Глава 2. «Benvenue en France!».

И Валка, и Стоик несколько раз тактично спрашивали, начал ли Иккинг составлять список вещей и собирать чемодан. Иккинг же целыми днями пропадал с Беззубиком, ценя каждый час, ведь потом он надолго уедет с друзьями во Францию, а затем в Хогвартс. Так что про чемодан он вспомнил в последний день. Проблему сборов Иккинг решил философски: зачем усложнять себе жизнь и брать много вещей, если можно не брать много вещей. Он складывал в рюкзак одежду, когда мама, постучавшись, зашла в его комнату. – Возьми крем от загара. Там будет море? – Вообще мы будем жить в пригороде Парижа, но Рапунцель говорила, что там есть, где поплавать. – Тогда точно возьми. У меня есть отличная мазь, привезла из Перу. Местные зельевары знают, как важна мазь от палящего солнца. И лекарства не забудь! Всегда бери пару зелий от простуд, головной боли, от боли в животе... – Да, да, уже взял. Сложно было привыкнуть к новому климату, когда ты уехала в Южную Америку? Она рассмеялась. – Очень. Особенно поначалу. О, Иккинг, хотела бы я показать тебе место, где я работала! Ты бы полюбил его так же, как я. Я бы могла взять тебя в одну из моих командировок…. Но сейчас я если и езжу туда, то буквально на сутки, только по делам. В таком бешеном ритме невозможно насладиться атмосферой и все изучить. – Возможно, однажды покажешь. – Ты бы хотел поехать туда со мной? – Почему нет? Тем более, ты обещаешь показать мне местных драконов. Когда я ездил в командировки с папой, к драконам меня и близко не подпускали. – Они там повсюду, Иккинг! – прикрыв глаза, мечтательно сказала Валка. – Почти все с первых дней выросли среди людей. Ведь питомник и появился, когда Ронин и Тара нашли осиротевшую кладку яиц перуанских змеезубов. А тех, кого мы привозили позже, выкупая из цирков и арен, мы приручили. Все живые создания знают и чувствуют ласку. Если к ним относятся уважительно и без агрессии, им незачем проявлять агрессию в ответ. Кроме того, они слушаются вожака, а с вожаком у нас хорошие отношения. – Когда-нибудь все драконологи начнут понимать драконов, как ты, и мир уже не будет прежним. Она ласково и чуть печально улыбнулась. – Если бы, Иккинг. Но мы работаем над этим. – Она помолчала. – Хочешь, я покажу тебе, как именно мы можем использовать наш дар легилименции с драконами? – Конечно! – Тогда пошли. – Сейчас? – Да. Он прикинул время, подумал о несобранном рюкзаке, о завтрашнем раннем подъёме... и махнул рукой. – Пошли! Они вышли на задний двор. Там, как большая собака, уютно свернулся и дремал Беззубик, поблёскивая в наступающих сумерках черной чешуей. Иккинг подошел и почесал огромную рептилию по шее. – Ты уже уснул, приятель? Беззубик тут же открыл желто-зеленые глаза с широкими зрачками и заинтересованно поднял голову. – Здравствуй, красавец, – Валка протянула ладонь. Беззубик обнюхал её, обдав порывом теплого воздуха, ткнулся в неё носом, а потом снова прикрыл глаза. – Хоть с тобой ему радостно и привольно. Есть с кем размяться. – Да, постоянно в небе, отрабатываем полеты. А то наел бока, пока меня не было, – Иккинг похлопал его по боку. В ответ сзади ему прилетело хвостом. – Ауч! Да ладно тебе, уже пошутить нельзя! – А ведь он… твой ровесник! – Валка провела пальцем по линии челюсти дракона, считая отростки-гребни. – Неудивительно, что вы подружились! О-о-о… втягивающиеся зубы? Она бесстрашно раскрыла его пасть и положила руку на язык, осматривая десны со всех сторон. Беззубик забавно её лизнул, отчего Валка по-детски задорно рассмеялась. Иккинг смотрел на них и чувствовал, как в сердце становится тепло, а на лице появляется улыбка. Незнакомая щемящая радость охватила его от того, что они ладят. – Я с детства интересовался драконами, прочитал всё, что мог найти, однако когда я нашёл Беззубика, я не смог вспомнить упоминания о таких, как он. Только легенды и байки драконоборцев о некой Ночной Фурии, которую они называли порождением молнии и самой смерти. – Ох, Иккинг… Ночные Фурии существуют. Или, вернее, существовали. Они живут очень долго, а размножаются крайне редко. Их популяция сильно сократилась во времена охоты за ними. Фурии, в отличие от других драконов, выдыхают молнии, а не огонь. Из-за этого многие хотели узнать их тайну и выцедить секрецию, которая воспламеняется и порождает молнию. Они считали, что раз кровь драконов является столь мощным ингредиентом для зелий, то какой же, должно быть, силой обладает эта часть волшебного зверя! Ночных Фурий осталось очень немного, а те, что выжили, научились скрываться и жить незаметно. Это было задолго до того, как люди задумались над созданием заповедников для исчезающих драконьих видов вроде Румынского длиннорога. – Откуда ты это знаешь? – Когда-то давно общалась с одним старым магом на Международном слете драконологов. В тот год он проходил на территории Магической Великобритании, в Лондоне – ну и шума в Министерстве было, когда несколько участников в странной одежде привлекли внимание магглов… Тот драконолог занимался раскопками и обратил внимание на странное строение некоторых черепов. Предполагал, что они принадлежали Ночным Фуриям. Он собирался написать об этом книгу и, опираясь на факт разного строения черепов, хотел опровергнуть теорию, что Гербидские черные драконы – это Фурии, потерявшие в ходе эволюции способность плеваться молниями, поскольку из-за этого их уничтожали люди. – Он когда-нибудь видел живых Ночных Фурий? – Ни одной. Но не удивлюсь, если он заявится сюда, опознав вид Беззубика по фотографиям в газетах. Твой случай прогремел на весь мир. – Это странно… странно жить, словно тень, всю жизнь, а потом оказаться под пристальным вниманием всего мира. – Иккинг привалился к боку дракона и задумчиво посмотрел на небо. – А эта встреча была до или после твоего исчезновения? – После. – Как ты могла участвовать в Международном слёте драконологов в Англии, если ты прятала от Драго Блудвиста, что ты жива? Валка присела на землю, тоже оперевшись спиной на Беззубика. Тот был не против: снова положил голову на землю и флегматично прикрыл глаза. – С лицом другого человека. – В смысле? – Под оборотным зельем. Он в шоке уставился на неё. – Это же… незаконно? – С точки зрения участников или организаторов слёта – законного в таком обмане было мало, – признала она. – Но, конечно же, это было с разрешения и даже по инициативе второго человека. Мне доверяли. – А как же удостоверение личности через волшебную палочку? А ты выступала с докладами? Они были написаны тобой или тем человеком? – На время слёта мы поменялись палочками. А статью… статью я не могла опубликовать под своим именем. Так что она была написана мной, но для конспирации там стояло чужое имя. Тара не знала, почему я не могу возвращаться в родную страну, не знала, почему я не могу рассказывать о прошлом, но считала, что замалчивать мои открытия о разумности драконов нельзя. – И она просто так отдала тебе свою палочку, внешность, имя и послала вместо себя в другую страну? – Как я уже сказала, мне