Just let me be my saviour, please

Just let me be

My saviour, please

Give me hope for the hopeless through the dark void

Когда Шото была совсем маленькой, она многие дни провела в больнице. Пациентом она не была, а была посетителем. Её старший брат Тойя “родился слабым” – так всегда говорил отец. Тойя унаследовал слабое тело Рей. Маленькая Шото просиживала часы у койки брата, прижимаясь щекой к холодной больничной простыне и засыпая под мерный писк аппаратов. Рядом с ним, она выводила корявые палочки и крючки в тетради в косую линию. Тойя терпеливо поправлял её, когда она еще читала по слогам. Радужные открытки, которые она рисовала, всегда включали три обязательных элемента: большое солнце с улыбкой, зелёную травку и их дом. А из игрушек в палату она приносила любимую плюшевого акулу с заплаткой на боку и зайца с длинными ушами, которые можно было обмотать вокруг капельницы, чтобы “трубочке не было холодно”. Для шестилетней Шото в капельнице была “живительная водичка”, таблетки были “витаминками для силы, как у Всемогущего”, а иголок не существовало вовсе. Как боли и страданий. Ведь братец ни разу не показывался ей слабым или грустным. Ни разу не плакал – даже не пискнул – когда его тыкали иголками, беря тысячный по счёту анализ крови. Когда бы Шото не приходила к нему, он встречал её с улыбкой и раскрытыми для объятий руками. Наивная девочка верила, что её слова “Братик поправляйся скорее” обладают великой силой и что в один день он вернётся домой полностью здоровым. Шото надеялась, что Тойя настолько сильный и храбрый, что с лёгкостью одолеет болезнь. Но лейкемия оказалась сильнее и беспощаднее. Болезнь поглотила его, сожгла дотла. После похорон старшего брата она пообещала себе, что станет врачом. Что будет бороться с болезнями и не позволит детям умирать, так толком и не пожившим. Тогда, стоя у свежей могилы, она поклялась делать все возможное, лишь бы вырвать пациентов из лап смерти, даже если для этого придётся не спать сутками, просиживать ночи в библиотеке, сдавать экзамены на грани возможностей. Примером для достижения цели ей служил тот медперсонал, который продлевал жизнь Тойи каждый день хоть ненамного. Прошло двадцать три года, медицина безусловно изменилась. Новое оборудование, клинические испытания, методы лечения, протоколы и медикаменты, о которых раньше можно было лишь мечтать. Вот бы Тойя родился на двадцать лет позже. Ему бы поставили диагноз раньше, возможно его включили в экспериментальную терапию, может быть, даже пересадили костный мозг. Может быть, он сидел бы сейчас дома, пил чай и возился с детьми Фуюми. Но прошлое Тодороки не подвластно, а вот будущее – да! Тодороки Шото стала детским хирургом, а всем хирургам свойственно тщеславие и чистолюбие. Словно подобные им качества вместе со скальпелем в руку вкладывают. Впрочем, Шото не настолько высокомерна и заносчива, как её коллега Бакуго Кацуки, за чьей работой в операционной она сейчас наблюдала. Стояла за дверью, не решаясь зайти и нарушить идиллию. В операционной ведущий хирург словно хозяин ранчо: только заступи на его территорию – и отстрелит зад. В своей операционной Тодороки так же имеет свод правил. Он был так сосредоточен и сфокусирован, что молчал, только руку протягивал, безмолвно требуя инструмент. Чарующее зрелище того, как его руки летали над операционной раной. Ни одного лишнего движения. Ни секунды промедления, хоть операция и плановая. А значит торопиться нет никакой нужды. Но Бакуго, казалось, не умел иначе. Для него каждая операция была соревнованием с прошлым собой, даже если пациенту просто удаляли аппендицит. Можно как угодно относиться к Бакуго Кацуки, но невозможно отрицать: хирург он первоклассный. Но что за не утихающее и грызущее чувство в груди её останавливало? Она приложила медицинскую маску к лицу и решительно собиралась толкнуть дверь. — Доктор Тодороки, — хриплый и немного уставший голос окликнул её быстрее, чем она успела сделать первый шаг внутрь. Голос Шефа хирургического отделения она узнает из тысячи. Айзава Шота был довольно