1

      Одна, вторая, третья, четвертая       Масамунэ утыкается носом в сгиб локтя, поглубже вдыхает. Тело пахнет не свежо, то, что надо. Голова кружится, словно он летит на карусели. Зажмурившись и закупорив воздух в легких, предчувствуя контролируемое падение. Нужно прийти в себя — парк аттракционов покинул город. Свернул цветастые шатры и разобрал изогнутые горки. Оставил только опустевшие киоски и забитые мусорные контейнеры, из которых билетные ленты вываливаются, словно языки из пасти поверженного чудовища. Призрак былого веселья. Этот призрак и есть Масамунэ. Лень и бессилие сковывают тело, отчаянно хочется распластаться на барной стойке, размазаться по ней, стечь, как часы на известной картине Дали. Остаться тут навсегда, врасти в это ужасное место. Просто потому что за его пределами еще гаже. Там — сложно, больно и слишком запутано. А здесь, по прошествии ряда рюмок и шотов, мысли выпархивают из головы, словно бабочки. Сачок Масамунэ не захватил, поэтому он не может поймать их. Да и не хочет. Это безмозглое ощущение и есть его цель.       Он спускает тяжелую ногу, упирается подошвой кед в замызганный пол и, оттолкнувшись от столешницы, соскальзывает со стула. Позади остается шайба из потертого и потрескавшегося кожзама, замеревшая в ожидании, когда какая-нибудь задница приземлится на нее. Пол под Масамунэ качается, угрожая поменяться местами с потолком. Это его не пугает. Он протискивается между бородачом, явно косящим под ковбоя, пахнувшим пивным перегаром в лицо, и какой-то кудрявой девицей. Масамунэ цепляется взглядом на мгновение только за огромные сережки-кольца, запутавшиеся в ее волосах. Прищелкивает пальцами, расталкивая всех, крутится, невзирая на насмешливые взгляды. Со стороны наверняка это выглядит жалко и убого. Плевать.       Прокуренный зал наполняет стук киёв о бильярдные шары вперемешку со звоном бокалов, смехом и приглушенной музыкой. Масамунэ качается в такт ей, пока не находит себя лежащим на вытоптанном полу. Под потолком висит декоративный диско-шар, оставляющий на стенах крохотные цветные пятнышки. При включенном свете смотрится странно — как бледный лик луны посреди ясного дня, когда солнце еще в зените. Пальцами нащупывает песок, капли разлитого спиртного и, возможно, чей-то плевок. Масамунэ предпочитает остановить воображение и не думать об этом, иначе ко всему прочему добавится еще и блевотина в его исполнении. Массивные забрызганные ботинки останавливаются рядом с ним. Над лицом склоняется лысый мужик с короткой толстой шеей и крохотными выцветшими глазами.       — Так, парень, давай-ка на выход.

______________

      Она.       Она улыбается. Кажется, это все, что она умеет. Улыбаться так, что у Масамунэ сердце падает куда-то. Летит. Летит. А он даже не пытается его ловить. Вообще-то несколько месяцев назад он сформировал в собственной голове заключение, что все самое худшее с ним уже случилось и теперь, после пережитого, ему полагалась какая-то награда. Он, как мог, подкидывал судьбе эту идею. Гонял ее в мозгу, как конфету во рту. Однако она почему-то решила, что с него мало. Смерть отца, позорное увольнение и вишенка на торте — зависимость длинною в полгода. Хорошей стороной, конечно, было то, что те шесть месяцев он почти не помнил. Зато отлично помнил следующие. Как мерил комнату в рехабе, кидался на стены, исступлённо колотя их, будто они могли помочь, как орал, матеря докторов и санитаров, угрожал им расправой, если не сжалятся, как пытался выгрызть себе вены. Дурацкая была затея — крови много, толку мало. Хоть врачи и постарались, быстро наложив аккуратные швы — все-таки для них это типичное происшествие, сгибы локтей по-прежнему уродовали кривые, рваные рубцы. Уже побледневшие они неприятно натягивались при разгибании рук, поэтому Масамунэ резко полюбил подворачивать рубашки так, чтобы гармошка из ткани их скрывала.       Но перед НЕЙ почему-то даже это темное время в реабилитационной клинике меркло, как ночной кошмар по утру. Наверное, потому что она затрагивала что-то иное и больно делала в совершенно других слоях. Глубже. Там, где Масамунэ вообще до этого не знал, что что-то есть.       Масамунэ встретил ее в момент, как ему казалось, абсолютного счастья, которое сейчас вовсе не играло теми же красками. Он только стал собой прежним. Стал замечать за собой отличные идеи, стабильно заботился о здоровье, внешности. В тот роковой день он подмигнул себе в зеркало перед выходом. Подмигнул! А сейчас… Сейчас его счастьем были короткие, практически мазохистские для него встречи. Глазами, руками, взглядами, иногда переплетениями слов. Она была в этом хороша, о, чертовски хороша. Масамунэ не был дураком и прекрасно считывал все ее уловки и ужимки. Принимая это во внимание, он не мог найти объяснение тому, почему не срабатывало противоядие. Почему он не просыпался от морока. Пелена с глаз не падала. Напротив — становилась плотнее, заманчивее. Масамунэ уже и сам потуже затягивал узел на затылке.       У его наваждения есть имя. Мэй. Отлично подходит для следующего урагана, правда?