доверяли, – слабо усмехнулась Валка. – Мне невероятно повезло с людьми, которые приняли меня. Оказались созвучны по духу. Иккинг подумал о решимости Малефисенты, когда она сказала, что найдёт способ сделать невозможное и снять с Валки Непреложный Обет. Вспомнил потрясённое и одновременно счастливое лицо Роджера, когда тот бежал навстречу Валке на станции. Подумал о неизвестной ему Таре, которая ради Валки пошла на обман с оборотным зельем. Видимо, было в Валке что-то такое, ради чего люди бросали всё, лишь бы помочь ей. А потом вспомнил увиденный в Омуте Памяти эпизод о суде над Малефисентой и то, как Валка, невзирая ни на что, бросилась искать доказательства, лишь бы снять обвинение с подруги. Хотя скорее всего догадывалась, что лезет в заранее распахнутую клетку, из которой нет выхода. Да… в ней действительно это было. – Уверена, она понравится тебе, Иккинг, – Валка смотрела на вечернее, по-летнему светлое небо. Солнце подкрасило нежно-розовым тонкие облака, которые висели над зубчатой темной кромкой леса. – Они оба. – Ты часто вспоминала свою жизнь здесь? – спросил тихо Иккинг. Он знал, что она скажет, но не мог не задавать подобных вопросов, словно пытался ответами закрыть дыру, которая пустовала десяток лет. Словно пытался снова и снова получить подтверждение, что на самом деле ей нужен. Валка сорвала травинку и принялась вертеть её в пальцах. Меж бровей пролегла складка, а лицо омрачила тень сожалений и печали, которая появлялась всегда при таких разговорах. – Не было ни дня, чтобы я её не вспоминала. Не было и года, когда бы я не думала об этом в день твоего рождения. В день рождения Стоика. В день нашей с ним годовщины. В Рождество. Травинка в её тонких пальцах разорвалась пополам. – В день нашего с Малефисентой и Роджером выпуска из Хогвартса. В дни их рождений. В каждую из этих дат я должна была быть рядом с близкими людьми, но всё, что у меня было, это воспоминания. А пропущенные важные события – эти и многие другие, которые случались с тобой каждый день твоего детства – множились и множились. Но я помнила. Она очень серьёзно взглянула Иккингу в глаза, видя его мысли насквозь. – Если у меня появлялись новые, счастливые воспоминания с Тарой и Ронином, это не значит, что я не скучала по всем вам. И это тем более не означало, что вы не были нужны мне все эти годы. Он не выдержал и уткнулся ей головой в плечо, а Валка прижала его к себе, спрятала в объятиях, точно Беззубик – в крыльях, и Иккингу стало так же спокойно и безопасно. – Просто, – глухо сказал он, – просто… учитывая, как долго тебя не было… – Моё сердце разрывалось от разлуки, но я верила, что так для вас безопаснее. Ты правда мне нужен, Иккинг. Ты и Стоик, – она гладила его по волосам. – Прости, что меня не было рядом, когда вам была нужна я. Беззубик повернул голову и обеспокоенно принюхался, не понимая, почему его друг издаёт всхлипы. Солнце медленно ушло за горизонт, и последние розовые лучи погасли, но небо, облака и стена леса ещё сохраняли свою свежесть и прозрачность. Когда Иккинг пришёл в себя и отстранился, он заметил, что и у самой Валки щёки блестели от слез. – Мы, кажется, пришли сюда потренироваться в легилименции, – чересчур бодро сказал он. – Точно! – так же бодро ответила она, промакивая глаза платком. Ей понадобилась пауза, чтобы собраться с мыслями. – Что ж… что тебе рассказывал Роджер о том, как успокаивать сознание? – Ну… медитации? Хотя не то чтобы они мне удавались… Я так и не привык медитировать каждый день. Все эти инструкции «сядьте прямо, дышите размеренно, ни о чем не думайте» на мне не работали. – Дышите размеренно, ни о чем не думайте, – повторила она, посмеиваясь. – Это в духе Роджера. Что такое медитация на самом деле? Это состояние одновременно расслабленности и концентрации ума. Но его можно достичь не одним способом, а двумя. Первый – это когда ты сидишь, наблюдаешь за своими мыслями и внешне, действительно, как будто ничего и не делаешь. Хотя это тоже та ещё задача на внутреннюю работу. Второй способ – когда ты исключительно сконцентрирован на выполнении какого-то дела. – Разве медитация не предполагает… хм… отсутствие каких-либо повседневных мыслей? – А разве концентрация на выполнении какого-то дела не подразумевает отсутствие мыслей обо всех остальных делах? – с улыбкой спросила Валка. – На самом деле этот процесс тебе знаком. Как и Роджеру, кстати. Он прекрасно его практикует, когда пишет музыку. Мычит что-то себе под нос, перебирает клавиши, растворяется в их звуке, в погоне за мелодией в собственной голове… делает записи в нотном блокноте и довольно вскрикивает, когда находит удачный переход от одной музыкальной фразы к другой. Кажется, для него в такие моменты весь мир перестаёт существовать, кроме пианино и его звуков. Хорошо, что его родители с детства отдали его учиться музыке. Он обожает всё, что может звучать, а учитывая его способность к легилименции, музыка тем более стала его отдушиной. Думаю, если ты покопаешься в памяти, ты тоже сможешь вспомнить пример того, как ты очень сильно погружался в какое-то дело и как твоя голова становилась лёгкой. Полностью вовлеченной в процесс. А остальные, даже навязчивые мысли, отступали. – Полёты на Беззубике! – тут же воскликнул Иккинг. – Это было именно так, прямо как ты описала! Мы летали с ним после уроков или в выходные, вдали от Хогвартса, и это было так… так… как будто я растворялся в нем, в его мыслях, в его восторге от полёта, от переменчивых потоков ветра под крыльями! Как будто весь мир исчезал, и всё, о чем я думал – это о работе протеза и о том, как мне нужно его повернуть, чтобы Беззубик мог выполнить манёвр. Мне всегда становилось от этого лучше, даже если до этого у меня болела голова от переизбытка чужих мыслей. Это было ещё до того, когда я узнал о легилименции. Валка взглянула на него удивлённо и задумчиво, как будто он опередил то, что она хотела сказать. – Это отличный пример! По сути, ты тренировал тот самый второй вид медитации, даже не зная о нём. Кроме того… это то, что я хотела тебе рассказать. Свой способ «разгружать» мозг, практикуя эту медитацию во время работы. Она приложила ладонь к чешуйчатому боку дракона. – Когда я работала с драконами, осматривала их или убирала территорию, то раскрывала и смешивала с ними своё сознание. Концентрация на действиях, которые выполняешь не ты, а кто-то другой – тоже своего рода медитация, когда ты проживаешь их вместе с ним. Я слышала, видела, обоняла то же, что и драконы. Это, кстати, помогало мне во время работы в заповеднике Бёрка. В те годы вокруг меня было много людей, а время от времени хотелось просто опустить щит, не боясь оказаться захваченной вихрем чужих эмоций. А потом… Потом мне это было нужно, потому что существовать без щита мне уже было невозможно. Но всегда, во все периоды моей жизни природа напитывала меня и давала передышку. – Потому что сознание драконов отличается от людского, да? – догадался Иккинг. – Нет слов. Нет конкретных фраз или привязки к ожиданиям социума. У