симпатичным высоким мужчиной сорока пяти лет. Его длинные чёрные волосы собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбиваются тонкие прядки. Персонал между собой шутил, что он расчёсывался только по большим праздникам. В мешках под глазами покоилась вселенская усталость, словно он не спал не то что эту ночь, а последние десять лет. Но когда Айзава смотрел на собеседника, становилось физически тесно даже в просторном холле: его тёмные глаза давили, анализировали, залезали в самую душу. Один его взгляд стоил тысячи слов, а короткое “Ммм” – целого лекционного курса по экстренной медицине. Как бы то ни было, одной харизмой Шефом отделения не стать. — На шоссе к выезду из города массовая авария. Отправляйся и разберись со всем. Вертолёт уже ждёт на крыше. Тодороки накрыла смесь чувств из облегчения, что не пришлось идти и говорить с Бакуго, и волнения, ибо в формулировке “массовая авария” мало предсказуемого и обыденного. Она резко развернулась и побежала в раздевалку за верхней одеждой. Всё же, являясь детским хирургом, Шото часто выезжала на массовые травмы. В начале своей карьеры по глупости она решила напомнить шефу, что взрослые не её фронт работы, что она даже дозировок для взрослых не знает. Только спустя время до неё дошло: опасно перечить Айзаве, а уж тем более – отмечать своё незнание в чём-то. Отныне Шото не совершала столь беспечных осечек. Раз сказано лететь на вертолёте неведомо куда, значит она уже бежала на крышу. Летать ничуть не боялась, наоборот обожала разглядывать здания, дороги, цветной транспорт в окно. С высоты город превращался в игрушечный, а проблемы в нём становились мелкими и незначительными. Даже в самолёте она всегда просила место у иллюминатора. Не успела Тодороки толком настроиться на работу, как вертолёт сел, и её встряхнуло. Дверь резко распахнулась, щедро одарив запахом гари и бензина. — Говорите, пожалуйста, — резво обратилась Тодороки к высокой женщине в пожарной форме, вылезая из кабины. — Гружённая под завязку фура столкнулась с легковым автомобилем. В фуре ничего взрывоопасного нет, только мясо и рыба. Пострадавших много, распределили по ближайшим больницам. — Тяжёлые есть? — Тодороки еле успевала переставлять ноги по хрустящему мелкому стеклу. Сумка на плече тянула к земле, но она старалась не замечать. Она едва не столкнулась с полицейским. — Водитель фуры только голову расшиб о приборную панель, а вот второй водитель тяжёлый, — пожарная рукой указала на автомобиль, который двое пожарных заливали белой пеной. — Из бака течёт бензин, поэтому пока полностью не зальём пеной, не подходите. Шото коротко кивнула. Вцепившись в сумку, она перешла на бег. Переднюю часть машины гармошкой сложило, колёса будто на полтора оборота развёрнуты, откуда-то шёл белый густой дым. Какого же тогда состояние водителя при такой изуродованности транспорта? Тодороки нахмурилась и нащупала в кармане куртки латексные перчатки. — Выключите пену, — скомандовала пожарная своим подчинённым, и те среагировали сразу. Тодороки нагнулась и прислонилась к окну с водительской стороны, но ничего не сумела разглядеть из-за смеси грязи и пены. В нос ударил резкий запах бензина. Настолько густой, что, казалось, его можно было жевать. Шото закашлялась, и в горле защипало так, словно она вдохнула нашатырь. Под ногами хрустело стекло, перемешанное с каплями масла, радужно переливающимися на асфальте. — Мне не видно водителя, — проговорила она, подавляя рвотный позыв. — Можно разбить окно? Хотя бы с пассажирской стороны. Пожарная кивнула и махнула кому-то рукой. Подбежал парень с инструментом, похожим на топор, и одним взмахом разбил стекло. Он провёл рукой в толстой перчатке по раме окна, чтобы убрать осколки и острые углы. Тодороки склонила голову в знак благодарности и натянула перчатки. Внутри водитель грудью лежал на руле и не двигался. Казалось, руля не было вовсе: он целиком в грудной клетке. Крови было так много, что невозможно было разглядеть ран. Тодороки бегала глазами, размышляя, с чего начать. Что первостепенно, а что может