Его женщины

Идти по следу

К сырой земле прижаты листья,

Виднеется подошва егерей.

И отследить их можно быстро,

Да и унюхать не сложней.

Зима была б — след виден чётче,

На белоснежном полотне,

В весенних паводках дом отчий

Мужчинам кажется верней.

Но всякий раз осенней хмурью

С лисицей всякое чудится.

Крольчонок мается всё дурью:

Запутывает след, глумится...

Ветра гуляют против шёрстки.

Дни коротки, а сны всё голодней.

Лисица рыщет по лесу до ночи,

И бредит кроликом — добычею своей.

Под жухлостью тот прячет хвостик,

От нюха рыжей к норке проскользил,

«Ну разве вкусный я?» — нет веры вовсе.

«Иди, бесстыжий, ты ко мне скорей!»

Откуда ни возьмись — явился третий.

«Вот вместе и полакомимся с ним!»

И вожделения в хищных глазах соцветье.

И сдерживать себя им всё трудней.

Лесной котяра шепчет сладко:

«Попался, шустрый наш, и впредь

Будь ласков слушаться нас, зайка,

В наших объятиях не наглеть!»

Один урок извлёк крольчонок -

Все силы брошенные в бег

Лиса и кот восполнили влюблённо,

Куснув, лизнув, пристроив на ночлег.