драконов нет таких списков дел, страхов и тревог, как у людей. – В том числе. Их жизнь спокойней. Размеренней. И, конечно же, ни один дракон не будет переживать, оплатил ли он счета или достаточно ли приветливо поговорил за завтраком с женой. – Хах. А ведь получается, у драконов нет мыслей, да? Я думал о том, что это скорее состояния. Беззубик может «думать» о том, какие звуки и запахи он сейчас слышит и что они означают, может чувствовать привязанность, радость, страх или благодарность. Может сопереживать. – И это уже больше, чем то, что представляют себе многие драконологи и уж тем более драконоборцы, – поморщилась Валка. – Которые до сих пор думают, что единственное, что чувствует дракон – это голод и желание убивать все, что движется. Но я считаю, что у драконов… есть мысли, поскольку у них есть долговременная память. – Это как? – Ты никогда не пытался достать воспоминания Беззубика? – Я… я… Мне никогда не приходило это в голову, – он нахмурился. – Мы с Роджером учились работать с «дорожками» ассоциаций, но… – С драконами сложнее. Распутывать мысли людей – всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка тысячи перепутанных разноцветных нитей, но твои глаза открыты. Чтобы достать воспоминание дракона – тебе придётся ориентироваться на те самые ощущения и идти через первобытный лес с завязанными глазами, ориентируясь на все остальные органы чувств. У них тоже работают ассоциации, но весьма… смутно. Например, запахи они запоминают острее, чем визуальные картинки. Если человек не привык работать с такими ассоциациями, то способ, чтобы пробиться на уровни прошлых воспоминаний дракона, покажется ему тёмным и запутанным. Иккинг в сомнении перевёл взгляд на Беззубика. – Попробуй, – предложила Валка. – Тем более, раз уж ты интуитивно устанавливаешь ментальный контакт с ним во время полётов, установить его сейчас тебе будет проще. Даже проще, чем мне. – Ну, допустим, – пробормотал Иккинг. – Но, боюсь, все недавние воспоминания будут однотипными… Разве что… Он вспомнил Драго Блудвиста, натравившего Беззубика на Хогвартс. Черный лес, охваченный оранжевыми языками пламени, и запах собственных опалённых волос. Пленение Беззубика драконоборцами. Суд. – Это слишком глубокие воспоминания, – заметила Валка. – Прошло уже несколько месяцев. Для первого раза лучше выбрать что-то на поверхности, что проще достать. – Зато там я точно знаю, что искать… Так, стоп! Ты все это время читала мои мысли?! – Прости, прости! Оно само! Что-то вроде привычки. – Уф, ладно! Я попробую… Эй, брат, просыпайся. Надеюсь, ты не будешь против, если я немного покопаюсь в твоей голове? Как же это плохо звучит… Он потрепал дракона по холке, но тот лишь дёрнул слуховым отростком. Иккинг осторожно раскрыл сознание (он почувствовал присутствие Валки рядом, но сразу же натолкнулся на её щит) и коснулся сознания Беззубика. Тот находился в весьма благодушном и расслабленном состоянии. Иккинг попытался ухватиться за ассоциации с самим собой. Ему даже стало любопытно – каким он «выглядит» в глазах дракона? Ассоциации действительно имелись, но были тяжелыми, неповоротливыми, точно нуждались в расшифровке, на которую у него пока не было ни сил, ни времени. – Не знаю… – сказал Иккинг, сидя с закрытыми глазами, – я ассоциируюсь у него… со вкусом… сырой рыбы? Послышался смех Валки. – Что-то ещё? – Он помнит, как мы вчера пробовали парить на восходящих потоках без использования протеза. Нас снесло вбок ветром. А потом мы вышли на поляну. – Как ты это понял? – По запаху драконьей мяты. Она там была повсюду. Сначала я ощутил запах драконьей мяты и чувство эйфории, которую тогда испытал Беззубик, а потом уже пробился до картинки той поляны. Он открыл глаза. Валка восхищённо улыбалась. – Иккинг… у тебя получилось. Какой же ты у меня молодец. Она нежно коснулась его щеки, а Иккинг и не скрывал широкой счастливой улыбки. – Страсть к изучению драконов… Легилименция… Ты шёл моим путём все эти годы. Но... где же я была все это время? – материнская гордость и теплота сменились печалью. – Мне очень жаль, Иккинг. Хочешь начать сначала? Ты готов дать мне шанс? Её голос звучал всё уверенней с каждой фразой. – Я научу тебя всему, чему научилась сама за пятнадцать лет. У каждого дракона есть свой секрет – я открою тебе все до одного. Мы узнаем все их тайны, найдём все их редкие виды! Вместе, как мать и сын. Это умение у нас с тобой в крови, оно связало нас. А когда я представлю неоспоримые доказательства разумности и безобидности драконов, мы построим для них новый мир! Он станет лучше и безопаснее для всех! – Да! В смысле… это звучит просто потрясающе! Беззубик скосил глаза, и Иккинг, привыкший доверять острому слуху и скорости реакции Беззубика, машинально оглянулся в ту сторону. Из-за угла дома шагнул Стоик Хэддок, вернувшийся с работы. Драконоборец и дракон рассматривали друг друга настороженно, но без враждебности. Стоик знал, что Иккинг иногда приводил Беззубика сюда, знал и всю историю, что их сплотила. После суда Иккинг всё ему рассказал, приободренный поддержкой Валки. В конце концов, подробности того, как в горящем лесу они все трое отбивались от Тёмного Легилимента, Стоик узнал тоже – Иккинг рассказал обо всём после того дня, когда раскрылась правда о Непреложном Обете. Стоик медленно приблизился к ним, сидящим под боком у черного дракона. Стянул перчатку с руки и почтительно протянул ладонь. – Спасибо, что вытащил из огня и принёс их живыми. Беззубик смотрел на него проницательными зелёными глазами, не чуя угрозы, хотя помнил этого человека и то, при каких обстоятельствах они встретились. Он благодушно прикрыл глаза и подался вперёд, принимая прикосновение – и благодарность. Стоик убрал ладонь и только тогда перевёл взгляд на семью. Валка улыбалась с гордостью и толикой удивления. Иккинг даже не знал, что и думать. Стоик кашлянул и убрал руки за спину, сцепив их в замок. – Как сборы, сынок? – Почти собрался. – Хорошо. Вас точно не надо провожать? Жаль, что я завтра работаю… – Пап, ты же знаешь, мы с Астрид уже ездили на «Ночном рыцаре». А в Министерстве Магии не потеряемся, нас проводят родители Рапунцель. – Иккинг поднялся с земли и отряхнул штаны. Стоик протянул руку, помогая подняться Валке. – А потом пара недель, и мы увидимся на матче. – Поехали с нами, Вал, – вдруг негромко, но искренне сказал Стоик. – Возьмёшь отгул на работе. Нам всем это надо. Поехали. Она растерянно переводила взгляд то на одного, то на другого, продолжая улыбаться. – Ну… да? – Да? – Да! – Правда? Поедешь? – Да! В конце концов, остальное может и подождать. Иккинг от радости и удивления рассмеялся и обоих их обнял, вдруг почувствовав себя обычным мальчишкой, который поедет с семьёй смотреть матч. Стоик тоже приобнял их за плечи, и его улыбка выглядела счастливее и мягче обычного. – Значит, мы все вместе увидимся на финале мирового кубка по квиддичу! – воскликнул Иккинг. – Я не следила за чемпионатом, только за командой Перу, – призналась Валка. – Сложно было не следить за