подождать. Но, смотря на изувеченное тело мужчины, важным было всё. — Господин, вы меня слышите? — спросила Шото, пальпируя шею. Сальные седые пряди водителя перепачканы кровью, отчего стали почти розовыми. Пульс на сонной артерии оказался нитевидным и слабого наполнения, но пальпировался. Фельдшер протянула ей воротник и Шото медленно закрепила его на водителе. В ответ на её слова лишь услышала стоны, похожие на мольбы о помощи. Хороший знак. Если стонет, значит дышит. — Доктор, дайте моим людям вскрыть двери. Тодороки подчинилась. Ей оставалось лишь наблюдать, как пожарные выполняли свою работу, чтобы потом она смогла выполнить свою. Почувствовала себя ничтожно маленькой и неуместной, когда двое крупных мужчин расправлялись с дверью. Работа заняла от силы десять секунд. Завораживающе лицезреть профессионалов в действии. Наконец обзору Шото предстала полная картина бедствия. Как она и предполагала, ноги водителя зажало, поэтому нужно было действовать ещё быстрее. Ему грозил синдром длительного сдавления. Шото обеими руками вцепилась в плечи мужчины и попыталась как бы снять его с руля. Удалось облокотить его на спинку сиденья. Рубашка пропиталась кровью. “Чёрт”, — про себя выругалась Тодороки и прикусила губу. Фельдшер ухватилась за ноги, а Шото – за плечи, и у них получилось вытащить водителя, затем опустить на носилки. Тот снова застонал и приоткрыл глаза. Донеслось свистящее дыхание. Мужчине на вид было чуть больше тридцати лет. Он перевёл взгляд на Тодороки и попытался поднять руку, но та лишь обессиленно упала на носилки. Шото ножницами разрезала рубашку. Грудная клетка впалая, деформированая, что наводило на предположения о переломах по меньшей мере шести рёбер. Из многочисленных ссадин и порезов от стекла сочилась кровь. Она сняла с шеи стетофонендоскоп и приложила чувствительную мембрану к груди. В ухе отдался глухой ритм сердца. Она переместила мембрану выше, на примерно второе-третье межреберье, и ничего не услышала. Переместила еще. Раз уж грудная клетка деформирована, следовательно и привычные ориентиры смещаются. Слышались только неравномерные, отдалённые стуки где-то глубоко, будто сердце колотилось из-за толстой стены. Пневмоторакс слева. То есть в плевральной полости скопился воздух. Дважды “Чёрт”. Значит свист ей не послышался. В сумке должен быть самый большой шприц. — Вы врач? — обратился мужской голос. — Да, Тодороки из Центральной больницы, — на автомате ответила она, пока руки искали шприц на 20 кубиков. Нагрудном кармане куртки на ветру болтался её электронный пропуск в больницу. — Меня зовут детектив Цукаучи, — мужчина присел на корточки рядом с ней. Возможно, он показал ей документы или значок, но Шото не повернулась. — Он ещё жив? — Пока да. Шото разорвала упаковку, совместила иглу с корпусом шприца. Водитель сквозь ресницы наблюдал за ней мутным взглядом, но не сопротивлялся. Шото нащупала второе межреберье по среднеключичной линии. Даже сквозь перчатки кожа под пальцами ощущалась горячей, липкой от пота и крови. Она ввела иглу до упора, почувствовав, как кончик проваливается в плевральную полость, и медленно потянула поршень на себя, вытащив его совсем. Из канюли с шипением вышел воздух. Мужчина зарычал сквозь стиснутые зубы. Он пальцами вцепился в край носилок. Шото снова приложила мембрану к груди – дыхание ровное, симметричное. Насколько этого хватит – неизвестно. Плевральная полость снова заполнится воздухом, и лёгкое спадется снова, если она не успеет добраться до операционной и не поставит дренаж. — А где его пассажир? — Он был в машине один, — отозвалась фельдшер, поскольку Тодороки не слышала детектива из-за стетофонендоскопа, что плотно зажимал уши. — Он похитил парня у станции метро, — Цукаучи наклонился и грубо обратился к водителю: — Что ты сделал с похищенным? Водитель пошевелился. Его рука метнулась вверх с пугающей резвостью, и холодные, костлявые пальцы сжали открытое предплечье Тодороки. Хватка была отчаянной. Кожа на пальцах мужчины оказалась шершавой, как наждак, и ледяной, несмотря на жар, исходивший от