2

      Цветомузыка плещется на лице Мэй, вырисовываясь в причудливые фигуры, растекается по телу, словно круги от бензина на воде. Она самозабвенно двигается, идеально ловит ритм, отдает себя рвущему грудную клетку биту. Масамунэ отрывает прилипший к ней взгляд, концентрируясь на своем стакане. Виски в нем не осталось, только лед. Он вытягивает руку, прищуривается, рассматривая Мэй сквозь стеклянные стенки. Мимо нее, к бару, протискивается парень. Он коротко кивает ей, и она замирает на половине движения. Спина, обтянутая кожаной курткой, растворяется в толпе, а Мэй так и стоит, глядя ему вслед. Масамунэ опускает стакан, сжимает его, развозя конденсат пальцами по вспотевшему дну. Мэй встряхивается, ловит его взгляд. И улыбается своей этой бездушной улыбкой. Масамунэ хочется рассмеяться, подойти к ней, торжествующе ткнуть пальцем в грудь и заявить, что она такая же, как и он. Это великолепное чувство, что Мэй, оказывается, тоже может быть несчастна, должно согреть его, но почему-то, напротив, окатывает холодом. Он не понимает, как можно перед ней устоять. Не свалиться на колени подкошенным, как от прицельного удара.       Мэй сияет в лучах, как сверхновая. Преломляет их в себе. У самой яркой звезды два пути: превратиться в черную дыру, поглощающую все вокруг, или стать нейтронной, свет которой подобен маяку, затерянному в темноте. Ее проклятие — ждать, что на сигнал хоть кто-то откликнется.       Масамунэ салютует ей пустым бокалом с растаявшим льдом. Мэй продолжает танцевать.