ними, когда я столько лет провела бок о бок с их яростным фанатом. Но вы же объясните мне всё? Кто там сейчас прошёл в финал? Перуанцы вылетели ещё в четвертьфинале… * * * Утром Астрид и Иккинг, с рюкзаками за спинами, отправились в своё путешествие до Лондона. Оно прошло спокойно: спуск по гористым холмам от Бёрка, поездка на порывистом «Ночном рыцаре» через череду деревень и небольших городков, и наконец – остановка возле входа в Министерство Магии, где их уже ждали родители Рапунцель, сама Рапунцель, Флин, Джек и Мерида. – Астрид, Иккинг! Рады вас видеть. – Здравствуйте, миссис Корона, мистер Корона! Мы опоздали? – Нет, всё в порядке. До срабатывания портала ещё есть время. Друзья налетели на новоприбывших с объятиями. – Не виделись всего ничего, а как будто прошло полгода, – пожаловалась Мерида, крепко стискивая их в объятиях. – Вы не представляете, как я рада, что проведу время с вами, а не со своими братьями! Маленькие демоны с каждым годом всё несноснее. – Так ты рада возможности увидеть нас или возможности сбежать от своих братьев? – улыбнулась Астрид. Мерида шутливо ткнула её кулачком в плечо. – Эй, как насчет ответа: «оба варианта»? – Да, да, мы тоже рады тебя видеть, – ухмыльнулся Иккинг. – Может, не так корыстно, как ты нас, но все же. Джек поднял большие пальцы вверх и прошептал: «Моё уважение!». – Вы невозможны!.. Вы что, общались с моими братьями? Все рассмеялись. Флин пожал Астрид и Иккингу руки и поправил лямку от дорожной сумки. – Ну что, как жизнь? Как настроение? – храбрясь, спросил он. – Готовы телепортироваться через океан? – Всего лишь пролив Ла-манш, – поправила Рапунцель. – Две сотни миль, не так уж и много. – Много, если всё это расстояние ты летишь, расщеплённый на атомы. – Ну ладно! – бодро сказал мистер Корона и похлопал Флина по плечу. – Раз все в сборе, пора спуститься в Министерство. Они воспользовались входом для посетителей, замаскированным под телефонную красную будку, которая опустила их под землю, как лифт. В атриуме Министерства, блестевшем тёмно-зеленой плиткой и золотыми статуями в фонтане в центре, было многолюдно. Сновали посетители, работники, мракоборцы, перемещавшиеся через камины в человеческий рост, расположенные по бокам зала: каждый раз, когда в их пасть заходил волшебник, вспыхивало высокое зелёное пламя. Их группа подошла к регистрационной стойке, предъявила свои волшебные палочки и получила бейджи посетителей. – Отдел магического транспорта расположен на шестом уровне. Вам нужно портальное управление – сразу справа от лифта. – Ведьма за стройкой регистрации указала в сторону лифта и дежурно улыбнулась: – Хорошего путешествия! – Ваш портал перенесёт вас сразу во французское Министерство Магии. Так надёжнее, не придётся петлять по улицам города и искать вход, – пояснила миссис Корона, когда они остановились у нужной двери. – А там вас уже встретит бабушка. – Не забывайте обращаться к ней «мадам Бонфамиль» или «мадам», – добавил мистер Корона. – И не забывайте, что она вейла. – Фредерик! – слегка с укоризной сказала его жена. – А я – вейла наполовину. Что с того? – Ничего, моя дорогая. Просто напоминаю о… манерах. Вейлы производят впечатление даже тогда, когда не думали этого делать. – Люблю вас, – Рапунцель в последний раз обняла родителей. – Скоро увидимся! – Ведите себя хорошо и не докучайте бабушке слишком сильно, ладно? – сказал отец, чмокнув Рапунцель в макушку. – О чем ты, она будет в восторге от новой публики, – с загадочной улыбкой сказала Арианна. – Но не заставляйте её волноваться! Если сами куда-то поедете, предупредите её, а лучше – пусть вас сопроводит кто-то из слуг… – Всё будет хорошо! – До свидания, мистер и миссис Корона! – Обещаю, что буду приглядывать за вашей дочерью, – Флин обменялся крепким рукопожатием с мистером Короной. Тот погрозил пальцем. – Я в тебе не сомневаюсь, Флин, но – ловлю на слове. – «Я в тебе не сомневаюсь, Флин», – шёпотом повторила Астрид, когда за ними закрылась дверь. Ребята оказались в просторном помещении, стены которого были выложены светлой плиткой. – Ты уже и её родителей очаровал? Когда успел? – Ваш автобус задержался: вы дали мне десять минут форы. – Добрый день, портал до Франции, Министерство Магии, шесть человек, 11:00, всё верно? – к ним шагнул маг в одежде сотрудника министерства, сверяя надписи на их бейджах с именами в книге. На руке у него громко цокали механические заколдованные часы, чьи стрелки показывали время с точностью секунд и даже миллисекунд. – Здравствуйте, да, все правильно, – ответила за всех Рапунцель. Маг указал на шкатулку, стоявшую на подставке в центре комнате. – Встаньте вокруг портала и положите руку на предмет. Через четыре минуты сработает портал. – А до этого четыре минуты мы будем просто держаться за деревяшку в неловкой тишине? – Остаётся радоваться, что это довольно невинный предмет, – ответил Джеку Флин. – Ха! Да, если бы мы гурьбой держались за какой-нибудь старый сапог, это была бы более комичная картина. – Хм, ну, вообще-то, я подумал о предметах другого рода… например… – Мальчики, давайте не будем разгонять эту тему, – поспешно сказала Рапунцель, увидев недвусмысленную улыбку Флина. – Кто-нибудь из вас пользовался порталами, кстати? Как вам впечатления? – Да, когда родители брали меня в командировки, – кивнула Астрид. – Помню, как-то раз двоих из нашей группы вырвало. А меня нет. Меня похвалили. Мне тогда было восемь. Пока летели, думала, магия нас в жгуты перекрутит, как спагетти. – Так, обнадёживающе. Кто-то ещё? – …Полминуты, – сказал маг, в какой-то момент прервав разговоры друзей. – Все держатся за портал? – Да. – Хорошо. Доброго пути. – Он позволил себе скупую улыбку. – Спасибо, что выбрали портальное Управление нашего Министерства Магии. – Как будто в Англии есть какие-то другие портальные управления, – проворчала Мерида, и в этот момент сработал портал. Пространство схлопнулось и засосало шестерых ребят в никуда. …Перемещение через портал ощущалось так, словно автобус «Ночной рыцарь» сделал очень большой прыжок в пространстве, но в середине застыл. Пространство сжималось и давило со всех сторон, давление стремительно менялось, дыхание перехватывало, а уши закладывало так, словно они совершали виражи на самой скоростной метле в мире. В какой-то момент Мерида словила что-то, похожее на приступ клаустрофобии: как ей показалось, её тело протискивалось через узкую трубу. А потом перемещение (которое на самом деле едва ли длилось больше пары секунд) резко кончилось. Она неуклюже взмахнула руками и повалилась на пол, не сразу осознав, кого зацепила и повалила за собой. – Ммм, – простонала Мерида, – почему они до сих пор не додумались класть в портальных комнатах подушки? – А по-моему, было круто! – отозвался Джек, лёжа на боку. – За исключением момента, когда ты попыталась припечатать меня головой об пол. – Теперь мне даже жаль, что это было не специально, – пробормотала она, но протянула ему руку, когда встала. – Нет, такие виражи даже для меня – это слишком. – Тоже