его с Лэйн, может, сумеет понять её чуть лучше. Любимой книгой у неё была «Анна Каренина». Каин достал увесистый том, пролистал, выдёргивая взглядом отдельные слова. Вернувшись к неприветливому библиотекарю, Каин положил перед ним книгу. — Берёшь? — проскрипел старик. Каин кивнул. Начнёт читать здесь, желания идти домой не было. Библиотекарь внёс данные о книге в библиотечную карточку, напомнил о сроках возврата, одарив таким взглядом, что без слов становилось ясно, — не вернуть книгу нельзя. Каин ушёл вглубь читального зала, подальше от внешних окон и библиотекаря. Часы показывали одиннадцать утра. Несколько минут назад начался второй семинар. Каин бросил сумку на пол, сел в кресло у окна, выходившего на небольшой задний дворик библиотеки, и раскрыл книгу. Буквы расплывались перед глазами. Мыслями Каин бродил по коридорам университета. Третий этаж, лекционные аудитории, большие старинные окна. Студенты, разбившиеся на группки ещё в первые месяцы учёбы, обивали пороги кабинетов, договариваясь о пропуске занятия или отработке пропущенного. Многие уже разошлись по аудиториям, заняли привычные места и раскрыли тетради на скобах, чтобы вытащить листы для записи материала. Профессора и доктора наук стояли возле своего стола или кафедры, кто-то листал свои записи или распечатки, кто-то проверял сообщения в телефоне. У каждого свой метод преподавания, к каждому нужно привыкнуть. В одной из аудиторий должна сидеть Лэйн. Сидела ли? Место рядом с ней должно остаться пустым. Лэйн общалась со многими, но дружба — дружила она только с Каином. И дружила ли или просто терпела? Некому проверить, пришла ли Лэйн на занятие. Может, стояла сейчас в женском туалете с занесённым над запястьем лезвием. Каин понял, что прочёл первое предложение уже десять раз, но так и не понял ни слова. Результат был бы тем же, возьми он «Анну Каренину» в оригинале. Достав телефон, Каин проверил все социальные сети, — ждал, что Лэйн его заблокирует. Оказалось, он всё ещё мог написать ей. Ты на занятиях? — безобидный вопрос. Беседу легко можно было увести в безопасное русло, узнать задание или попросить прислать материал. Лэйн не ответила. Отличница, она не отвлекалась на уведомления во время лекций и семинаров. Убрав телефон, Каин заставил себя читать. Лэйн много раз говорила, что перевод никогда не сравнится с оригиналом. Она в совершенстве знала русский язык, бегло читала на церковнославянском и часто подшучивала над Каином, говоря ему отдельные фразы на русском. Каин не понимал и только улыбался, запоминая сказанное и пытаясь дома перевести. За полгода дружбы он выучил несколько слов: семья, счастье и блядь. О последнем Лэйн говорила с восторгом. В короткое «блядь», по её рассказам, вмещалось так много, — любовь, забота, удивление, злость, отвращение. Она объяснила, что это нецензурное слово, и его лучше не произносить. О словах «счастье» и «семья» Лэйн почти не рассказывала. Ей нравилось углубляться в лингвистические исследования, копаться в словарях и статьях, и в этом смысле русский язык приводил её в восторг. Каин перечитал первое предложение, открывающее историю Анны Карениной. Наверняка на русском оно звучало куда лучше. Каждое слово, прочитанное им в книге, вызывало в памяти образ Лэйн. Она не ушла, не исчезла. Завтра он увидит её на занятиях. Но внутри растекалось чернильным пятном пугающее чувство. Они попрощались. Она больше не появится в его жизни. Может, не появится ни в чьей жизни. Покончит с собой дома, заперевшись в своей ванной. Наглотается таблеток, вскроет вены. Или, если её родители были хоть немного правы, примет слишком большую дозу. Каин узнает об этом последним. Вместе с другими студентами от куратора группы услышит, что Лэйн покончила с собой. А потом официально пригласят на похороны, где его никто не будет ждать. Такие приглашения привычно рассылают всем, с кем был знаком умерший. Никто на самом деле не ждёт, что явятся все. Приходят только родственники и самые близкие друзья. Захлопнув книгу, Каин перевёл взгляд на полки. Он с трудом одолел десять страниц за час. Взгляд скользнул по книжным корешкам. Старые издания и новые поступления стояли вперемешку. Так много авторов, ещё больше — названий. Иногда Каин задавался вопросом: как успеть прочитать всё? хватит ли ему жизни, чтобы коснуться хотя бы