Осень 1951 года

      — Последнее отцветает. Пора бы хризантемы подрезать, им-то ещё долго стоять, — размышляя вслух, Вальтер наблюдает, как привычный пейзаж за окном его кабинета желтеет, а бутоны, ещё недавно налитые краской, тускнеют, предвещая полное увядание до новых ростков. Не обращал он никогда внимания на природу должным образом. Ну падают себе листья, и пусть, были дела важнее, как казалось тогда. Сейчас же он самолично занимается садом и наслаждается этим. После пережитого теперь уж всё кажется другим, имеющим потаённый смысл. Мог бы и он сгнить в тюремной камере или, чего хуже, на виселице, бок о бок с коллегами. Но он слишком везучий, на своё счастье. В который раз поставил всё и получил бесценный шанс на новую жизнь.       Он зажимает зубами сигарету и всё ищет спички по карманам отутюженных брюк — повод для них имеется. Но спичечный коробок, как на зло, всё не находится. Ему свойственно быть неуловимым, когда понадобится хозяину. Вальтер упёртый, так этого не оставит, а мыслями вновь утопает в прошлом, что в последние недели не дает ему покоя.       «Мюллер вот тоже у нас баловень судьбы, с эшафота шаг не делал. Интересно, как он поживает?» — думается Вальтеру, и у него вырывается тихий смешок, почти беззлобный, когда он представляет группенфюрера при полной маскировке, пытающегося затеряться в толпе. Наверняка, забавное зрелище.       — Но где же… — он начинает раздражаться, осматривая стол, подоконник, вновь свои карманы, и тянется к пиджаку на стуле. Что-то он сегодня несобранный.       — Папа, смотри, как умею! — наконец он обращает внимание на близняшек, которые до того всё время мешались под ногами, а теперь подозрительно притихли. На виноватом «ой» от Лауры он понимает, что дело плохо: Клара выронила спичку, что обожгла ей пальцы, и ему только остаётся благодарить божественные силы, ведь та упала рядом с ковром, а не на него. Вальтер быстрым шагом оказывается рядом и тушит пока ещё слабый огонёк каблуком, бросает его тлеть в пепельницу. Небольшой след на паркете можно будет прикрыть тем же ковром с мягким ворсом, но сейчас не до этого.       — Лаура, неси аптечку. У мамы точно есть что-то от ожогов. Клара, садись рядом.       Девочки растеряны, и резкий командный тон отца ободряет их. Одна несётся вниз по лестнице, чудом оставаясь цела, а вторая садится на диванчик между ним и котом Матроузенхаутом, которому пришлось проснуться, чтобы ничего не пропустить. А Вальтер молчит, что мучает и без того испуганную Клару всё сильнее.       Девочки часто лежат у его письменного стола на ковре или диване, и, когда не шумят, Вальтер вовсе теряет их из виду. Но свою главную ошибку уже осознаёт. Как раз в такие моменты они особо опасны, что в совсем маленьком возрасте, что сейчас, в полные двенадцать. Они образуют один организм, которому лишь бы нашкодничать, и оттого проказ становится в два, а то и в три раза больше.       — В-вот, — вернувшись, Лаура протягивает металлический ящик и сдувает прилипшие пряди со лба. Её карие большие глаза, что так похожи на мамины, бегают по комнате от волнения. Они ищут ответ, но Вальтер молчит, обрабатывая мазью палец Клары, которая уж совсем притихла и, чтобы немного успокоиться, подмяла здоровой рукой кота. Невыносимые дети, можно ли отругать их за подобные вещи? Вальтер этого не переносит, но нужно. Для профилактики.       — Я жду объяснений, — намеренно строго говорит он, при этом заботливо перебинтовывая многострадальный палец.       — Папа, мы случайно прочитали про Прометея в той твоей книге и ну совсем случайно нашли у стола коробочек, честно! — Вальтеру нравятся потуги Лауры к переговорам. Она осторожнее сестры, но всегда выбивает прощение за двоих, да так успешно, что все остаются в хорошем расположении духа. — Хотелось попробовать добыть огонь, чтобы, как Прометей, в дань благодарности тебе зажечь сигарету, раскурить её трубкой мира по кругу и познать гармонию!       — Смотрю, вы одной Грецией не ограничились, — Вальтер нервно кашляет, сдерживая смех, а его лицо вытягивается от удивления.       — Да, немного полистали и другие книги в библиотеке, а вдруг ты что-то интересное прячешь от нас. Но ничего интересного, правда, не нашли, нужно было сразу тебе поверить.       — Больше так не будем, — шепчет виновато Клара и тянется к отцу с объятиями. Безотказная тактика.       — А про то, что с огнём играть нельзя, говорил?       — Говорил, — одновременно подтверждают они, опустив головы.       — И что мне делать с вами, с такими недоверчивыми?       — Отнестись с пониманием к нашему нежному возрасту и тяге к знаниям? — Лаура складывает руки на груди в умоляющем жесте и строит ну до того премилое лицо, что отказать становится невозможно. Её совсем кукольные платье с рюшами лишь подчеркивает, дополняет ее миниатюрность и трогательность.       — Пусть так, но знайте, что в следующий раз наказания вам не избежать за подобное.       — Знаем, — вновь раздается грустное двухголосие, но ненадолго. Они забирают кота, свои письменные принадлежности и бегут к выходу.       — Благодарим за великодушие, — напоследок Лаура делает реверанс и выскальзывает из кабинета вслед за шустрой сестрой.       — Только не шумите, я буду работать, — кричит им вслед Вальтер, но, услышав доносящиеся снизу звуки рояля, понимает, что бессмысленно. И пусть. Девочки играют хорошо, быть может, с мелодией на фоне текст пойдёт легче. Он закрывает дверь и медленной поступью возвращается к окну.       Хризантемы. В Италии их не принято сажать у дома, соседи смотрят косо и носят такие букеты только на кладбище. А Вальтеру они очень даже нравятся, выглядят изящно и помпезно, по языку цветов — приносят счастье, долголетие, но, что самое главное, они связаны с дорогими его сердцу моментами: свадьба с Штази и каждая премьера её спектаклей, рождение дочерей и выход из тюрьмы. Только в последнем случае хризантемы дарил уже не он: букет вручили ему. Так он и посадил их напротив своего окна, чтобы всегда видеть и помнить. Кто бы сказал ещё несколько лет назад, что он увлечётся садоводничеством… но всё же.       Разные мысли посещают его, вот только нужные всё никак не приходят. Скоро к нему приедут с визитом, а он не может дописать ни строчки. Да и что писать?       «Неправду, Вальтер. Как всегда, только фантазии на основе реальности и ничего кроме этого…» — усмехается он и всё-таки закуривает. Мутные клубы дыма рассеиваются, вылетая за пределы окна, и Шелленберг ловит их движение взглядом в надежде найти зацепку для продолжения автобиографии.       Он не стал углубляться в детство, отрочество, попробовал отбелить свою репутацию несколькими историями, не забыл и про свой героизм при спасении Гиммлера и Гитлера. Он чертовски гордится этим, и оспаривать его слова никто не станет, если он немного приукрасит эти происшествия.       Но заплесневевшими бутербродами Гиммлера сыт не будешь, этого мало для сенсации. Его должны воспринять серьезно, а не так, как сейчас, — больным неудачником, которого не посчитали достаточно опасным, чтобы наказать по заслугам. Это бьёт по гордости Шелленберга, но он понимает: ему это на руку. Пусть весь мир так и думает, что он безобиден. Вот только что можно рассказать ещё, чтобы получить максимум выгоды из этого? Добавить сочувствия к евреям и полякам? Обязательно, люди должны увидеть его раскаяние, если он ввязывается в эту игру. Рассказать о «Салоне Китти»? Только о шпионской деятельности, остальное не их ума дело. Описать свой кабинет? А что, мысль. Хотелось бы сбить спесь с тех, кто посчитает его хилым весельчаком. Его должны бояться. Им должны восхищаться.       Он был шпионом, шпионом и останется. Его настоящую личность никто уж не узнает: ни его семья, ни бывшие коллеги, ни, тем более, люди, которые решат прочесть о его жизни. Но тогда ему нужно выдерживать образ Вальтера Шелленберга, который всё осознал, который может за себя постоять, но при этом остается слишком немощным, чтобы помешать новому мироустройству… Хотя его женщины точно засмеются от подобного описания. Зная на что он способен, в немощности его обвинить трудно. Но это лирика.       Люди хотят подробностей о войне со стороны Рейха. Вальтер знает это точно. Мало осталось в живых людей, приближенных к самой верхушке, которые могли бы также доступно и интересно рассказать о произошедшем. Один Мюллер по болотам прячется, он-то бы разворошил это осиное гнездо своими похождениями. Мир бы стоял на ушах даже от его скупой деревянной речи.       Остаётся одна надежда на него самого и его талант рассказчика. Ему нужно подойти к этому с хирургической точностью, чтобы показать и себя в хорошем свете, и не выдать военной тайны. Операция «Модная Шляпка» пришлась бы кстати, но через считанные минуты в его дом нагрянет Шанель собственной персоной и вряд ли обрадуется такой предельной честности. Вальтер осознаёт, зачем она едет к нему в другую страну, и прекрасно знает, как это использовать. Он рассчитал и этот момент, выбирая играть по-крупному.       — Папа, у ворот та прелестная мадам, — в комнату забегает Корнелия в растерянных чувствах. Вальтер и сам слышит клаксон приближающегося автомобиля и, хватая тоненькую папку со стола, идёт вниз, чтобы встретить гостью.