мне, охотница в квиддиче. – Эй, это было… неожиданно. И я более чем уверена, что ты просто красуешься. – Benvenue en France! Добро пожаловать во Францию! – бойко поприветствовал их женский голос. Дежурная по порталам ведьма отметила что-то в своих листах. – Проходите через эту дверь. Вам подскажут, как пройти дальше. – Все живы? – участливо спросила Рапунцель. Она чувствовала себя гораздо лучше, чем когда они с Меридой и Джеком ездили на «Ночном Рыцаре»: видимо, сказывался опыт портальных перемещений. Мерида с удивлением отметила, что та даже удержалась на ногах. – Живы. – Флин, ты как? – Жить буду, – отозвался он, держась за переносицу. – Правда, из-за неудачного приземления я чуть не лишился своего прекрасного носа! Шкатулка подскочила на месте и с тихим хлопком исчезла. Настало время выйти и познакомиться с реальностью, в которую их перенесло. * * * Аделаида Бонфамиль вошла в комнату с грацией и достоинством, присущими старой аристократии. На ней было старинного кроя платье, напоминавшее о конце девятнадцатого или начале двадцатого века. Её осанка была безупречна, будто невидимый корсет из гордости и былой славы держал её стан по-королевски прямо. Каждое её движение было плавно, словно ведомое звучанием симфонического оркестра, которое слышала лишь она, а в лёгкости рук и изящности шага угадывалась привычка к сцене, где когда-то её голос сводил с ума весь Париж. Время посеребрило её волосы, убранные в пышную старинную прическу, но не тронуло красивых черт лица – высокие скулы, тёмные, слегка подведённые глаза, тонкие брови, будто изогнутые в лёгком удивлении. Она была прекрасна – не молодостью, но той зрелой красотой и уверенностью, которые даруют долгие годы жизни. Морщинки под глазами и возле губ ничуть не старили лицо, а, напротив, добавляли облику сердечности, указывая на то, что она много и радушно улыбалась. Двигалась она с живостью, удивительной для человека, перешагнувшего отметку в сто лет. – Рапунцель, девочка моя! – с нежностью воскликнула она и распахнула руки. И Рапунцель с радостным визгом бросилась к ней на шею. – Здравствуйте, мадам, – сказала Астрид и, напрягши память, добавила: – Vous êtes superbe. Cette robe vous va tellement bien! – Merci beaucoup! – с видимым удовольствием от того, что Астрид обратилась к ней на французском, ответила Аделаида. – Mon tailleur Henri est un vrai maître de son métier. – Beaucoup dépend du maître, vous avez raison. Mais avoir un bon tailleur ne signifie pas encore avoir bon gout. – Пунзель, дорогая, где ты прятала раньше это сокровище! – воскликнула мадам Бонфамиль, приятно рассмеявшись. – Immédiatement, vous pouvez voir une personne capable de soutenir dignement la conversation. – Eh bien, Madame, vous me flattez. – А давайте вы не будете переходить на французский, – с лёгким недовольством сказала Рапунцель. – Бабушка, пожалуйста, мы ведь уже выяснили, что языки – это не моё. Хочу вас представить – это Астрид Хофферсон, Джек Фрост, Иккинг Хэддок и Мерида Данброх. Я тебе писала о них. – Рада познакомиться с друзьями Рапунцель, – благосклонно кивнула мадам Бонфамиль, и каждый из четвёрки почувствовал себя невероятно ценным, важным и обласканным вниманием, как будто этот кивок предназначался лично ему или лично ей. – А это… – Рапунцель оглянулась на него, собралась с духом и договорила, – мой молодой человек, Флин Райдер. Джек закашлялся в кулак, отчего получил незаметный тычок в бок от Мериды, Иккинг и Астрид не удержались и с улыбками переглянулись, чуть приподняв брови. Флин, которого впервые в этой компании представили как молодого человека Рапунцель, не растерялся. Он шагнул вперёд, улыбаясь самой лучезарной улыбкой на свете, и с уважением пожал мадам руку. – Счастлив наконец-то встретиться лично. Большое спасибо за ваше приглашение приехать. – Разве я могла лишить себя удовольствия видеть мою девочку счастливой в окружении её близких и друзей? Двери моего дома для вас всегда открыты. – Она разгладила лёгкую складку на рукаве тёмно-фиолетового, почти винного оттенка платья под горло. – Что ж, пора отправляться. Карета ждёт. – Карета, мэм? – переспросил Джек и тут же исправился: – То есть, мадам. – Конечно, – кивнула она так, словно это было само собой разумеющееся. – Магглы уже и позабыли о том времени, когда они ездили в каретах. Однако я считаю, город потерял своё очарование с уходом карет и старых автомобилей. Идёмте. Друзья переглянулись, вдруг осознав, как много мадам видела перемен в мире своими глазами. Рапунцель взяла её под локоть, расспрашивая о том, что изменилось дома с её прошлого приезда. – Мерлинова борода, вы это видели?! Какая грация! Какое достоинство! –поражённый Джек зашептал, обращаясь к друзьям. – Если старость, то только такая! А вы видели, как она улыбнулась?! Как будто весь мир стал приветливее и теплее, раз в нём есть мадам… – Грация и статность королевы, – в том же тоне зашептал Флин. – Боже мой, если бы она захотела получить власть, ни один правитель не отказал бы ей! А ведь ей всего лишь понадобилось бы для этого так же сердечно улыбнуться, как нам… – Мальчики, я не умаляю её достоинств, она действительно производит впечатление уверенной в себе и красивой женщины, но не увлекайтесь чарами вейлы, – снисходительно улыбаясь, осадила их Астрид. Мерида же изо всех сил сдерживала смех, слушая, как парни наперебой восхваляют мадам. – Как правильно сказал мистер Корона, держите себя в руках. – Иккинг, а ты что скажешь? – потешалась Мерида. Он растерянно почесал за ухом. – Признаться, я так впечатлён утончённостью этой женщины, что всё ещё подбираю синонимы, чтобы понять, что это было. Мне срочно нужен словарь всех синонимов английского языка, чтобы описать свои впечатления достойными для этого словами… Мерида зажала рот рукой, чтобы не загоготать в полный голос, а Астрид презрительно фыркнула и, кажется, сама смутилась столь яркой реакции. Пройдя по длинному коридору, они оказались в Атриуме. Атриум французского Министерства Магии, выдержанный в стиле модерн, находился под землёй, однако был наполнен светом. Огромный круглый купол из белого стекла с легким зелёно-голубым оттенком поддерживался изящными тёмно-зелёными металлическими конструкциями и накрывал главный зал. Купол завораживал: он был расписан созвездиями в виде фантастических существ, гербами с девизом Министерства и портретами знаменитых французских магов. Стены широких коридоров тоже были сделаны из стекла и накрыты куполами поменьше. Из-за отсутствия массивных стен взгляд беспрепятственно скользил, отчего появлялось ощущение пространства. – Чем-то напоминает нашу гостиную, – полушёпотом сказал Иккинг. – У нас потолок расписан созвездиями… – Напоминает Хрустальный дворец, – вмешался Джек. – Он тоже был выстроен из стекла и металлических конструкций, в 1851 году, для выставки. Это было настолько впечатляющее зрелище, что он повлиял на архитектуру и на моду на подобные стеклянные здания во многих странах. – Ты чего такой умный? Не похоже на тебя, – сказала