___________________

      Дверь магазина выворачивается от ветра, и Масамунэ на автомате хватается за ручку, удерживая ее. И в этот момент, неловко растянувшись, лицом к лицу сталкивается с человеком-кожаной курткой. Колокольчик, сообщающий хозяину о приходе посетителя, дрожит над створкой. Протяжно и жалостливо. Что-то внутри у Масамунэ звучит с ней в унисон. Он застывает, словно встретил сказочного персонажа. Сошедшего с тех же страниц, что и Мэй. Парень равнодушно оглядывает его и протискивается, отодвигая Масамунэ плечом. Конечно, тот его знать не знает. Но Масамунэ его острый профиль с пучком черных, как сажа, волос врезался в память. И этот на мгновение изменившийся взгляд Мэй.       Ненавидя себя, он отпускает ручку двери и идет за ним следом. Улицы петляют, сменяют одна другую, такие одинаковые. Жилые парадные, витрины магазинов, лавки с выставленными на тротуар объявлениями о скидках, промоутеры в ростовых куклах, пихающие в лицо листовки. Каким-то чудом Масамунэ огибает их, не спотыкаясь. Пахнет то вьетнамской жратвой, то индийскими специями. В окнах кафе, сидя на высоких стульчиках, посетители поглощают еду из картонных коробок, орудуя палочками.       Под ложечкой начинает сосать, а ноги становятся ватными, когда переулки оказываются вдруг знакомыми. Здесь, буквально в двух шагах отсюда, живет Мэй. Масамунэ прижимается к шершавой стене, переводит дыхание, глядя в затылок.       Пройди мимо этого чертова подъезда. Пройди. Пройди. Пожалуйста.       Он не замечает, как начинает повторять это вслух, как заклинание. Парень перехватывает бумажный пакет другой рукой и шарит в кармане куртки. Масамунэ зажмуривается. Господи, во что превратилась его жизнь. Он, как гребаный сталкер, следит за непонятно кем, обтекая, словно пугливый школьник. Раскрывает глаза. Парень наконец-то нашаривает ключи и снимает с сигнализации машину. Темно-синяя ауди со счастливым писком отзывается. Он ставит покупки на заднее сиденье и, запрыгнув на место водителя, уносится с пустынной улочки, поднимая столб пыли.       Сердце постепенно восстанавливает привычный ритм, и Масамунэ выдыхает в вечерний воздух. Если бы он курил, непременно бы сделал бы это прямо сейчас. С этим просто необходимо что-то решать. Он смотрит в сторону дома Мэй и заставляет себя развернуться. Идти сложно, каждый шаг его подмывает помчаться обратно. Взлететь по ступенькам, остервенело заколотить в дверь, кинуться к ней, обнять, просто обнять. Прижаться, чтобы почувствовать ее сладковатый запах волос. Снова подлететь, как наивная муха, сесть на лампу и смотреть на свои обуглившиеся лапки, даже не думая о спасении.       Но Масамунэ пересиливает — заключает с самим собой сделку. Если вот сейчас он не даст слабину — сможет выбраться из всего этого дерьма, однозначно сможет. Глупо, конечно, но он вспоминает, что частенько делал так в детстве.       Вот не съем шоколадку, и тогда напишу контрольную на «отлично». Не пропущу ни одной тренировки — родители будут жить вечно.       Загадывал, задним числом зная, что, конечно, их не станет рано или поздно, и все равно исправно ходил на баскетбол, оставляя себе краешек надежды, что он сделал все, что мог. Что, может, из миллионов мам и пап, его не умрут никогда. Но отец, конечно, как всегда, показал, где место его сопливым мечтам. Умер, едва Масамунэ отгулял выпускной в школе. Наверное, отчаянно веселился на том свете от того, как удачно почил.       Поступление в университет сделалось сразу каким-то жутким предательством. Но документы уже были два месяца как разосланы, и когда одно за другим стали приходить письма с ответами, бежать было некуда. Масамунэ выбрал тот, что находился на другом конце страны. Лететь на самолете пять часов. На машине — почти два дня. Идеально. Ненавидел себя за это, за то, что так поступает с матерью, она панически боялась авиаперелетов, а за рулем ни дня не сидела. Конечно, железнодорожное сообщение оставляло для них возможность видеться, но отчего-то Масамунэ очень надеялся, что мать погрузится целиком в заботу о сестре, а про него благополучно забудет.       Сначала она исправно приезжала, придирчиво осматривала комнату в общежитии, справлялась о питании в столовой кампуса, интересовалась его успеваемостью. Перед вторым курсом он не уехал домой, как сделали все, а устроился на вторую работу. Совмещал подработку в конторе со сменами в кофейне. На вопросы матери отшучивался, что всегда мечтал научиться рисовать пеной в капучино. На самом деле, он просто не хотел никого из них видеть. Без отца дом для него не имел никакого смысла. Масамунэ и сам раньше не подозревал о том, сколько тот для него значил.       Визиты семьи стали все реже. Мать звонила, жаловалась, что так занята Айяно, ведь та переходит в старшую школу. Масамунэ все понимал. Потом они с подросшей сестрой увиделись только на вручении дипломов. И все. Взрослым стал он сам, приезжать к родне стало его обязанностью, которой он упорно пренебрегал. Сначала его отговорки и оправдания имели вес, а потом стали просто ритуалом. Последний раз мать приезжала, когда Масамунэ оказался в реабилитационном центре. Стояла напротив, в своем идеально выглаженном костюме, и смотрела с плохо скрываемой брезгливостью, словно бы не ее ребенок сидел перед ней осунувшийся, бледный, с пустыми глазами. Он тогда все прочитал в ее взгляде. И понял, что никого у него нет больше, только он сам. Со дна тащить ему себя придется в одиночку — помощи ждать неоткуда. Удаляющиеся шаги ее туфель отдавались эхом по коридору, звучали, как сердечный ритм в мониторе возле умирающего больного. А потом растворились в тишине.