его тела. Шото дёрнулась от неожиданности. — Я не хочу умирать, — прошептал мужчина. В уголках его глаз выступили слёзы. — Ты так просто не отделаешься, — встрял детектив. — Говори, где он? — Детектив, отойдите, вы мешаете мне работать, — Шото убрала руку мужчины и повернулась к Цукаучи. — Доктор, войдите в моё положение, — начал Цукаучи негромко, но тон его был властным и категоричным, а взгляд решительно холодным. — Парень где-то умирает, пока вы спасаете преступника. Он почти выплюнул последнее слово. В «преступнике» слышалось всё: и ненависть, и бессилие, и та ярость полицейского, который слишком много видел и слишком многих потерял. Закончив, он встал на ноги и отвернулся. Сердце Тодороки пропустило удар. А потом забилось чаще, отдаваясь ударами в горле. Она перевела взгляд с детектива на водителя. Сейчас она по-другому смотрела на последнего. Только что перед ней был пациент с травмами, с возможным внутренним кровотечением и сломанными костями. Теперь она видела руки, которые, возможно, сжимали чужое горло или пистолет. Лицо, которое смотрело в глаза своей жертвы, пока та умирала. Она сглотнула вязкую слюну, наклонилась и прошептала прямо у его уха. Так близко, что кончики её волос упали ему на щёку: — У вас сломаны рёбра. Из-за адреналина и обезболивающего, что вам уже ввели, вы не чувствуете боли. — Давление пятьдесят, — сказала фельдшер, не поднимая глаз от тонометра. В её голосе звучала тревога. Она прекрасно понимала, что происходит, но вмешиваться не решалась, ибо Тодороки – врач, а та – только фельдшер. Шото на это сухо хмыкнула. Её губы растянулись в надменной улыбке, которая не коснулась глаз. Глаза остались холодными, как лёд. — Это значит, что вы истекаете кровью. Медленно, но вы умираете. Скажите, где он, и тогда я вас спасу. Пару мгновений водитель хлопал глазами, ища в лице напротив снисхождение или жалость, но Тодороки была непреклонна. Он собрался с духом, облизнул сухие потрескавшиеся губы, языком проводя по глубокой продольной трещине, из которой сочилась кровь. После чего голосом, в котором смешались паника и страх за собственную жизнь, произнёс: — Под мостом у станции Сибуя. Детектив Цукаучи прекрасно услышал со своего места. Он развернулся так резко, что полы плаща взметнулись в воздух. Он не сказал ни слова благодарности. Не кивнул. Только коротко, хрипло бросил в рацию на плече: — Сибуя. Мы его нашли. Высылайте всех. *** Бакуго вместе с полицейским с нетерпением ждал, когда лопасти вертолёта перестанут крутиться и он наконец заберёт пациента в операционную. Во время обратного полёта Тодороки по рации сообщила, что везёт мужчину тридцати лет с травмой грудной клетки. Именно тогда к нему подошёл полицейский и оповестил, что пострадавший отныне именуется задержанным. Лопасти остановились, и дверь открылась. Из кабины высунулся человек в синей форме фельдшера, затем каталка с пострадавшим, и последней уже показалась цветная макушка. Шото одной рукой качала мешок Амбу, а второй придерживала трубку у рта пациента. Кацуки рванул к ним, выкрикивая на ходу: — Как он? — Стабилен, — ответила Шото. — Интубировала в вертолёте. Поставили капельницу и влили два литра физраствора, но давление всё равно низкое. Полицейский воспользовался минутной заминкой и закрепил наручники на запястье пострадавшего. Бакуго силой сдвинул с места каталку и повёл её в сторону лифта. Тодороки увязалась за ним. — Всё, Тодороки, дальше взрослые врачи справятся. Это он так искусно намекнул, что она детей лечит? Шото растерянно нахмурилась, пока не понимая, какую эмоцию использовать. — Это мой пациент, так что сам прочь с дороги, Бакуго. — Ладно, будь по-твоему, — со вздохом сдался Кацуки. — Давай сразу в рентген-кабинет. *** — Кровоточит внутренняя подвздошная артерия, — констатировал Бакуго, не отрывая взгляда от изображения на экране. Рядом стояла Тодороки со сцепленными в замок руками в перчатках. Бакуго и Тодороки удалось выяснить, что у пострадавшего вывих бедра, перелом таза с разрывом подвздошной артерии, перелом рёбер, ушиб лёгкого, разрыв диафрагмы