Мерида. Джек не без удовольствия ткнул её пальцем под ребро, мстя. – Ауч! – Не одному Иккингу блистать вычитанными знаниями. Я люблю изучать прикольные факты о мире магглов. А ещё что-то мне рассказывает папа… Он, конечно, не так повернут на достижениях магглов, как его друг, мистер Питер Пэн, но тоже много о них знает. Аделаида Бонфамиль царственно обернулась на детей, услышав их спор. Те уважительно притихли. – Как здесь написано, Французское Министерство Магии было основано в 1790 году, – сказала она и плавным движением руки указала на надпись на стеклянной стене: «Ministère des Affaires Magiques de la France. Fonde en 1790». Ниже шрифтом поменьше был указан девиз: «Incanté, Envouté, Conjuré». – Строительство Гран-Пале было закончено в 1900 году, что делает его младше Министерства. Но, на мой взгляд, Гран-Пале гораздо красивее. – Может ли такое быть, что архитектор Хрустального дворца был здесь и вдохновился французским министерством? – с интересом спросил Джек. – Кто знает, mon chéri, кто знает… Магический мир не делал ничего, чтобы заслужить моё уважение или интерес к его истории, а с архитектором Хрустального дворца я знакома не была, так что подсказать не смогу. Даже ничтожно малых знаний французского языка Джеку хватило, чтобы перевести обращение «мой дорогой», от которого он растаял, точно снег на апрельском солнце, и забыл спросить, чем её так обидел магический мир. С помощью лифта они поднялись наверх и вышли через скрытый от магглов вход в неработающем фонтане, спрятанном во внутреннем дворике меж домов. Париж встречал их благосклонно: сквозь полупрозрачные и невесомые облака светило солнце. Откуда-то из открытых окон жилого дома ветер доносил звуки игры на пианино. Они свернули на соседнюю улицу, где их действительно ждала настоящая карета с открытым верхом, запряжённая лошадью с желтовато-золотистой шерстью и светлой гривой. Невозмутимый кучер, едва завидел мадам, спрыгнул с козел и услужливо открыл дверцу. Мадам ласково погладила лошадь по морде, с улыбкой кивнула кучеру и приняла его руку, первой поднимаясь в карету. – Мы вроде как переместились в другую страну, а по ощущениям – в другую эпоху, – шёпотом сказал Флин. * * * А потом были беседы за чаем на веранде в цветущем и благоухающем саду и умопомрачительные ужины из всевозможных французских блюд, утренние поездки в город по историческим местам и вечерний неспешный отдых. В этом месте не было ни капли магии, ни одного предмета, характерного для мира магов, но оно казалось заколдованным: рядом с мадам казалось, что на дворе все ещё стоит начало двадцатого века, жизнь течет размеренно, а впереди – эпоха, полная захватывающих открытий и надежд. Полумрак ухоженного сада, убранство комнат, наряды Аделаиды, её такт по отношению к собеседнику и рассказы о людях прошлого, с которыми она была знакома лично – всё это очаровывало и погружало в иллюзию, которая развеивалась разве что от шума случайной машины, изредка проезжавшей за коваными воротами поместья. В один из первых дней они посетили Оперу Гарнье, встретившую их мраморными резными лестницами и фойе, построенном с пышностью французских дворцов: с колоннами, золочёной лепниной и расписанным потолком. Богато украшенный красно-золотой зал впечатлял размахом и красотой, сверкающими люстрами, пышными декорациями, а певцы –виртуозным исполнением сложных арий. У Аделаиды в Гранд-Опере оказалась личная ложа. Узнав, что она сегодня здесь, перед началом первого акта туда проскользнул сам дирижёр, чтобы поцеловать ей руку и горячо поблагодарить за приезд. После Аделаида неспешно рассказала и про дирижёра, и про основателя оркестра, который сегодня исполнял музыку Россини, и даже успела поделиться парой забавных баек из жизни Оперы Гарнье (некоторым из этих баек было уже лет шестьдесят; Рапунцель, конечно же, знала их все наизусть, но путалась в датах). Разговор прервался, когда в зале после третьего звонка медленно приглушили свет, а воздух наполнило торжественное и воодушевляющее звучание флейт, скрипок, валторн и барабанов. Началась увертюра. А дальше музыка виортуоза Джоаккино Россини, блеск софитов и пышность нарядов, интриги, шутки и страсти увлекли зрителей в мир «Севильского цирюльника» и историю ловкача Фигаро. – Как странно здесь расписан потолок, – сказал Джек во время антракта, разглядывая плафон над залом. – Как будто по-детски. Особенно по сравнению с теми невероятными картинами, которые мы видели в фойе. Да и оттенки выбраны странно, яркие, точно гуашь… Нет, может, это у меня что-то не то со вкусом… – Всё в порядке, дорогой, просто авангард тебе понятен и близок меньше, чем барокко или классицизм, – с лёгкой улыбкой сказала Аделаида Бонфамиль. – Плафон был расписан Марком Шагалом, известным художником-авангардистом, по личному приглашению министра культуры. Это был 1964 год. Каждая часть рисунка изображает сюжет классических опер. Присмотритесь: в красном секторе можно увидеть сцены из балетов «Жар-птица» Стравинского и «Дафнис и Хлоя» Равеля. В зелёном секторе, убежище трагических влюблённых, отсылки к «Ромео и Джульетте» Берлиоза и «Тристана и Изольде» Вагнера. Жёлтый сектор включает в себя мечты о «Лебедином озере» Чайковского и «Жизель» Шарля Адана. В синем секторе расположились «Борис Годунов» Мусоргского и «Волшебная флейта» Моцарта. А в белом – «Пеллеас и Мелизанда» Клода Дебюсси. В центре можно разглядеть персонажей из «Кармен» Бизе, опер Бетховена, Джузеппе Верди и Глюка. – Ого, вы так хорошо знаете всех этих композиторов и их произведения. Что ж, в таком случае этот потолок становится гораздо интереснее, чем я думал, – протянул Джек, разглядывая роспись. – Потому что всё непонятное кажется нам хуже, чем оно есть, – откликнулась мадам. – Настоящая интеллигентность проявляется не в эрудированности, а в готовности открыть для себя нечто новое. Впрочем, многим парижанам не нравится этот плафон. Ох, какие же были споры, когда его повесили… Полвека прошло, а они всё спорят. Вечер произвёл огромное впечатление на ребят: когда они возвращались домой, кто-то то и дело начинал напевать слова арии «Фигаро здесь, Фигаро там», и остальные со смехом и энтузиазмом подхватывали бойкий мотив. Рапунцель светилась от счастья: бабушка с детства водила её в оперу, и она была рада, что её друзьям тоже понравилось. Мадам Бонфамиль слушала их разговоры о том, как мощно и красиво, оказывается, может звучать человеческий голос, и улыбалась. Уж она-то знала, что лёгкая и захватывающая комедия была, пожалуй, одним из лучших выборов для первого знакомства неискушённого человека с оперой. * * * Флин увидел её в окне: позади дома стояли раскидистые яблони и росли кусты с крыжовником, малиной и другими ягодами. Аделаида Бонфамиль в светло-сером платье, более простом по ткани и фасону, но похожем на её обычные наряды, стояла у одного из кустов. Она подняла голову, тоже увидела его и помахала рукой, словно подзывая его к себе. Флин на всякий случай знаками уточнил, хочет ли она, чтобы он вышел из дома и