___________________

      Масамунэ поворачивается на подушке. Разбросанные волосы Мэй щекочут лицо, заставляя проснуться. Еще минуту он просто смотрит. Молча, задержав дыхание, наблюдает за ее безмятежностью. Рот слегка приоткрыт, ресницы подрагивают от движения глазных яблок под веками. Кожа в сумраке рассвета почти прозрачная, кажется, под ней можно рассмотреть, что внутри. Но так глубоко, как хочет залезть Масамунэ, все равно не выйдет. Он тихо встает, стараясь не шуршать одеялом. Нет никакого желания быть выставленным, когда она проснется. Поэтому лучше уйти так. Как будто он сам решил. Конечно, если бы, в самом деле решал он, Масамунэ предпочел бы вообще никуда не уходить. Лечь обратно, перекинуть через Мэй руку и провалиться в сон. А утром проспать и, собираясь на работу, кусать, прыгая в одном кроссовке, порезанный ею впопыхах сэндвич. Пол прохладный, и он спешит к скинутой в прихожей обуви, натягивая на ходу свитер. Аккуратно прикрывает дверь и сбегает по лестнице.       Город еще сонный, наполненный ленивыми звуками нового дня. Масамунэ вбивает ладони в карманы джинсов и сворачивает к метро. За машиной он вернется потом. Садиться за руль не хочется. Хочется заткнуть уши наушниками и проехать свою станцию. Но он отлично знает правила. И первое из них — дисциплина. Поэтому он намерен сегодня ровно в восемь часов зайти в учительскую и залить в себя паршивейший кофе из кружки, что ему подарили его ученики. На кружке написано «Лучший учитель во Вселенной», но Масамунэ не склонен верить в это. Подобные чашки есть почти у всех его коллег, и большинство — так себе педагоги, откровенно говоря. Как и он сам, скорее всего.       Звонок прогремел, заставляя детей метнуться толпой от шкафчиков к учебным классам. Смех и гомон стих, последние торопливые шаги оборвались хлопком двери. Масамунэ, не спеша, поправил джемпер, зачесал назад волосы и, перехватив пачку проверенных тестов по математике, отправился следом.

___________________

      Конечно, он бросил машину возле ее подъезда, чтобы убедить себя в том, что есть повод вернуться. Заявиться снова, как побитая собака, отшвырнутая носком ботинка, подползти к жестокому хозяину, прижаться к ноге, даже не сомневаясь, что вот в этот раз все будет иначе. И так снова и снова. Масамунэ даже и не знал о себе до появления в его жизни Мэй, что он страдает такой бешеной верностью. Что больше никого знать не может и не хочет. Не оборачивается вслед другим девушкам, не отвечает на флирт, не замечает чужих заинтересованных взглядов. Есть только она. Одна в целом мире, высвеченная прожектором его мыслей во тьме. Пусть даже все и останется вот так. Вот так хер знает как.       Сердце падает вниз, когда Масамунэ видит припаркованную перед его тачкой знакомую синюю ауди. И почему-то сейчас он чертовски уверен, что ее хозяин в этот самый момент околачивается у Мэй. Не шатается по магазинам, как в прошлый раз, а позволяет Мэй смотреть на него, словно кошка. Масамунэ тошнит. Съеденный второпях возле станции кебаб подкатывает к горлу. И дело точно не в несвежей курице.       Он не спешит. Идет медленно, считает ступеньки, отстукивает пальцами по лакированным перилам. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. Дверь не заперта. Минуту он глупо пялится на нее, а потом нажимает на ручку. Возможно, он идиот и мазохист. Нет, он точно идиот и мазохист. Тишина. Узкий, как кишка коридор, заканчивается спальней, и Масамунэ идет туда, гипнотизируя взглядом полоску тусклого света под дверью. Перебарывает собственное отвращение. К ней, к нему, а главное, к себе.       В комнате полумрак, но он прекрасно видит, как парень сидит на кровати, подсчитывая деньги. Он быстро двигает пальцами, перебирая губами спертый воздух. И только сейчас Масамунэ понимает. Ему хочется вцепиться в собственные волосы от отчаяния, от тупости, от этого дурацкого чувства вины. Как. Он. Мог. Не. Заметить?       — Выметайся, — бесцветно говорит он, а парень, пожимает плечами и поднимается с постели, одергивая джинсы. Складывает деньги и пихает за пазуху.       — Черт, Мэй… — шепчет Масамунэ, когда тот скрывается в темноте коридора.       Она распластана на кровати. Словно кукла с разбросанными в стороны руками. Изо рта тянется неконтролируемая нитка слюны, запутавшаяся в пушистом покрывале. Дыхание редкое, короткое. Глаза распахнуты и отупевше смотрят в потолок. Как же хорошо он знает, что это за взгляд и откуда он берется. Масамунэ скачет глазами по комнате и наконец находит. Остатки порошка пылью рассеяны по тумбочке, небрежно смешаны с карточками, развернувшейся банкнотой и какой-то прочей фигней. Мэй чешет нос, и ему охота расплакаться. Как мальчишке. Так зло разрыдаться от сдавливающего сожаления. Почему он ничего не заметил? Она же стопроцентно ничего не скрывала. Если бы он хоть немного, хоть чуть-чуть постарался приглядеться через этот туман обожания, он бы точно увидел. Ведь он прекрасно знал, куда смотреть. В голове мелькают картинки: ее этот нездоровый возбужденный блеск в глазах, слишком плавные движения, сменяемые нервными подергиваниями, вечно сухая кожа вокруг ноздрей и сонливость. Он осторожно ступает по ковру, марая его грязной подошвой. Боится подступиться, словно если это сделает, все станет реальным. Упирается коленом в матрас, склоняясь над ее лицом. На нем медленно расползается фирменная улыбка. Секрет этой улыбки Масамунэ раскрыл две минуты назад.       — Привееееет, — тянет она, закрывая глаза.       Масамунэ вздыхает, наугад ложится на пол, заглядывая под кровать.       Пусть он будет там       Бинго. Вытягивает пыльный пластиковый чемодан и откидывает его крышку. Нижнее белье, зубная щетка, пара шорт, легинсы, несколько футболок, свитер. Этого ей хватит. Глядя на Мэй, он достает из заднего кармана телефон и набирает знакомый номер.