и кровотечение из нижней полой вены. У Бакуго так и крутились на языке едкие комментарии по поводу хренового состояния пациента. Он даже успел придумать ему прозвище. С Тодороки он делиться им не спешил, только саркастически ухмылялся, но она и так предполагала, что прозвище унизительное. Дверь кабинета распахнулась, и ворвался уже знакомый Шото детектив Цукаучи. Вошел так, словно он здесь хозяин, а врачи работают на него. Тодороки бегло взглянула на мужчину. Ему успели выдать медицинскую маску, поскольку он находился в стерильном помещении. Она не видела его лица полностью, но глаза выдавали ярость и решительность. — У меня ордер на изъятие улик, — громко и властно обратился детектив ко всем в кабинете. В подтверждение он поднял лист бумаги, которым, как Шото подозревала, и был ордер. — Обвинения против него изменились. Теперь дело переквалифицировано в убийство. Задержанный с этой минуты – подозреваемый в убийстве. Это значит, что парня нашли убитым? Тодороки хотела задать этот вопрос, но только безмолвно открыла рот. Она не могла выдавить из себя даже звука, лишь переводила взгляд с пациента на детектива и обратно. И куда подевалась её храбрость? Кацуки повернул голову к ней и увидел, как та беспомощно таращится на детектива, поэтому взял инициативу на себя: — Что вы хотите сделать? — Пока только возьмём отпечатки пальцев, соскоб из-под ногтей, образец слюны. *** После обследования обвиняемого перевели в реанимацию, где он пролежит в ожидании полостной операции. Детектив и ещё несколько полицейских предъявили обвинения мужчине и зачитали ему права. Им оказался тридцатипятилетний айти-специалист Томура Шигараки. С полицией он говорить отказался, даже адвоката не затребовал. Но Цукаучи обмолвился, что не затребовал пока, ибо скоро он Шигараки очень понадобится. Когда перед глазами пожизненное заключение маячить будет. — Даже убийцам нужна квалифицированная юридическая помощь, — без энтузиазма проговорил Цукаучи. Прям как по учебнику. Повреждения Шигараки столь серьёзны, что срочной операции не избежать, если желать справедливого суда. Бакуго тёр руки мылом, тщательно покрывая пеной каждый палец, каждый миллиметр кожи. Чтобы справиться с монотонными движениями и не пропустить необработанный участок, он про себя пел песни и ногой притоптывал. Он мысленно стоял перед выбором, чью песню выбрать. Он так раз перед сменой в машине слушал новый трек от Hollywood undead. Бакуго вылетел из раздумий, когда вошла Тодороки, чуть не сорвав дверь с петель, яростно разорвала упаковку мыла и пинком включила воду. За пять лет знакомства Бакуго мог на пальцах двух рук пересчитать, сколько раз видел Тодороки злой. Спектр её эмоциональных возможностей ограничивался скучающим видом, недоулыбкой и испытывающим взглядом. Хотя он знал, что у неё в арсенале есть ещё флиртующая улыбка, но она была только для избранных. А еще она умела прикусывать нижнюю губу, но это уже совсем другая Шото. — Я буду тебе ассистировать, Бакуго, — не поднимая на него взгляда, утвердительно сказала Шото. Интуиция ему подсказывала: отказа она не потерпит. Лицо Тодороки покраснело от переполнившей злобы, губы сжаты в тонкую линию. Всё её тело в напряжении. Она намеренно сдерживала себя, чтобы не дать волю эмоциям. Кацуки чувствовал, как от неё словно исходило пламя гнева, что было способно сжечь дотла всякого, кто осмелился подойти. Ему стало любопытно: каким образом Шигараки вывел на эмоции Шото. Её за спиной называли “Ледяной принцессой”. Отвратительное прозвище, но оно было не беспочвенным. Она всегда сохраняла спокойствие, что бы ни произошло, кто бы ни лежал на операционном столе. А как бы пациенты Тодороки в основном дети. Но почему именно убийца пробудил в ней столь сильную эмоцию, как гнев? Размышлять дальше Бакуго помешал голос Айзавы, но тот обращался к Тодороки. — Мне только что сообщил детектив, что личность жертвы установили. Парень, девятнадцать лет. Студент. Шёл домой с вечерней смены. — Айзава говорил ровно, но вокруг его глаз залегла глубокая тень. — По предварительным