🚬🚬🚬

      — Хотелось бы справиться о вашем самочувствии, дорогой Вальтер, — свежий воздух располагает к предстоящему разговору, а светская беседа во время чаепития — обязательный пункт этикета. Но как же раздражают эти условности… Оба знают, зачем они встретились, оба только и ждут, чтобы отстоять своё, но будут ходить вокруг да около, пока кому-нибудь из них не надоест.       — Знаете, иду на поправку. Свежий воздух и семья помогают. Купить дом у моря было прекрасным решением.       — Ваш сад, да и дом, действительно впечатляют. Практически рай на земле.       — Но настоящий рай может быть только в вашем парижском бутике, верно? — они оба смеются, пряча натянутые улыбки в фарфоровых расписных чашках.       — Вы меня переиграли, я вижу, что действительно идёте на поправку. Но как же вы справляетесь? Такое поместье и большую семью, должно быть, очень дорого содержать… — понимающе кивает она, будто действительно переживает о состоянии его дел.       — Дорого… Это мягко сказано! Нужно целое состояние, чтобы жить хотя бы на ногу, что заходит шире обычного. Конечно, былая роскошь, особняк в Берлине с прислугой далеко в прошлом, но плохо я уже достаточно пожил. А своим детям и женщинам всегда хочется дать лучшее, поэтому я и решил писать мемуары. Говорят, это прибыльно, особенно пока слава совсем тебя не покинула. Знаете, я даже прихватил выдержки. На случай, если вы захотите прочесть.       — Да уж, наслышана. Какой вы находчивый, право… Не откажусь, — женщина улыбается нервно, будто чувствует опасность, но не понимает, что именно ожидать от Шелленберга.       Всё что угодно.       Она принимает папку и, открывая, видит пестрящее отовсюду «Коко Шанель», «Вестминстер»… Вальтер написал обо всём, вплоть до мелочей, о которых и сама Коко сейчас узнавала впервые. Страницы о ней, о её работе на нацистов, да и только. Она бегает глазами по строчкам, всё крепче убеждаясь, что так просто её отсюда не отпустят.       — Должно быть, вы рассчитываете на щедрые гонорары, — натужно-безразлично хмыкает она, пока тоненькую сигаретку в её пальцах еле уловимо потряхивает.       Вальтер доволен такой реакцией. Но из образа он не выходит, впрочем… как скрыть своё превосходство, когда он стал победителем ещё до приезда Шанель? Он рассчитал всё верно. До малейших мелочей. И в награду берёт с неё пример — закуривает.       — Говорю же, моё состояние испарилось с вынесением приговора. Я многое переосмыслил в изоляции. В книге честен, и вам врать не стану. Да, я хочу, чтобы мир знал о наших бесчинствах. А мои пятеро детей заслужили расти в отличных условиях, не подвергаясь насмешкам. И чтобы уберечь их от пороков нашего мира, я расскажу обо всём, в чём свой грех не искуплю уже никогда.       — Вы… прекрасный отец. Но и меня поймите, я тоже мать. Мой ребёнок хоть не из плоти и крови, но не менее дорог для меня. Модный дом «Шанель» — моя жизнь. Ради него я помогала вам тогда. Только ради него я готова на всё. Вы видите, что происходит с брендами, которые союзничали с вами. У меня уже нет столь крепкой репутации, чтобы вытерпеть такой удар. И, что важнее, у меня не осталось столь много времени.       — Бросьте, дорогая, вы ещё всех нас переживёте. Понимаю, вам моя честность не по карману. Но история про непревзойдённую Коко Шанель, с которой я имею честь быть знакомым… Как хорошо она вписывается в сюжет, — Вальтер тушит окурок в пепельнице, выражая глазами сочувствие, пока внутри себя обсмаковывает каждое её слово. Он галантно подливает ещё травяного сбора в опустевшие чашки. — Моя женщина собирала. Говорит, помогает в борьбе с нервными перегрузками. Так что пью, как доктор прописал, и вам советую.       — Благодарю, чудесный аромат. Как бы не уснуть прямо в этом плетёном кресле, — Коко и правда выглядит изнурённой, несмотря на нервно подрагивающую улыбку, застывшую на уголках губ. Должно быть, она в безвыходном положении, раз проделала столь долгий путь для этого разговора. — Но вот что интересно мне, дорогой Вальтер. Как такой болезненный человек умудряется держать при себе сразу стольких женщин? Вы их словили манипуляциями, как и меня?       — Что вы! Где я, а где манипуляции, скажете тоже. Некоторых женщин нужно зачать, а остальных брать исключительно чувством жалости.       — И что, жалость — панацея от всех невзгод?       — Как видите, — Шелленберг разводит руками, — от меня не отказались. Моя большая семья сплотилась и выдержала испытание временем. И прежде никогда мы не были так счастливы.       Он поворачивает голову в сторону дома, и Шанель невольно повторяет его движение. В окне колышутся занавески — точно кто-то только что испуганно отпрянул от стекла. Шелленберг негромко смеется:        — Интересно девочкам. К нам редко приезжают такие роскошные фрау.       — Вот что, Вальтер, я услышала вас. Знаю, что вы человек деловой, поэтому надеюсь, внушительный чек решит это недоразумение.       — И что же от меня требуется за такую щедрость?       — Отдайте эту папку и не упоминайте обо мне в своих мемуарах. Ни слова. Я понимаю вашу страсть к красивым женщинам, мне это льстит. Но я здесь фигурировать не должна. Это единственная моя просьба — не говорить о моём участии в войне. Даже намёками.       — Приятно иметь дело с людьми, которые знают чего хотят. Останетесь на ужин?       Это безоговорочная победа. Вскоре она уедет обратно в Париж, а на его дубовом столе будет красоваться греющий душу чек с множеством ноликов, пока не переместится в сейф. Осталось потерпеть её присутствие ещё недолго.