___________________

      — Привет, — Мэй улыбается, оголяя безупречную кромку зубов, — я тебя ждала.       — Да? — Масамунэ послушно кивает, делая вид, что купился. Убеждает себя в этом. Жадно осматривает ее, понимая, насколько очевиден.       Ничего не может с собой поделать. Каждый раз идет с твердым решением прекратить это долбаное мучение и не может. Не хочет. Конечно, это все ему нельзя. Мэй ему нельзя. Один из пунктов успешной ресоциализации и выхода из зависимости — избегание стресса подобного рода, который с легкостью может столкнуть тебя обратно в ущелье, из которого ты и так еле выкарабкался. Мэй, безусловно, на это плевать. Она, возможно, даже и знает все, но это не ее проблемы.       — Как обычно? — Мэй заглядывает в глаза, скользит рукой по его плечу под рукав поло. Оглаживает пальцем ямочку на подбородке.       — Ага, — Масамунэ нетерпеливо потирает ладони о брюки, сжимает губы.       Мэй удовлетворенно ухмыляется и небрежным движением тянет ленту пояса, обхватывающего ее талию. Под легким, расшитым халатом — она. Ее молочная кожа, обхваченная кружевом, ее изящные движения, ее запах, обволакивающий внутренности. Ее пальцы, ласкающие шею Масамунэ. Невесомо. Как будто и не дотрагиваясь вовсе. Вся она — ирреальная, как фея или приведение. Моргнешь — и все, только след из золотистой пыльцы. Смотрит в глаза из-под ресниц, наклоняется ближе, едва касаясь его губ поцелуем. Наслаждается его беспомощностью, его тоской, его поверженной гордостью. Танцует для него, не стараясь. Знает, что и этого ему достаточно с лихвой. Масамунэ запрокидывает голову на спинку дивана, глаза цепляются за свисающие стеклянные капли люстры, качающиеся от проезжающего неподалеку поезда наземного метро. Их легкий перезвон сменяет дыхание Мэй возле его уха, ошпаривает не хуже кипятка. Пшшшш. И все, теперь весь он — один сплошной ожог. Масамунэ скашивает взгляд, и она довольно опускается вниз, между его расставленных коленей, царапает полоску кожи над ремнем брюк, оглаживает внутреннюю поверхность бедра настойчивым, отметающим сомнения, движением, ногтем пересчитывает зазубрины на ширинке, тянет за пулер молнии. Ныряет ладонью под ткань боксеров, выдирая из груди судорожный вдох. Он не отрывает от нее глаз. А она растягивает пылающие алым пятном на лице губы в улыбку. Бьет ей наотмашь.

_________________

      Нос автомобиля разрывает на лоскуты расползающуюся перед ним ночь. Масамунэ крепче сжимает руль, пока костяшки не начинают ныть от натянувшейся на них кожи. Хочется отпустить его вовсе и с размаху влететь в кирпичную стену. Сплющиться в раскореженном кузове. Выключить свет в забитой мыслями комнате. Объявить, что вечеринка окончена, пора закругляться. Красные стаканчики с остатками выпивки, сдвинутая с мест мебель, следы обуви на ковре, вмятины на диванной обивке — все, что останется.       Масамунэ крутит джойстик радио — тишина слишком провоцирует на разговоры с самим собой, нужно ее заполнить хоть чем-то. Слушать самопровозглашенных экспертов, вещающих о перспективах ценовой политики, желания нет, поэтому Масамунэ щелкает на музыкальную станцию и, к собственному удивлению, подпевает. Его хриплый тихий голос забивается в щели, отталкивается от поверхностей, дрожит в густом вечернем воздухе, скованном салоном автомобиля.

