Глава 25. Стадии принятия неизбежного II. Гнев

«...самый страшный гнев, гнев бессилия».

— Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита»

***

Две недели... Многое изменилось за это время: они практически не разговаривали, ночью Хаён уходила в другую комнату, а теперь и вовсе спит отдельно. После поездки в Тэгу и нервного срыва она изменилась, но проявляться это начало лишь сейчас. Хаён стала тише. Казалось, будто старалась занимать как можно меньше места в доме, а после их ссоры словно окончательно перестала позволять себе быть рядом. Она сама уже принимала все лекарства без вопросов и криков, посещала каждый сеанс у психотерапевта и редко появлялась дома, ведь брала ещё дополнительные смены. Шум длинных коридоров университета и работа не могли отвлечь его от всех мыслей. На душе было неспокойно. Было очень трудно сконцентрироваться. Даже сейчас, сделав вдох и засмотревшись в окно, ему не сразу удалось заметить женщину, которая подошла. — Здравствуйте. Вы господин Чон Чонгук? Он посмотрел на неё. Почему-то сразу же она показалась ему знакомой. Чон точно раньше видел её. Строгий тон и неймоверная уверенность в голосе заставили присмотреться к ней ещё внимательнее. Идеально ровная спина, строгий костюм, холодное выражение лица. Он точно видел её раньше, но где? — Здравствуйте. Да, я господин Чон Чонгук. Я преподаю... — Знаю, какие лекции вы читаете, — моментально перебила. — Меня зовут Чхве Аёнг. Я бабушка Чхве Хаён. Быстрый вдох. На секунду он прикрыл глаза. — Давайте пройдём в мой кабинет? Женщина ничего не ответила. Чонгук невольно искал в её лице что-то от Хаён: улыбку, взгляд, манеру держать голову. Ему хотелось заметить хоть что-то, но не находил ничего общего. Зайдя в пустой кабинет, мужчина аккуратно прикрыл дверь, настраиваясь на весь дальнейший разговор. — Я понимаю, почему вы пришли, — аккуратно начал. Госпожа Чхве подняла на него взгляд. — Нет, — спокойно ответила она. — Вы не понимаете. Она так и не села. Медленно прошлась по кабинету, оставляя за собой лишь негромкое постукивание низких каблуков. Кончиками пальцев провела по книгам, будто и сама собиралась с мыслями. Чон молча наблюдал за ней. — Присядьте. Но женщина даже не посмотрела в сторону кресла. — Она полгода назад ушла из дома. Он выдержал паузу, ещё внимательнее посмотрев на собеседницу. Он знал другое и верил другому человеку. — Нет, — спокойно, но с твёрдостью. — Её выгнали. Тишина. Госпожа Чхве резко повернулась к нему. Он не повышал голос, не обвинял, а просто сказал так, как это было на самом деле. — Почему вы выгнали её из дома? Чхве Аёнг отвернулась. Ответа не последовало. Она подошла к окну. — Будь у вас дочь, — наклонив слегка голову, — что бы вы сделали в такой ситуации? Посмотрела на него так, будто сам вопрос показался ей смешным. Здесь всё уже казалось смешным. — Я бы предпочёл разбираться с тем, с кем она связалась, — пауза, — но не выгнал бы её из дома, зная, что у неё больше никого нет. Женщина коротко усмехнулась, всё ещё не смотря в его сторону. А Чон до сих пор не мог вспомнить, где же он её видел, так же, как не мог найти ни одну схожесть этой женщины с Хаён. Казалось, будто это совершенно чужие люди. Глазами он всё ещё цеплялся за всё: черты лица, внешность, стиль в одежде. И с каждой секундой ему только больше казалось, что они не похожи на родных друг другу людей. — Да неужели? Вы так говорите только потому, что никогда не были в подобной ситуации. — Ошибаетесь, — спокойно встретив её колючий взгляд. — Я как раз сейчас нахожусь в такой ситуации. Только с другой стороны. — Вы взрослый мужчина. Думаете, я не знаю, зачем вам такие, как она? Чон медленно закрыл глаза, словно