подошёл, и она кивнула. – Флин, mon ange, – сказала мадам, когда он приблизился, – я решила, что стоит набрать свежей малины нам к чаю – Жанет как раз сделала вчера изумительный крем, который мы можем съесть с ягодами – но немного не рассчитала. – Она протянула ему кружку, заполненную малиной до краёв. – Могу я тебя попросить отнести её на кухню и принести маленькую плетёную корзинку, в которой обычно лежат фрукты? Она стоит на столе. – Да, конечно, мадам, всё, что угодно. Одну минуту! – и Флин рысью сорвался с места, уже на полпути начиная соображать, что, вообще-то, для такой спешки нет повода. Когда Флин вернулся с корзинкой, мадам воскликнула: – О, mon preux chevalier! Благодарю, так куда лучше. Она одарила его любезной улыбкой и склонилась над кустами. Флин перевёл взгляд на маленькие, аппетитные ягодки малины, которыми пестрели ветки кустов. Потом взглянул на стоявшую на траве корзинку, чувствуя прилив рыцарского воодушевления и жажды деятельности. Если бы ему сейчас сказали одолеть в одиночку тролля, он бы согласился. Но троллей в окрестностях Парижа, как ему было известно, не было. – Может, вам помочь? – Если тебя это не затруднит, мой дорогой. – Она неспешно ощипывала ягоды, придерживая другой рукой ветку. – Я и не обратила внимания, что уже поспела малина, а ведь впору её собирать. А вот крыжовник ещё рановато, зреет. – Вы сами ухаживаете за садом? – он широко шагнул в кусты, нацелившись на ветку с самыми большими ягодами. Коварная крапива скользнула по щиколотке, не закрытой штаниной. Флин сдержал ругательство. В обществе таких женщин ругаться было нельзя. Всё, что в их обществе можно – это совершать подвиги и говорить комплименты. «Так, стоп, – сам себе сказал Флин. – Притормози с замашками восторженного почитателя, друг». Он сосредоточился на спелых ягодах малины и тёмно-зелёных, с серебристой изнанкой резных листьях. – Бывает, сама, бывает, мне помогает Жанет. Довольно успокаивающее занятие. Книги долго читать я не могу, тяжело, устают глаза. Сад выручает. В саду всегда есть, что сделать. – Она переложила горсть ягод в корзину и внезапно спросила: – Флин, кто по происхождению твои родители? Маги? Магглы? – Магглы, мадам. – Он удивился внезапности вопроса. – Это хорошо... хорошо. – Она задумчиво кивнула. – Я никогда не была своей ни среди магглов, ни среди магов. У магов есть неприятная привычка. Они с крайним… презрением относятся ко всем другим магическим расам. В мои годы у нас не было никаких прав. Мы могли быть диковинкой, могли быть прислужницами, но не личностями и уж тем более не людьми. Даже если выглядели большую часть времени как люди. От магов я получила больше зла, чем от магглов. Поэтому я была против, когда Арианна вышла замуж за мага... Фредерик хороший человек, потом я это поняла. Но я доверяю магглам больше волшебников. – Мне приятны ваши слова, но, увы, мадам, подозрительность и предрассудки в отношении тех, кто отличается, свойственна магглам в той же степени, что и магам, – с сожалением произнес Флин, перекладывая собранную малину. – Мои родители отказались от меня, когда у меня начал проявляться магический дар и вокруг начали происходить странные вещи. Я вырос сиротой при живых родителях. – Вот как... – Она помолчала, легонько кивая сама себе. – Вот как... Так быть не должно. Мне жаль, Флин. – Ничего. Не считаю, что то, на что мы не можем повлиять, стоит внимания или сожалений. Надо жить дальше и влиять на то, что нам доступно. Она слегка улыбнулась. – Вы мне нравитесь, молодой человек. – Позвольте спросить, почему... почему вы сказали, что от магов видели больше зла, чем от магглов? Разве вы не провели всю свою жизнь в маггловском мире? Она потянулась к дальней ветке и сорвала ещё несколько ягод. Мимо пролетел шмель, низко жужжа. – Однажды ко мне в гримерную в антракте зашел маг. Он говорил, что я подвергаю магический мир угрозе обнаружения, выступая перед таким количеством магглов, хотя знаю, что сильные негативные эмоции могут обнажить мою вторую, птичью сущность. Я думала, он убьет меня. – Он… угрожал вам? – О, нет. Он выхватил палочку. Угрозами он бы не ограничился. – И что же было дальше? – спросил он, когда пауза затянулся. – Я постояла за себя. А потом боялась несколько лет, что он вернется, что он подстроит мое падение с вершины олимпа, на который я взобралась. Так началась наша непримиримая вражда. Когда в интервью меня спросили, есть ли у меня враги (мы обсуждали новых перспективных певиц, которые, впрочем, не представляли с моим талантом никакой конкуренции), то я ответила, что есть. Только один. Но если он постарается мне навредить, то я уничтожу его и сделаю это так больно, что он пожалеет, что перешел мне дорогу. Я знала, что он увидит это интервью, знала, что он читает каждую газету, в которой есть упоминание обо мне, преследует и пытается подстроить мой провал... Он стал моей невидимой тенью. Моим ночным кошмаром. Впрочем, я его – тоже. В моей жизни встречалось множество мужчин, для которых я становилась наваждением, но idée fixe – пожалуй, только для одного. – И что случилось потом? – Случилась война. – Она сорвала ещё одну ягоду малины. Повертела в руках, разглядывая случайно выдавленный сок. Опустила в корзину. – И случился Гриндевальд. – Кажется, он вёл свою деятельность во время Второй Мировой войны? – спросил Флин, вспомнив курс истории магии. – Как вы поэтично выразились, юноша. Да, вёл свою деятельность. Устраивал беспорядки. Вёл политические интриги. Убивал тех, кто имел связь с немагами или происходил от них. Ничего из этого меня не интересовало. Обычный мир переживал свои непростые времена… Я занималась благотворительностью, собирала деньги для беженцев и выступала с концертами на фронте. Мой мир трещал по швам, мир, к которому я не принадлежала по крови, но который бился в моей груди сердцем. Для которого я пела каждый день, разделяя самое дорогое, что у меня есть: музыку. Те, кто пытались уничтожить его, вызывали у меня отвращение. Она вздохнула. – А потом они вспомнили о моём существовании и решили использовать в своих целях. И пришли ко мне. – Держу пари, это были не поклонники с цветами. Последователи Гриндевальда хотели, чтобы вы встали на их сторону? – О, нет, их бы я послала с порога, не стесняясь в выражениях. Ко мне пришли из Отдела безопасности Министерства Магии. Много говорили sur l'amour de la Patrie, о будущем Франции, о том, что я могу на него повлиять. Я сказала им «нет». – Но почему? Гриндевальд был угрозой для всех, причем не меньшей, чем… – Потому что маги, пытаясь изловить и забрать как диковинку для бродячего цирка магических существ, изувечили и убили мою мать. На моих глазах. Мне было шесть. В повисшей тишине беспечно щебетали птицы. Флин неловко прокашлялся и опустил глаза, разглядывая колыхающиеся перед ним листья малины. Из-под листка показался маленький, спускающийся с куста по паутинке паук. – Простите за вопрос, мадам. Я не знал. Сочувствую, что это произошло с вашей матерью. Это ужасно. Она кивнула, принимая