поверхностно всего, что его интересовало? и почему другие готовы отказаться от своего времени, от тысяч фильмов и сотен книг, от вкусных ужинов и горячего кофе в перерыве между занятиями или на работе? почему Лэйн была готова отказаться от стольких вещей? Книгу Каин забрал с собой. Принёс её на следующий день на занятия, хотел, чтобы Лэйн заметила. Она не пришла. Не появилась ни на одной лекции и не ответила ни на одно сообщение. Каин отправил десяток. Сперва он честно выдерживал время, надеялся, что Лэйн занята или заболела. Потом без стыда посылал одно за одним, надеясь, что просто вынудит ответить такой настойчивостью. Вечером — позвонил. Упрекал себя в том, что могло быть уже слишком поздно. Нужно было звонить раньше, писать чаще, взять у куратора номер её родителей, — сделать хоть что-нибудь, что могло от него зависеть. Каин успел забыть, какого это — бояться не услышать чужой голос. Годы спокойной размеренной жизни приучили его к порядку, ослабили бдительность. Люди уходят. Он знал. Ещё с серых дней в детском доме знал, что те, кто обещал быть рядом, однажды могут просто не вернуться. Овид не был первым, кому понравился тихий мальчик с неестественно светлыми волосами. Были другие пары. Счастливые супруги беседовали с ним, приносили игрушки, водили гулять в парк, а потом — не возвращались. В телефоне раздавались гудки. Каин сжимал его в руке всё крепче, чтобы не дрожали пальцы. Тревога. Давно забытая тревога скручивала лёгкие, выворачивала мышцы, заполняла сознание. Самые мерзкие, ужасные исходы, — вот, что было в его голове, когда Лэйн не ответила на третий звонок подряд. Она в парке. Стоит у озера. Смотрит вперёд. И ничего не видит. Она хочет шагнуть в воду. Она у железной дороги. Сжимает в руках любимый полароид. Хочет успеть сделать снимок поезда. Который её убьёт. Она лежит в ванне. Обнажённая. Отец недавно наточил ножи. Она выбрала самый острый. Она кладёт смятые однодолларовые купюры на прилавок. Продавщица выставляет несколько пачек снотворного. В сумке лежит бутылка воды. Она не знает, сколько таблеток — смертельная доза. Каин гнал от себя эти образы. Но они возвращались. Раз за разом воображение подкидывало ему новую сцену. Сцену, в которой Лэйн в шаге от смерти. А он — всегда на шаг отстаёт от неё. Пятый неотвеченный звонок. На улице темно, холодно. Уже слишком поздно для их маленького порядочного городка. Никто не гуляет с собакой перед сном, никто не вышел на пробежку. Все по домам, окна горят. Жители готовятся ко сну. Завтра будет самый обычный день. Ночную тишину нарушали громкое дыхание и слабый звук бега. Завтра для всех начнётся новый день. Каин хотел, чтобы он начался и для Лэйн. И потому не ответил Овиду, не успевшему поймать его на лестнице и лишь возмущённо спросившему, куда он собрался так поздно. Потому не успел надеть даже куртку. Потому задник на одном из кроссовок был примят, — Каин в спешке не стал их расшнуровывать, только сунул ноги и побежал. Он бежал по идеальной выложенной плиткой дорожке мимо горящих уютом окон и вылизанных лужаек, мимо надёжных и скучных машин, припаркованных на въезде в гараж, мимо людей, которые за внешней идеальностью прятали своё гнилое нутро. Рядом с ними умирала самая лучшая девушка в мире, а уютно горящие окна были плотно закрыты. Он забарабанил в дверь. Неприлично, громко, нагло. Идеальный приёмный сын идеального святого отца. Образец для подражания, лучший студент своего курса и примерный прихожанин. Каин нарушал все негласные запреты, вторгался в чужую жизнь, потому что не мог, не хотел иначе. Не хотел через несколько дней получить приглашение на похороны, не хотел видеть Лэйн в гробу, идеально загримированную в похоронном бюро. Не хотел целовать её, когда она станет холодной, неживой. Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти. Высокий, уставший, со следами от очков у носа и на висках. Его волосы, почти полностью седые, уже редели, и можно было заметить, как тщательно он укладывал их так, чтобы залысин не было видно. На нём белая белая рубашка, тёмно-синий галстук и чёрные штаны. Самый обычный идеальный житель маленького городка. Только Каин знал его маленький постыдный секрет: он тоже собирался нарушить негласное правило, — он хотел развестись, разрушить семью. Немыслимо для послушного христианина. Мужчина сжимал в руке мобильный телефон. — Здравствуйте, мистер Сэндс, — произнёс Каин, стараясь не запинаться. Воздуха не хватало после пробежки. Лёгкие горели огнём, мышцы забились. Так было даже легче. Он отвлекался от своих мрачных мыслей на боль. Лэйн делала также? Намеренно причиняла себе боль, чтобы не думать? Не слышать своих мыслей? Отдохнуть от них? — Здравствуй… ммм… — Мистер Сэндс замялся, пытаясь вспомнить имя позднего гостя. — Каин. — Каин, — мистер Сэндс благодарно кивнул. Его взгляд цепко прошёлся по одежде Каина, его раскрасневшимся щекам, но тут же скользнул поверх него, на дорогу. Его мысли были заняты другим. — Извини, сейчас не лучшее время для визита. Ты можешь зайти завтра? Сама учтивость и невозмутимость. Семья Сэндсов была образцом для всех: счастливый брак, поздний желанный ребёнок, каждые выходные в церкви, на каждой благотворительной ярмарке в первых рядах. Такое впечатление они хотели произвести, и им отлично удавалось. Никто, даже проницательный святой отец Овид, не сумел заметить гринь в этих людях. — Извините, мистер Сэндс, мне нужно сейчас. Я к Лэйн. У меня серьёзный разговор. — Каин протиснулся между хозяином дома и дверным откосом, поражаясь собственной наглости. Раньше он никогда не позволил бы себе подобного. Раньше — извинился бы за поздний визит и ушёл. В размеренной тихой жизни всегда было время для «я зайду завтра». Завтра всегда существовало. А сегодня — исчезло. Завтра могло не наступить. Будет рассвет и будут ехать машины, будет сварено кофе и пожарены тосты, будут новые лекции и возмущённые посты в социальных сетях, что заданий опять дали слишком много. Но во всём этом уже не будет Лэйн. Она не выпьет кофе, не сядет в автобус, не покажет ему новую фотографию, снятую прошлым вечером из её окна, не поднимет руку и не заработает ещё баллы для экзамена, не прочитает книгу и не научит Каина новым словам на русском. А значит настоящее завтра никогда не наступит. Гостиная встретила Каина дружелюбным жёлтым светом, мягкими давно вышедшими из моды креслами, большим телевизором и двумя людьми. Бледная, прямая, как стрела, миссис Сэндс стояла у окна, прижав ладонь к губам. Лэйн иногда повторяла этот жест, когда её что-то очень беспокоило: она начинала говорить и вдруг прижимала пальцы к губам, словно запрещала самой себе говорить. Миссис Сэндс заставляла себя не только молчать. Её глаза покраснели, немного опух кончик тонкого носа. Она запрещала себе плакать при посторонних. В десяти шагах от неё, отгородившись диваном, стоял высокий незнакомый Каину мужчина. Его спина была прямой, но Каин не чувствовал в ней напряжения. Он будто привык всегда так стоять. Чёрная водолазка и тёмно-синие джинсы подчёркивали спортивную фигуру. Щетина не делала его взрослее и неряшливее, наоборот, словно выделяла его серьёзность и занятость. Короткая стрижка, хмурый взгляд. Каин знал всех жителей города, которые ходили на проповеди, но этого видел впервые и без труда узнавал в нём бывшего военного. — Здравствуйте, миссис Сэндс. — Каин дождался, когда она обернётся к нему и коротко, нервно кивнёт вместо приветствия. — Я к Лэйн. Ненадолго. Она у себя? — Ты кто? — незнакомец тоже обернулся к Каину. Он оказался зажат между двух взрослых мужчин, — военного, чьего имени не знал, и мистера Сэндса, успевшего закрыть дверь и встать позади. Каин оглянулся, прикидывая шансы. Если удастся, он проскочит мимо хозяина дома и успеет взбежать по лестнице прежде, чем его схватят. Только бы комната Лэйн не была заперта изнутри. — Каин, сын отца Овида, — представился Каин, мысленно прикидывая, когда лучше броситься к лестнице. — Парень Лэйн? — незнакомец давил, его взгляд требовал немедленного ответа. — У Лэйн не было «парня»! — миссис Сэндс почти взвизгнула, последнее слово выделив так, словно бы оно было ругательным. — Она ещё слишком юна для такого, моя девочка. Каин с трудом заставил себя смотреть только на незнакомца. Он один представлял для него настоящую угрозу, он один мог оказаться быстрее и проворнее. И только его Каин не ожидал встретить в идеальном доме Сэндсов. — Я её однокурсник и друг. — Каин. — Незнакомец шагнул к нему и протянул руку. — Меня зовут Дмитрий. И я будет хорошо, если ты ответишь на несколько вопросов. Присядь. — Он повёл рукой в сторону кресел. — Лэйн сегодня пропала.