заранее принимая этот удар. — Довольствуетесь тем, что она совершеннолетняя? Или тем, насколько она наивная? Или мне действительно стоит поверить в вашу... любовь? Последнее слово далось ей с особым усилием. Она будто выплюнула его с издёвкой, не желая верить во всё происходящее. Несколько шагов по кабинету — госпожа Чхве остановилась у стола, заметив фотографию в рамке. На снимке Хаён, смеясь, обнимала его со спины за шею, растрепав ему волосы. Он тоже улыбался — искренне, так, как, кажется, вовсе не умел улыбаться на работе. Её взгляд задержался на фото. — Она живёт у вас? — Да. — Как долго? — Чуть больше трёх месяцев. Она медленно повернулась к нему и долго молчала. Эта женщина будто сравнивала человека с фотографии с тем, кто сейчас стоит перед ней. — Вас было достаточно трудно найти, — наконец произнесла. — Вы сразу же уволились, — улыбнулась. — Знаете, вас там так защищают. Безумие. И поверьте... будь она младше, я бы сделала всё, чтобы вы оказались в тюрьме. Мне и сейчас этого хочется. — Я бы не тронул её. Она едва заметно усмехнулась, сделала ещё шаг. — Конечно, — с насмешкой отозвалась женщина. — Красиво говорите. Пальцами медленно коснулась маленькой деревянной рамки, а потом она долго смотрела на счастливое лицо внучки. — Красиво... Очень красиво вы задурили ей голову. Он напрягся, сцепил пальцы, продолжая наблюдать за ней. — Так ещё уметь надо, — продолжила. — Чего только мужчины не сделают, чтобы получить желаемое. Вот это уже вправду задело. — Что вы подразумеваете под желаемым? Госпожа посмотрела прямо ему в глаза. Такая же спокойная. — Вы взрослый мужчина, господин Чон. Не заставляйте меня произносить это вслух. Вам ведь давно не пять лет. Какое-то время он молчал. Трудно было понять, чего она добивается. Конечно, он понимал, что этот день когда-нибудь настанет, и ему придётся встретиться с этим человеком лично. В который раз Чон оказался прав: он ей не понравился. Вот только больше всего удивляло то, что госпожа Чхве Аёнг не спрашивает о Хаён. Разве её не должно волновать, как она и где сейчас? С каждой минутой, глядя на неё, начинал понимать Хаён и смотреть на её бабушку её же глазами. Он вспомнил... Вспомнил, где видел её — сеульский музей истории и несколько выставок. Теперь складывалась вся картинка: госпожа Чхве боялась слухов и в дальнейшем плохой репутации. Настолько сильно боялась, что выгнала свою же внучку из дома. — Вы за всё это время... ни разу не спросите, как она? — А что мне спросить? — её голос впервые дрогнул. — Счастлива ли она со взрослым богатым мужчиной? Думаю, купается в шоколаде. Последние слова прозвучали с особой злостью, но за ней слишком отчётливо слышалась боль. — Вам есть за что злиться на меня, — спокойно. — И, возможно, есть за что ненавидеть, но вы ошибаетесь. Вы ничего не знаете. Госпожа, вы за пол года ни разу не попытались узнать, как она. Она молчала. — Вы были единственным человеком, которого она называла семьёй. Было заметно, что женщина растерялась и за всё это время впервые не знала, что сказать, отвернулась, поджав губы. — Она... — голос прозвучал тише. — Хаён сама пришла к вам. — Нет, — резко. — Не сама. Она пришла потому, что идти ей больше было некуда. И вы даже представить себе не можете, что с ней произошло за это время. — Я... — неуверенно. — Она ведь... — голос стал почти шёпотом. — Моя Хаён всегда была сильной. — Нет. Так видели вы её, но это не так. И знаете, что самое удивительное? Она вспоминает о вас. Часто. Даже сказала, что хочет познакомить меня с вами. В глазах женщины он заметил некий страх — перед тем, что она могла потерять гораздо больше, чем думала. — Прошу простить меня, но у меня скоро начнётся лекция...