🚬🚬🚬

      — Докатился. Живу за счёт женщин, — Вальтер провожает взглядом машину гостьи, прислоняясь к раме излюбленного окна в кабинете. Он криво усмехается и закуривает. — Было время, и все жили на мои деньги. Пора бы возвращаться к рукописи. Тогда и унижаться не придётся.       За окном смеркается. Шелленберг упрямо смотрит вдаль, будто беспокойные тени деревьев подскажут ему, что писать дальше. Только они всё угрюмо молчат.       Взгляд цепляется за очертания хризантем в саду, и вновь в голове рождается вереница воспоминаний. Ни одно из них в книгу не войдёт, даже в качестве игривых полунамёков. Никто не узнает о том, какая его жена на самом деле. Пусть она известная артистка, публика никогда не узнает больше, чем это дозволено. Но Вальтер не может отказать себе в удовольствии подумать о ней, когда её нет рядом. Вспомнить, с чего всё началось…       Первый его брак оказался неудачным. В память о нём осталась дочь Керстин, и в свои двадцать Вальтер впервые познал, что значит быть отцом-одиночкой, хоть и ненадолго. Он только начинал карьеру в Рейхе, был юным и перспективным, и вот — его пригласили на спектакль в небольшой театр. Там, увидев с первого ряда пленительно карие глаза, разглядев с головы до ног их обладательницу, — Шелленберг пропал.       Свободного времени было не так много, но любой час он посвящал встречам с Штази. Вальтер был настойчив и прям в своём желании, да и девушка была не против страстного поклонника. Терпкий запах хризантем поселился в её комнате, а счастливая улыбка сходила с лица лишь во время драматических ролей, а после — вновь возвращалась обратно.       Штази, окончив учёбу, перешла в театр побольше, переехала к Вальтеру, который к тому времени благодаря своему завидному упорству поднялся по карьерной лестнице уже довольно высоко, но и на том не планировал останавливаться. Совместная жизнь задалась сразу. В быту сложностей не возникало, как и в работе тоже. Да и с малышкой Керстин отношения наладились почти с первого взгляда. Прочие неудобства молодость стерпела. Сам факт того, что они вместе, прибавлял внутренних сил даже в самые сложные времена.       Тропинка из затерянных клочков воспоминаний, к которым Вальтер так давно не возвращался, привела его к их первой с Штази брачной ночи, особенно памятному мгновению в его жизни…