___________________

      Мэй складывает на коленях беспокойные руки и не поднимает глаз. Смотрит в пол, будто не видела его уже множество раз. Масамунэ терпеливо осматривается, хотя знает тут каждую деталь. Светильники трещат, холодно отражаясь в плитке под их ногами. Мэй принимается дергать заусенец. Уже третий его визит проходит вот так. Они просто сидят рядом, Мэй грызет ногти, а потом он уходит. Это огромный прогресс. Полтора месяца она не двигалась вовсе. Упиралась взглядом в стену напротив и молча коротала время с ним, как наказание.       Масамунэ слишком понимал, что с ней происходит, оттого не требовал ничего. Приходил просто чтобы она знала — не всему миру плевать. Когда-то он был лишен этого чувства, и из-за этого было еще сложнее. Для Мэй он предпочел хоть немного разбавить эту концентрированную боль, сделать ее прозрачнее — так, чтобы можно было пить ее, не морщась. Он рассказывал ей о школьных буднях, описывал какие-то дурацкие происшествия, приключившиеся с его учениками. Говорил о том, чем обедал, что видел и что слышал. Трепался, как радио, вытаскивая замыленные, как полароидные снимки, воспоминания из головы, словно старье из сундука — про отца, про баскетбол, про музыку. Как пытался сколотить рок-группу в их гараже, когда был в седьмом классе. Как ради этого научился играть на гитаре по книжке, отрытой на чердаке. Как нелепо группа распалась, не дав ни одного концерта, когда в дело вмешалась упавшая успеваемость и беспокоящиеся за нее родители. Масамунэ рассказывал все новости, что слышал по телевизору. Ради этого он смотрел их два раза в день — утром, собираясь на работу, и вечером за проверкой домашних заданий. Он скупил уже все женские журналы и был вынужден терпеть странный взгляд продавщицы из киоска, когда в очередной раз просил передать ему свежий номер Космополитан или Вог. Ни один его визит не проходил без стопки, которую он оставлял рядом с Мэй. Почему-то Масамунэ верил, что она их читает. Наверное, потому что сам сходил с ума от скуки в клинике, когда стало чуть легче.       Мэй кусает палец, отрывая заусенец, и шипит, сдернув по живому. Ого. Масамунэ отрывается от созерцания плафона под потолком и поворачивается к ней. Впервые за три месяца она смотрит на него. Темным, но ясным взглядом рассматривает, будто знакомится. Наверное, так оно и есть. Он знает, что она его ненавидит. За то, что сделал все это с ней — выдернул из жизни, которая, на самом-то деле ею и не являлась. Помог утопающей, которая вроде как сама набила карманы камнями и зашла в воду, не уточнив, а нужно ли… Но иначе поступить он не мог. Поэтому Масамунэ выдерживает взгляд неулыбающейся Мэй. И понимающе вздыхает, открывая свой портфель. Выкладывает на диванчик очередные журналы и готовится уже подняться. Так он успеет домой к вечерним новостям.       — Спасибо, — тихо, с усилием, проговаривает она. Рот отвык от речи, и язык ворочается в нем неумело, спотыкаясь о зубы и небо. Горло саднит, и она, будто стесняясь этого, прячет глаза.       Масамунэ проглатывает рвущиеся наружу слова и кивает. Для них еще не время. Сейчас это лучшее, что он мог бы услышать.