***

Слишком тихо. В любой другой день она бы встретила его, а если бы и не встретила, то зашла в кабинет, пока он разбирался с какими-то бумагами. Ему очень не хватало этого. Он скучал по тем вечерам, когда Хаён забегала к нему, садилась рядом, обнимала и смотрела, что же он делает, попутно что-то рассказывая и смеясь. Естественно, вся работа мгновенно откладывалась. Даже если не совсем было ясно, о чём она говорит, Чон просто слушал. А сейчас... сейчас трудно было даже заговорить с ней. Но почему? Почему поездка в Тэгу так всё изменила? Он вышел к лестнице, опустив глаза вниз. В гостиной Хаён куда-то собиралась, бегая из одной комнаты в другую. — Хаён... — спокойно позвал он. Девушка подняла голову — тёмные глаза уставились на него. Молчала и только смотрела. А брюнет спустился на несколько ступеней. — Почему ты не спишь со мной? Ответ не получил. — Почему уходишь посреди ночи? Дом утонул в молчании. И почему-то Хаён смотрела так, будто её сейчас будут ругать: глаза покраснели, вся она сжалась, кажется, будто похудела за все эти дни. — Хаён, послушай... — Я принимаю таблетки, — быстро, будто весь разговор должен был быть только об этом. Хаён тут же отвернулась и быстро пошла в другую комнату. Он молча пошёл следом. — Прекрати бегать от меня. Я знаю, что мы оба перешли все возможные границы, но... Она аккуратно присела перед Хару и осторожно подняла кошку на руки. Та лишь тихо мяукнула. Хаён бережно посадила её в переноску, поправила маленькое одеяльце внутри, а потом повернулась к нему. Глаза большие, красные. Снова. Она часто плакала, после нервного срыва, и он не понимал, почему. — У Хару глаз болит, — тихо протянула, изо всех сил стараясь не смотреть ему в глаза. Ладонью быстро провела по щеке, стирая слезу. — Хару больно... Я отвезу её к ветеринару. — Хаён... Это ты из-за неё так? — Он посмотрел на переноску. — Всё хорошо. Её просто, скорее всего, продуло. Я скажу Ги, чтобы больше не открывал окна, когда она рядом. Но Хаён будто не услышала ни слова. Смотрела куда-то мимо него, сжимая сильнее пальцы. Губы дрогнули. Она снова наклонилась к Хару, поправила мягкое одеяльце, словно это требовало всей её сосредоточенности. Её руки слегка дрожали. — Я езжу к психотерапевту, — вдруг произнесла, будто он не знал. На него взгляд не подняла. Ей было страшно увидеть его реакцию. — Мне больно, когда ей больно. Чонгук ничего не ответил. Послышался тяжёлый выдох. Понятно было, что речь сейчас уже была далеко не о Хару. Перед ним человек, который переживает любую чужую боль так, будто она происходила с ним самим. — Ты взяла дополнительные смены? Хаён тут же пошла на кухню. Достала маленькую миску, бутылочку с водой, упаковку влажных салфеток, машинально складывая всё в сумку, которую собиралась взять с собой. Не могла остановиться: ей казалось, что сейчас очень важно продолжать что-то делать... лишь бы не разговаривать. — Хаён... — ласково, как раньше. Она замерла от этого. Он не разговаривал с ней так все эти две недели. — Перестань, пожалуйста, — тихо, но без раздражения. — Почему ты не спишь со мной? Её пальцы заметно крепче сжали ручку сумки. — Почему мы не разговариваем? Что вообще происходит? — Я не знаю. — Нет. Он подошёл ближе. — Ты знаешь. Но вот только я абсолютно ничего не понимаю. Что с тобой происходит? — Я... я принимаю лекарства. — Я не об этом, — получилось резко, но он не хотел. — Ты не можешь вот так бегать от меня, слышишь? — Сейчас Ги придёт. Я не хочу, чтобы он всё это слышал. — Прости меня, — искренне. — Прости за всё, что я наговорил тебе. Я так не думаю. — Ещё один осторожный шаг ближе. — Правда не думаю. И смены... Зачем ты снова их взяла? Она уже не уходила от него, и это была некая победа, дающая надежду. — Я не думаю о деньгах так, как тогда сказал. Говорить начал почему-то быстро, что было вовсе не свойственно ему. Было странно... Странно слышать его голос таким, и видеть его обладателя настолько растерянным. На секунду Хаён показалось, что это ему совсем не подходит. Ей становилось хуже. Лучше бы он кричал. Лучше бы злился на неё. Казалось правильным, если бы Чон делал так, ведь она сама так относилась к себе. — Хаён... Теперь она всё-таки посмотрела на него. Ненадолго. В этом взгляде не было злости, а что-то, чего раньше он не видел. Что-то, что практически полностью делало её другим человеком. — Я отдам тебе деньги... за психотерапевта. — Перестань, — болезненно