его соболезнования. – Они уговорили меня обещанием изменить к лучшему положение вейл в магическом мире, – продолжила мадам. – И аргументами, что Гриндевальд хочет отменить Статут о секретности и построить новый мир, где маги господствовали бы над магглами. Это угрожало спокойствию не только их мира, но и моего. В итоге я согласилась на них работать. Моей задачей было подобраться к правой руке Гриндевальда и узнать об их планах. Мне помогли: провели на тот вечер в качестве приглашённой певицы. Но вечер прошёл не по плану. – Ну и ну! Звучит как сюжет к захватывающему шпионскому фильму. Она улыбнулась. – Так и есть. Или к нуарному, учитывая, в какие годы это происходило. – И что произошло в следующей сцене? – Я встретила своего давнего врага. И одновременно и удивилась, и не удивилась тому, что он состоял в рядах фанатиков Гриндевальда. – Он раскрыл вас? – вскинул брови Флин. За увлекательным рассказом работа шла медленно – он то и дело отвлекался. У мадам собирать ягоды выходило куда быстрее. Она задумчиво покачала головой. – Тогда я этого не поняла, но он делал всё, чтобы я ушла оттуда. Ненавидел – и пытался предупредить. После мировая история разметала нас по разным странам на несколько лет. Во Вторую мировую произошло слишком многое, чтобы мы остались прежними... – Он перестал вас преследовать? По её губам скользнула загадочная улыбка, хранившая много больше, чем она сказала: – Зависит от того, с какой стороны смотреть. Какое-то время они работали молча. Широкие листья яблонь отбрасывали танцующие пятна света и тени и шелестели у них над головой. – Я встречала в своей жизни много людей, – вдруг сказала Аделаида. Она стояла, выпрямившись, и разглядывала небо. Высоко вверху планировала на воздушных потоках птица. Небо отражалось в светлых глазах мадам. – И много мужчин, которые говорили, что им важна я и важно моё пение. А потом они все уходили. Клятвы в любви оказывались фальшивыми, репетиции и гастроли внезапно начинали «мешать», потому что занимали всё моё время. Когда тебя страстно любят просто из-за твоей природы, однажды начинаешь задаваться вопросом: что это сейчас? Невольное действие чар? Или искреннее, настоящее чувство? Ветер колыхал тонкие полупрозрачные волоски, растрепавшиеся из элегантной прически. Замершая в небе птица взмахнула крыльями и плавно ушла вбок, скрывшись за листьями деревьев. – Я рада, что с каждым поколением кровь вейл слабеет. И что у Рапунцель больше шансов встретить человека, способного на чистое серьёзное чувство, незамутнённое нашей магией. – Она перевела взгляд на него, и Флин словно окаменел. На него взглянуло древнее существо, и под серьёзностью этого взгляда он потерялся. – Всё, чего я хочу, это счастья моим девочкам. Арианна родилась волшебницей. Я отправила её в волшебную школу, дальше от Франции, где к ней могли бы относиться с предубеждением из-за крови вейлы, в Англию, где её никто не знал, где за ней присматривали. Это было нелегко. Старые страхи сложно изжить… Но я знала, что её путь будет отличаться от моего. И я приняла это. С самого детства она тянулась к магическому миру больше, чем к немагическому. В Англии она встретила Фредерика. В Англии же и осталась… Она редко приезжает. Но я счастлива, зная, что она любима и занимается тем, что выбрала сама. Чем бы ни занималась в жизни Рапунцель, какую бы стезю она ни выбрала, я её поддержу. Она коснулась пальцами шершавых листьев малины – ласково, осторожно. – Её глаза всегда так горели, когда она рисовала. Когда я водила её в мастерские моих знакомых художников. У тебя есть что-то, что вдохновляет тебя настолько, что является твоим внутренним огнём и вдохновляет жить, Флин? Он озадаченно покачал головой. В голове тут же всплыли мётла, скорость, свист ветра… Он бы хотел себе собственную, новую метлу, хотел бы участвовать в гонках, но для всего нужны были деньги, а для участия в гонках – периодические денежные взносы. О деньгах Флин думал постоянно, но всегда в ключе того, что их не хватает. Теперь, когда они начали встречаться с Рапунцель, он чувствовал это сильнее: хотелось дарить подарки, водить в кафе, делать широкие жесты. Для того, чтобы не чувствовать себя стеснённым в средствах в поездке, всё лето он брался за любую подработку, пропадая целыми днями. За эти месяцы он ни разу не открывал учебники, но это его беспокоило меньше всего: С.О.В. сданы, до следующих серьёзных экзаменов два года, и шестой курс виделся ему достаточно спокойным, чтобы забить на учёбу и уйти в работу. В общем, было не до гонок. – Люди приходят и уходят. Огонь, который горит внутри с рождения, остаётся внутри. Люди могут причинить боль, могут загасить его – но даже едва тлеющие, остывшие угли они отнять не смогут. Больше всего на свете я бы хотела, чтобы Рапунцель не пришлось узнавать, каково это – заново разжигать огонь творчества и радости жизни. – Она вздохнула с какой-то своей, старой, давно прожитой, но не забытой грустью. – Я не знаю, как долго вы будете вместе. Юношеская любовь – самая яркая, болезненно-нежно хранимая в памяти, но она редко выливается в ils vécurent heureux pour toujours (и жили они долго и счастливо). Гораздо важнее, чтобы вы чему-то научились, но остались собой. Я надеюсь, ты будешь беречь её огонь. Моя девочка достаточно мудра, чтобы не страдать из-за любви, если вы решите остаться друзьями. Но она слишком верит в людей. И бывает доверчива и наивна, особенно, если человек ей нравится. Ты ей очень нравишься, Флин. Не подведи её веру. – Мадам, – решительно сказал он, высыпав последнюю горсть малины в корзину и отряхнув руки. – Да, мы с ней не так долго. Да, может, рано об этом говорить. Нам нужно многое друг о друге узнать, притереться… Но я хочу, чтобы это было надолго. И я буду делать всё, чтобы так и произошло. И я бы в жизни не сделал ничего, что могло бы обидеть или расстроить Рапунцель. Она – самый лучший, солнечный, чудесный человек в моей жизни. И я готов на всё, чтобы сделать её счастливой в ответ. – Тогда пообещай мне, Флин, что будешь поддерживать её, – голос пожилой женщины прозвучал очень серьезно. Флин снова словил это странное чувство, словно они находились в другом веке, а он – пришёл просить благословление у родственников Рапунцель. – Что будешь защищать и беречь. – Я обещаю. – Ainsi soit-il. Je le souhaite de tout mon cœur, – кивнула она. Он не понял смысл этих слов, но удивительным образом почувствовал их значимость, почти торжественность, и ласковое тепло. Мадам перевела взгляд на корзинку с ягодами, мерцающими в полутени. – Спасибо за помощь, Флин, она была очень кстати. Благодаря тебе у нас будет королевское угощение к чаю! – Рад помочь, мне не сложно. Они медленно пошли к дому. Флин нёс корзинку, мадам – степенно рассказывала, какие розы когда цветут в её саду. На ветку яблони вспорхнула маленькая птичка, пытливо уставилась на них, но тут же потеряла интерес. Встрепенулась, распушилась, почистила пёрышки, и беззаботно чирикнула что-то своё, удерживаясь на раскачивающейся тонкой ветке.