🚬🚬🚬

Осень 1934 года

      Старенький домишка у леса, но по меркам их бюджета — неслыханная роскошь. Они хотели побыть только вдвоём, насладиться друг другом уже в качестве новобрачных. Свадьба со всеми традициями будет потом. Простая формальность. Этот же день полностью принадлежал им.       В камине тлели брёвна. Пора было и ещё подбросить, но Вальтер слишком увлёкся своей женой, и жара её тела хватало, чтобы согреться. В это мгновение она была особенно хороша. И как он раньше это едва замечал? Всё из-за работы, которая беспощадно занимала его мысли… Но сейчас, когда у него появился выходной, а на их соединённых пальцах поблёскивали кольца, он смог насладиться ее красотой вблизи, увидеть, как искрятся глаза Штази рядом с ним, как изящно выгибается спина, когда он проводит ладонью по её телу, невзначай царапая нежную кожу ногтями. Вальтер наслаждался её чувственностью в каждом движении, в каждом вдохе, наполненном одной любовью к нему.       Она была своенравна, но при том — бесконечно покорна. Этот контраст сводил с ума, как импульс, пробуждал ещё неизведанные им ранее желание и страсть. Не первая их близость, но совершенно необыкновенная. Та, что запомнится на всю жизнь…       А уже потом была официальная свадьба: для родственников, коллег и друзей. В ней не было той искренности, интимности, но всё-таки она прошла удачно и довольно прибыльно для молодой семьи. Ещё позже они узнали радостную новость — будет ещё одна девочка. Их ждало впереди многое, но они ни о чём ещё не догадывались.

🚬🚬🚬

      — Папа, ужин готов, можем садиться за стол, — из приоткрытой двери выглядывает мордашка Корнелии.       — Давайте без меня сегодня, я что-то не голоден, — отвечает Вальтер из темноты, на что она хмыкает и уходит, с характерным скрипом спускаясь по лестнице. Шелленберг закрывает окно, чтобы холодная осенняя ночь не заморозила его кабинет.       Сколько же он блуждал по лабиринтам воспоминаний, что даже не услышал стук дочери? Стрелки на циферблате не солгут — не менее часа. И всё же он ненароком вспомнил ещё несколько эпизодов из своей карьеры, о которых стоит рассказать в мемуарах. Сужая их до коротких пометок на клочке бумаги, он вдруг думает, что так и не похвалил Корнелию за то, что она в свои четырнадцать лет взяла на себя почти весь быт, пока матери заняты работой, а старшая Керстин уехала строить уже свою семейную жизнь. На правах старшей в доме она готовит, занимается уборкой и стиркой, помогает с младшим Николаусом, и это не стоит воспринимать, как должное. Вальтер это понимает и делает пометку: купить ей что-то особенное в знак благодарности.       Без служанки в доме тяжело, а без женщин ещё и скучно. Штази уехала в другой город на съёмки фильма, Алиция же в больнице, на ночной смене. Конечно, это расставание недолгое, но Вальтер уже чувствует, как ему не хватает их совместных вечеров.       Без детей в доме было бы совсем одиноко, но ведь они скоро повзрослеют и разбегутся строить свою жизнь, — прямо как старшая. А ведь он даже не успел провести с ними время, увидеть, как они растут… привыкнуть, что им уже вовсе не по четыре года. Сейчас-то он старается уделять им много внимания, и всё равно это кажется недостаточным для восполнения многолетнего пробела.       Шелленберг делает ещё одну пометку, но уже в голове, чтобы поговорить с Алицией о втором ребёнке. Их семья практически отмылась от былого позора, окрепла и уверенно стоит на ногах в плане финансов. Пусть для этого и приходится играть роль больного, так будет лучше для имиджа их семьи. То, что раньше воспринималось, как должное, стало для него главной ценностью.       — Точно не будешь кушать, папа? — вновь стук и макушка, выглядывающая из-за двери. На этот раз Клары.       — Да, милая, точно, — он улыбается устало, но в темноте кабинета этого всё-равно не видно. Теперь дверь отворяется полностью, и приглушённое освещение торшера заползает к нему из соседней спальни. На пороге стоит не только Клара, а все четверо: сытые, искупанные и уже переодетые в ночные рубашки. И когда только успели?       — А сказку почитаешь? — засыпая на ходу, спрашивает Николаус и прилипает к отцу с объятиями.       — А вы сможете меня подождать десять минут?       — Сможем-сможем! — хором отзываются дети и бегут в его спальню. Друг за дружкой, ну совсем как утята.       Они его умиляют, сеют в его сердце ростки любви, и именно по этой причине он не может расстаться с их детством, пусть уже и умудрился столько всего упустить. Вальтер всё-таки включает свет, подходит к книжной полке и принимается выбирать сказку на сегодня. Все их любимые детские книги он перенёс к себе, чтобы не было нужды спускаться в обширную библиотеку. Пробегаясь кончиками пальцев по ярким корешкам, он вытаскивает ту книгу, что стоит отдельно от всех — ту, что он раньше здесь не видел.       — «Кот, лиса и кролик»?! — Вальтер недоумённо смотрит на самодельную обложку. Любопытство его одолевает, и он заглядывает внутрь, пробегаясь глазами по знакомому почерку. — Ну, Алиция, я тебе устрою.       Эта книга точно не для детских глаз, пусть они и ещё малы, чтобы понять суть. Она оказывается в ящике его стола для более детального изучения при случае. Факт того, что Алиция написала новый рассказ, его радует. Когда-то он самолично забрал у неё эту возможность и даже жалеет об этом. Но всё-таки не сейчас.       Вальтер достаёт ещё одну книгу — сборник рассказов из старого творчества Алиции. Пожалуй, на нём и остановится. Теперь ему нужен быстрый душ, пока дети не уснули сами без его убаюкивающего голоса.

