Мы поторопились.

***

      Следующий день растворился в липкой, тягучей дымке беспокойства. Работа, которая обычно служила спасительным якорем, теперь лишь подбрасывала в разгорячённый ум новые угольки сомнений. Каждый щелчок затвора камеры, каждый взгляд гримёра — всё казалось неискренним, словно сценарий был написан кем-то другим. Андрэ же был повсюду: его присутствие ощущалось за спиной острее, чем свет софитов. Он подходил слишком близко — настолько, что Марина чувствовала холодок от его дорогого парфюма, но в то же время держал невидимую, колючую дистанцию. Он молча проверял каждый её готовый образ, внимательно следил за каждым её движением на съёмке, не проронив ни слова, но его взгляд — тяжёлый, изучающий — прожигал её из дальнего угла павильона, будто силился произнести то, для чего язык не находил смелости.       И вот наступило спасительное спасение — пять часов вечера. Рабочий день рухнул, осыпавшись, как песок в часах. Марина торопливо, почти с лихорадочной поспешностью, сгребла вещи в крошечную сумочку, наспех перекинула через плечо платье, сменив строгий костюм на свободный кардиган. В голове пульсировала лишь одна мысль: скорее, скорее раствориться в шуме вечернего города, оставив этот день позади. Она уже почти выскользнула из дверей служебной раздевалки, когда за спиной раздался низкий, бархатный, но режущий слух голос: — Марина, поговорим?       Она замерла на полушаге, чувствуя, как воздух в коридоре становится вязким. Обернувшись, девушка увидела его — он стоял к ней в пол-оборота, глядя с той пугающей прямотой, которая не оставляет места для сомнений. Но это было не всё. Немая сцена привлекла внимание: модели в роскошных нарядах застыли с неподдельными удивлёнными лицами, фотограф на мгновение замер с поднесённой к глазу камерой, а визажист, не выпуская кисти, переводил взгляд с одного на другую. Воздух в студии стал плотным от недосказанности и чужих взглядов. — Мне кажется, что не время, — едва слышно выдохнула Марина, делая невольный шаг назад, будто пытаясь защитить себя от неизбежного. Её пальцы нервно сжали ремешок сумочки.       Но Андрэ, слегка наклонив голову, сделал то, что снова превратило их разговор в деловую иерархию. Язык его тела стал жёстче, челюсть очертилась строгой линией, и он резко, почти отрывисто, перешёл на французский — язык, которым он пользовался, когда ставил стены, а не мосты: — Entrez dans mon bureau. — Зайдите в мой кабинет.       Эти несколько коротких слова прозвучали как приказ, как щелчок захлопнувшейся клетки. Они стирали все намёки на личное, оставляя только серый, безликий статус «начальник — подчинённая». Не ожидая ответа, Андрэ развернулся и, не оборачиваясь, зашагал по длинному коридору в сторону своего кабинета. Стук его шагов гулко разносился под высоким потолком. Марине ничего не оставалось, как вдохнуть поглубже, сглотнуть подступивший к горлу страх и, подчинившись неизбежному, двинуться следом, чувствуя на своих лопатках взгляды всех, кто остался позади.       Кабинет встретил её душным полумраком. Тяжёлые портьеры были задвинуты с небрежной тщательностью, словно он сам не хотел видеть, как догорает день за окном. Солнечные лучи, алые и прощальные, бессильно бились в плотную ткань, но не могли пробиться внутрь — лишь оставляли на ворсе бархата тёплые, призрачные блики. В углу мягко гудел кондиционер, смешивая запах дорогой кожи кресел с терпкими нотами его парфюма, который теперь, в замкнутом пространстве, казался ещё более навязчивым. Марина переступила порог и на мгновение зажмурилась: темнота давила на веки, заставляя сердце биться где-то в горле. — Андрэ, нам, наверное, не стоит вновь начинать это, — произнесла она, и голос её прозвучал глухо, даже чуждо в этой бархатной тишине.       Дверь за её спиной закрылась беззвучно — так мягко, что она даже не сразу поняла, что это произошло. А затем раздался щелчок. Ещё один. Металлический, короткий, неумолимый. Поворот ключа в замке отозвался где-то глубоко внутри неё холодной дрожью. По коже от шеи до самых запястий побежали мурашки, оставляя за собой дорожки ледяного предчувствия. И в этом ожидании, в этой тишине запертой комнаты было две равно вероятные истины: либо сейчас случится нечто запретно-сладкое, отчего у неё подкосятся колени, либо разговор обернётся той тяжёлой правдой, которая перечеркнёт всё. И она не знала, чего боится больше.       Андрэ шагнул ближе — не резко, а плавно, как хищник, который уже выбрал жертву, но не торопится с броском. Он остановился в полутора метрах, и даже в этом скупом свете его глаза казались пронизывающими. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — начал он, и голос его лишился той стальной ноты, что звучала в коридоре. Теперь в нём проступила усталость, даже нежность. — Сам проходил через подобное. И для начала… я хотел бы извиниться. Я не должен был пользоваться моментом.       Марина судорожно выдохнула, вцепляясь пальцами в край сумочки. — Просто это вино… твои эти взгляды… — слова путались, выскальзывали неуклюжими комьями, и она ненавидела себя за то, как жалко это звучит.       Андрэ сделал ещё один шаг и мягко, почти по-отечески, взял её под локоть. Тёплая ладонь легла на её дрожащую руку, направляя к столу, где тускло поблёскивала поверхность чёрного дерева. Он не торопил, не давил, просто вёл, словно она была хрупким сосудом, который боялся разбить. — У тебя сейчас слишком расшатанное состояние, — сказал он, и в его тоне не было ни капли снисхождения, только странная, отрезвляющая забота. — Лечить это случайным сексом… даже с таким шикарным мужчиной, как я… как-то неправильно. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной, самокритичной. — Я тоже поддался. Твоим глазам. Этой синеве, в которой можно утонуть. И не смог устоять.       Марина не выдержала — нервный смешок вырвался из груди, а затем она спрятала лицо в ладонях, чувствуя, как пылают щёки. Воспоминания вчерашнего вечера хлынули с тошнотворной отчётливостью: его дыхание на виске, хриплый шёпот, прикосновения, которые она помнила до мурашек, вопреки выпитому вину. Она помнила всё. Каждую секунду. Это было самым постыдным. — Когда ты улыбаешься, мне становится легче, — тихо сказал Андрэ. — Не смущайся. Ты слишком красива, чтобы прятать это за пальцами.       Она медленно убрала руки от лица и подняла на него взгляд — прямой, не моргая, стараясь придать своим словам твёрдости, которую совершенно не чувствовала. — Мы поторопились, — произнесла она, и голос дрогнул, потому что он стоял слишком близко, слишком горячо, и его дыхание оседало на её ключицах, заставляя кожу покрываться мурашками повторно. Внутри всё трепетало, слова выходили неровными, сбивчивыми, и она ненавидела эту слабость.       Андрэ чуть отклонился, давая ей воздух, но не отпуская её руки. — В общем-то да, — кивнул он, и в этом кивке было столько понимания, что Марина почти поверила в его искренность. — Я понимаю, сколько мыслей у тебя в голове, и как тяжело с ними справляться. — Он помедлил, заглядывая в её глаза так пристально, будто искал там разрешение. — Если хочешь… у меня есть один психолог. Он когда-то помог мне расставить всё по местам. Профессионал, без осуждения, без пустых советов. Позвонить ему? — Он чуть склонил голову, и в полумраке его лицо сделалось почти добрым. — Всё, что скажешь, останется между вами. Я не буду лезть.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением кондиционера. И Марина, всё ещё чувствуя его руку на своём локте, вдруг поняла: предложение это одновременно похоже на спасение… и на ловушку.       Марина медленно выдохнула, ощущая, как воздух в лёгких становится тяжелее. Его рука всё ещё лежала на её локте — тёплая, уверенная, но не навязчивая. Она могла бы высвободиться. Должна была. Но вместо этого она замерла, вглядываясь в его лицо, которое в полумраке казалось выточенным из слоновой кости — резкие скулы, тени под глазами, лёгкая небритость, добавляющая ему той опасной привлекательности, от которой у неё слабели колени. — Ты серьёзно? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. — Предлагаешь мне психолога. После того, что случилось. Андрэ чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула искра — то ли иронии, то ли боли. — А что ты хочешь услышать? — ответил он вопросом на вопрос. — Что я предлагаю тебе постель? Нет, Марина. Я предлагаю тебе выход. Потому что то, что между нами произошло вчера… Если мы надумаем продолжать когда-то я не хочу чтобы это было, ну знаешь, способом забыть бывшего. А психолог поможет разобраться в себе. Ты конечно можешь обратится ко мне, поговорить, но я же специалист в этой области так себе, не знаю что лучше сказать.       Он отпустил её локоть и сделал полшага назад — словно давая пространство для дыхания, для выбора. Но его глаза не отпускали. Они держали её крепче любых рук. Марина провела ладонью по лбу, откидывая упавшую прядь. Она чувствовала себя обнажённой — даже не физически, а той частью души, которую обычно прячут за работой, за улыбками, за бронями из фраз. Андрэ видел её насквозь, и это пугало до дрожи в пальцах. — Ты прав, — наконец выдохнула она, опускаясь на краешек его кресла — массивного, обитого тёмной кожей, которое пахло дорогим табаком и его одеколоном.       Андрэ взял в руку ручку со стола и переписал с экрана телефона номер. Внизу подписал имя «Маркус».