прикрыв глаза. — Я из-за злости так сказал. Хаён... — ещё тише протянул. — Почему ты не спишь со мной? Нам нужно поговорить. — Мне надо Хару отвезти. Несколько шагов назад. Он понял. Она снова уходила. От него. Как бы сильно она ни злилась раньше, Хаён всегда спорили, кричала, перебивала его, пыталась доказать свою правоту. Теперь — тишина. Сквозь молчание было тяжело пробиться и дотянуться к ней. Вернулась она поздно. Чон услашал, но не вышел к ней. Хаён осторожно поставила переноску на пол и открыла дверцу — Хару неспешно вышла, огляделась и, совсем немного прихрамывая, скрылась где-то в глубине дома. Приглушённый свет тоненькой полосочкой сочился по полу из его кабинета. Работает. Сегодня ей нужно было зайти туда, многое сказать и... попытаться попросить. Понимала — легко не будет. Как могло быть легко, если она не могла признаться, когда между ними всё было хорошо, а теперь... Для полного счастья не хватало только новости о шантаже со стороны бывшей и огромной сумме денег. А главным страхом оставалось то, чем именно её шантажировали. Сказать о таком просто невозможно. Даже самой себе признаться в том, что это реальность. Глубокий вдох. Она должна это сделать. Сегодня. Поставить в этом точку. Два часа просидела в банке, чтобы услышать отказ в кредите. Не удивительно, но надежда была. Повторяя в голове весь будущий диалог, пыталась подобрать более правильные слова. Времени не оставалось: Хёнжу каждый день напоминала о себе и обо всём, что между ними было. Едва слышно постучала в дверь. — Войдите, — сдержанно. Смелости зайти не хватало. Пальцы замерли на дверной ручке. Хаён чуть опустила голову, закрывая на мгновение глаза. Ужасно. Стыдно. Всё же дверь приоткрыла, а он моментально поднял взгляд. Неожиданно было видеть её. Чон почти незаметно улыбнулся. В его глазах тоже была надежда. Всё, может, начинает меняться? В лучшую сторону? Напряжение последних дней стало слабее. — Ты занят? — неуверенно, боясь переступить через порог. — Для тебя — нет. По привычке потянулся к креслу, которое специально поставил рядом со своим столом, как всегда, приглашая к себе. Ему хотелось одного — снова почувствовать, что между ними ещё не всё потеряно. — Иди сюда, — мягко произнёс он, отложив ручку. Даже руки слегка протянул к ней, будто заранее приготовился заключить её в объятия. Но она не сдвинулось с места. Зайти сюда оказалось труднее, чем предполагалось. Его улыбка исчезла. — Что случилось? Хаён смотрела на свои руки, на то, как крепко переплелись её пальцы между собой. — Мне... Мне надо тебе кое-что сказать. Мужчина внимательно посмотрел на неё. Почему-то ещё до того, как продолжила, почувствовал неприятную тяжесть где-то внутри, под самыми рёбрами. Ничего хорошего сейчас не прозвучит. — Зайди ко мне. Шаг, а за ним ещё один. Ей хотелось вести себя естественно, но чем больше она старалась, тем хуже это выглядело. — Я тебя слушаю. Было неимоверно стыдно перед ним. Она даже не извинилась за всё, что тогда наговорила ему и в чём обвинила, а теперь ещё будет просить о помощи. — Ты не мог бы... — запнулась. Разговор будет вовсе не таким, каким он представлял. — Не мог бы дать мне... Снова пауза. Она смотрела куда угодно, только не на него. На столе лежали какие-то документы, тихо шумел ноутбук, часы на стене размеренно отсчитывали секунды. — Хаён, что дать? — Денег. Повисла тишина. На мгновение ему показалось, что он ослышался. За всё время, что они были вместе, Хаён почти никогда ничего не просила, тем более денег. Для неё это была больная тема. Она лучше взяла бы ещё пять смен подряд, чем произнесла бы подобную просьбу. — Сколько? Слышно было, как хрустят костяшки, когда она заламывала себе пальцы. Он видел, насколько стыдно ей, насколько больно вообще стоять здесь. — Сколько, Хаён? — Пять... — почти шёпотом. — Чего пять? Она зажмурилась. Произнести это было страшнее всего. Чонгук медленно поднялся из-за стола. Не спеша. Инстинктивно. Потому что чувствовал — сейчас она убежит. Действительно. Стоило ему сделать шаг, как Хаён почти сразу схватилась за дверную ручку. Эти две недели меняли что-то и в нём, поэтому сейчас казалось, что она боялась остаться с ним наедине, боялась его самого — остановился в нескольких шагах. — Хаён... — Миллионов, — быстро, почти одним вздохом. — Зачем тебе такие деньги? Пальцы дрогнули, она нажала на ручку двери, будто разговор был закончен. Дверь