🚬🚬🚬

      «Ночью в продуктовой лавке, когда вокруг не остаётся ни одной живой души, начинаются тихие разговоры. Продукты рассказывают, откуда они родом, что они повидали за жизнь. Шепчут новые сплетни прошедшего дня.       — Меня долго-долго мешали, и вот он я какой получился, — говорит сыр.       — А я румянилась в печке, только вышла не такой круглой, как сестрицы. Но вдруг и я пригожусь кому утром? — вторит ему хлебная лепёшка с другого стеллажа. — А вот вы, фрукты, откуда приехали?       — Издалека… Длинная история, — отмахиваются фрукты, которые особо с чужеземцами не болтают.       — Времени у нас полно…       — Да замолчите вы уже! — вдруг кричит лук, прерывая лепёшку. Он лежит в стороне, один-одинёшенек, с проросшими корнями и постаревшей, покрывшейся коричневыми пятнами шелухой. Лежит он давно, считая, что находится от этого в особом положении. — Бестолковые вы, неполноценные, только и горазды болтать, много я таких повидал уже! Но все знают, что я здесь самый главный! И слушаться вы будете меня!       Долго спорят продукты, кто в праве оставаться на лучших полках, кто вкуснее и кто важнее. Лук всё ссыхается с каждым днём, и последний его аргумент, от которого все начинают плакать, теряет силу, а зелёная макушка давно уж пожелтела и больше не дотягивается ни до кого другого.       В пылу ссоры они не замечают, как рассветные лучи пробираются в окошко, как ключ проворачивается в замочной скважине. Только завидев человека, все испуганно смолкают. Сонный продавец расхаживает между рядами, пока не видит сморщенный лук… И выбрасывает его в мусор. Больше он никого не побеспокоит».       — Ну, Алиция… — выдыхает Шелленберг и еле сдерживается, чтобы не захохотать в голос. Он поражён тем, что в свое время проглядел подобное. И не только он, ведь это издали при Рейхе… Хорошо, что дети уснули и не зададут ему лишних вопросов: он бы вряд ли нашёлся, чем им ответить.       С первых слов все четверо уже облепили его с двух сторон, а теперь сонно и крепко переплетаются руками и ногами, не давая отцу возможности устроиться удобнее. Даже кот, будто в сговоре с ними, лежит у него на ногах. Но Вальтеру не на что жаловаться. Он выключает прикроватный светильник, откладывает книгу, обнимает Николауса и Лауру за плечи… Или это Клара? Неважно. Сейчас ему важно лишь то, что он безмерно счастлив быть дома. Со своими родными.