___________________

      — Приезжай ко мне, — Масамунэ, еще секунду назад сонно протирающий глаза, моментально просыпается. Ее расслабленный шепот, шуршащий в трубке, как сотни крохотных насекомых, продирается к нему в грудную клетку. Разлетается по легким, пожирая весь кислород. Остается только давиться воздухом, словно рыба, выброшенная на сушу. Он хватает футболку со стула. Впрыгивает в джинсы и, не завязывая шнурки, пихает их небрежным комом за язык обуви. Сама позвала. Сама. Свою глупость он осознает уже в машине, когда ловит собственный шальной взгляд в зеркале заднего вида. Видит идиотскую улыбку, которая, обнаружив себя, надламывается и сползает с лица. Волнение сменяется разочарованием и ненавистью. Ярость разливается по телу волнами, и он выжимает газ, входя в крутой поворот.       Блеклый рассвет пролетает мимо — серые гаражи, промзоны с дымящимися трубами, обвивающие их мутные каналы. Потом их сменяют деловые центры с еще темными окнами. Через пару часов в них понабегут клерки в одинаковых костюмчиках и будут синхронно стучать по клавиатурам, бормотать в телефоны и подпирать кофейные автоматы. Высотки царапают пасмурное небо в попытках вспороть его для хотя бы одного луча солнца. Тщетно. Дымка плотным покрывалом лежит на городе, и когда Масамунэ с силой хлопает дверью машины в переулке рядом с домом Мэй, ко всему прочему в придачу начинает моросить.       Он взлетает по лестнице, сжимая кулаки. Злость опаляет все внутри своими ядовитым дыханием. Подначивает.       Давай, выскажи ей все. Посмотри, в кого ты превратился. Что она сделала с тобой. Тебе так хреново, а ей плевать. Все она знает, все. И глумится, как сука.       Сердце изнутри колотится барабанной дробью. Как ударная установка, заевшая в одном головокружительном темпе. Масамунэ чувствует, как под кожей ходят желваки и настойчиво давит на дверной звонок. Сейчас. Вот сейчас.       В скважине проворачивается ключ и ему становится страшно, когда дверь открывается, а в груди все обваливается, обнуляя злость. Это настолько пугает, что он почти отшатывается в изумлении разглядывая закутавшуюся в одеяло Мэй. Какую же она имеет над ним силу, если может так? Одной улыбкой обратить вихрь в штиль.       — Заходи, — она зевает, потирая ступней голень. И, не дожидаясь его реакции, разворачивается и шлепает босыми ногами в глубь квартиры. Масамунэ сбивает кеды носком о пятку и послушно следует за шлейфом из одеяла, — кофе будешь?       Его хватает только на кивок.       Мэй ставит турку на плиту, вращает в ней ложечкой. Боже, да что за долбаная хрень? Как можно так изящно делать это? Просто размешивать кофе, склонившись над плитой, будучи растрепанной и ненакрашенной, и оставаться такой сексуальной и красивой. Она, наверное, даже не умывалась еще. Масамунэ хочется ее поцеловать до зубного скрежета. Плевать на то, что оба не озаботились гигиеной рта.       Ложечка с каплей кофе на конце описывает дугу в воздухе. Мэй давится вопросом, и Масамунэ запихивает его еще глубже, языком раскрывая ее губы. Дыхание после ночи терпкое, но ему все равно. Он разжимает ее пальцы, держащие одеяло, и то падает к их ногам тяжелым, дождливым облаком. Подхватывает ее под ягодицы и сажает на тумбу. Дрожащими от волнения руками оглаживает атласную кожу. Аккуратно, невесомо, отпечатывая в памяти ощущение ее тела под ладонями. Такая мягкая, такая доступная, податливая. Мэй выгибается, обвивает его поясницу ногами и толкает быть ближе, теснее, проворно расправляется с пряжкой ремня, болтами на джинсах. Смотрит из-под ресниц, закусив губу, беззастенчиво оттягивает его резинку трусов и шире раздвигает бедра. Масамунэ охота взвыть, с размаху удариться о нависающий над их головами шкафчик. От того, насколько он ее желает, насколько дуреет и сходит с ума. Ни одна шмаль, что он пробовал, так не сносила крышу. Интересно, сколько будет стоить излечиться от новой зависимости? Масамунэ путается в подсчетах нулей. Мэй закатывает глаза от удовольствия, облизывает пальцы и дразнит ими собственные чувствительные, возбужденные соски. От толчков тумба угрожающе скрипит и пошатывается, а Мэй абсолютно не стесняется картонных стен, окружающих их. Она стонет громко, запрокидывает голову, расплескав черные волосы по столешнице. Соседи наверняка не планировали слушать подобное и сейчас давятся завтраком, делают телевизор погромче, подгоняя потомство поглощать кукурузные хлопья скорее и собираться в школу. Мэй шарит ладонями по торсу Масамунэ, слегка царапает ногтями, хватает его руку, до этого упирающуюся в стену, за запястье и широко облизав пальцы, начинает обсасывать указательный и средний. У него перед глазами расползаются разноцветные круги, а потом и вовсе падает занавес, погружая зрение во тьму. В ушах стучит и он только слышит свой задыхающийся шепот, сдающий его с потрохами:       — Я люблю тебя.