не открылась. Мужская ладонь легла поверх её руки, не позволяя уйти. — Ты не выйдешь отсюда, пока мы не поговорим, — мягко. Даже слишком. — Посмотри на меня. — Не могу. — Почему? — Потому что мне стыдно. Слышать такое было странно. Она не стыдилась просить помощи, а делала так только тогда, когда считала виноватой себя. — Что случилось? Ладонь переместилась на дверь, окончательно показывая, что он не позволит выйти. — Ты от меня деньги в принципе не принимаешь. Во что ты ввязалась? Хаён сильнее нажала на ручку, надеясь, что дверь всё-таки откроется. — Ничего не случилось. — Не ври мне. — Я не вру... — Тогда посмотри на меня. Не могла. Стоило встретиться с ним взглядом — он бы всё понял. — Хаён... — совсем тихо, без раздражения и давления, только с нарастающей тревогой. — Что происходит? Ты не разговариваешь со мной. — Сделал небольшую паузу, смотря на неё. — Не спишь со мной. Теперь я слышу от тебя такую просьбу. Дело даже не в деньгах, а в том, что ты не объясняешь, зачем они тебе. У нас есть правило, — напоминая. — Мы ничего не скрываем друг от друга. Помнишь? Хаён едва заметно кивнула. — Особенно если одному из нас плохо. Ты ввязалась во что-то плохое? — Нет. — Тогда почему ты боишься посмотреть на меня? Она сглотнула. Дрожащие пальцы всё ещё сжимали дверную ручку, но уже без попытки выбежать. Тёплый свет от настольной лампы мягко ложился на её лицо. Чон сосредоточенно наблюдал за тем, как подрагивают её ресницы, как она прикусывает губу, как сжимает пальцы — делает всё, только бы не говорить. — Если я расскажу... Не смогла закончить. Он видел человека, который действительно хотел ему довериться, но одновременно боялся этого сильнее всего. — Я не могу тебе сказать. Хаён наконец осмелилась посмотреть на него. Глаза были красными, полными слёз. Он всегда тяжело переносил этот взгляд. — Я помогу тебе. И тут же первый всхлип сорвался с женских губ. Хаён отрицательно покачала головой. — Что случилось такого, о чём ты не можешь мне сказать? — Дай мне выйти, пожалуйста... — Я твой мужчина. Она зажмурилась. Слёзы всё-таки покатились по щекам. Ей пришлось сделать судорожный вдох, прежде чем ответить: — Поэтому... Поэтому я и не могу сказать. — Ты боишься, что я отвернусь от тебя? — Если ты узнаешь, ты не сможешь смотреть на меня так же. Чонгук всё же убрал ладонь с двери, отступил на шаг. Между ними снова появилось расстояние и, кажется, становится всё больше... — Я не дам тебе денег. — Чон... — Не дам. Не дам, пока не узнаю, зачем тебе понадобилась такая сумма. Сдвинуться с места не получалось. Хаён молча смотрела на него, будто надеялась, что сейчас он передумает. А брюнет вернулся обратно, взял несколько бумаг, опустив глаза. — Я не буду выдавливать из тебя правду, — продолжил уже тише, — не буду заставлять тебя рассказывать то, к чему ты сейчас не готова, но денег не дам. Тишина убивала. Хаён не двигалась, уйти тоже было сложно. Такая растерянная, не понимающая, что же делать дальше. — И... Спи в нашей спальне, — почти с просьбой, — пожалуйста. Я не буду тебя трогать, — искренне. — Не буду обнимать, если ты этого не хочешь. Не буду приставать к тебе. Не буду даже пытаться начать этот разговор снова. Просто... не уходи больше среди ночи. — Послышалось шуршание ручки по бумаге. — Мне очень тяжело просыпаться и понимать, что тебя рядом нет. Внутри неприятно и болезненно что-то сжалось. Ей хотелось сделать шаг к нему, обнять, даже рассказать всё. Но стоило представить, что после этого будет... Хаён вышла, прикрыв за собой дверь. Её раздражало собственное состояние и эта ничтожная беспомощность. В последние дни не получалось даже рисовать. Не получалось вообще ничего. На работе были проблемы, Хёнжу доставала даже ночью. Единственное, что, наверное, получалось — принимать лекарства и сидеть в светлом кабинете психотерапевта. Этой ночью она пришла в их спальню. Чон не спал, только лежал на спине, смотря в темноту. Сон так и не пришёл. Слишком много мыслей, слишком много сказанных друг другу слов. Почувствовал только, как рядом слегка прогнулся матрас. Хаён устроилась на своей половине, оставив между ними пространство, отвернулась к стене и свернулась привычным небольшим клубком, подтянув колени к груди. Ей было спокойнее здесь. Это она поняла сразу. Теплее. Безопаснее. Пахло им... Некоторое время они лежали в полной тишине, а потом она едва слышно произнесла: — Обнимешь меня?..