данным, Шигараки похитил его у выхода из метро. Затащил в машину, собирался отвезти куда-то за город, но почему-то не довёз. Остановился на той парковке в Сибуе. Там избил, после задушил. “Зачем Айзава нам рассказывает?” — подумал Бакуго. Мыло выскользнуло из пальцев Шото и упало на пол со звонким влажным шлепком. Она зажмурила глаза, сделала глубокий вдох. Медленный и контролируемый, словно отсчитывала каждую секунду, чтобы не взорваться. Сжала край раковины до побелевших костяшек. Девятнадцать. Тойе было семнадцать, когда лейкемия сожгла его дотла. Ему всего пары месяцев не хватило до совершеннолетия. Разница с убитым два года. Два проклятых года. Ей вдруг стало трудно дышать. Давно Шото не вспоминала брата, а тут вспомнила, да еще и при каких обстоятельствах. — А ещё, — тон Айзавы стал холоднее, почти ледяным, — некто утверждает, что ты шантажом вынудила Шигараки признаться, где жертва. Брови Бакуго взметнулись вверх от удивления. Он уставился на Шото, недоумевая, как она осмелилась пойти на подобное. Шото молчала, стыдливо опустив голову над раковиной. Её двухцветные волосы аккуратно спрятаны под хирургической шапочкой, так что ей не за что было спрятаться. Она, казалось, их не замечала, только смотрела на льющуюся воды из крана. Айзава продолжил, его речь звучала как в суде: — Тодороки, ты вытянула из своего пациента информацию в обмен на жизнь? — Я оказала на него давление, — завуалированно ответила она, не поднимая глаз. Голос дрогнул ровно настолько, чтобы Айзава заметил. От слов Тодороки у обоих мужчин проступило на лицах лёгкое недоумение. Шеф недолго помолчал и, облизнув губы, продолжил: — А ты не перестаёшь меня поражать. Однако тебе необходимо подумать, чего ты этим добилась, потому что в нашей стране, к сожалению, признания, полученные путём шантажа и пыток, судом не рассматриваются. *** — Перелейте ещё единицу одногруппной крови, — сухо попросил Бакуго и протянул руку к зажиму, что подала ему медсестра. Тодороки стояла напротив него, её руки занимали всё пространство операционного поля. Хоть Шото и вызвалась ассистировать на операции, после позорного разговора с Шефом она беспардонно отобрала у Бакуго роль и сама стала ведущим хирургом. Напряжение в теле никуда не делось, а только нарастало, стоило аппарату запищать. Её движения были резкими, ломаными и торопливыми, она несколько раз просила не тот инструмент и злилась, когда пациенту приносили очередной пакет крови. — Это уже седьмая единица, Бакуго, — прошипела Тодороки. — И что с того? Ему нужна кровь. Она не могла выкинуть из головы слова Айзавы. Девятнадцать лет. Студент направлялся домой или в общежитие после подработки. И тут в его жизнь ворвался Шигараки и за парня решил, что тому не стоит жить. Из недр сознания поднялась знакомая ярость, что она испытывала в свои семь лет, когда смотрела, как гроб брата опускают в могилу. Детское сердце тогда разрывалось от несправедливости мира. Именно тогда, в семь лет, Шото окончательно усвоила, что мир – это люди, и именно они и делаю мир несправедливым. — Зря я пыталась спасти этого ублюдка, — голос Шото звучал не громче шепота, но в нём звенело что-то острое, как лезвие скальпеля. Она ни к кому не обращалась, но Бакуго услышал. Мельком взглянул на неё поверх операционного поля – и ничего не ответил. Впервые за пять лет не нашёл едкого комментария. — Я не успела, — продолжила Шото, уже обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Он умер задолго до прибытия полиции… Аппарат пронзительно запищал. — Фибрилляция, — повысил голос Кацуки, отбросил инструменты, запустил руку в грудную клетку и начал делать прямой массаж сердца, мягко обхватив его пальцами. — Давление падает. Живо электроды. Тодороки подняла руки на уровень груди и молча смотрела на монитор. Ещё немного и станет прямая линия. Ассистолия. Смерть. Она почти хотела этого. Почти. — Заряжено на тридцать, — медсестра протянула два чёрных электрода, но Тодороки не двинулась. Казалось, даже перестала моргать. — Тодороки! — несколько раз обратился к ней Бакуго, с каждым разом его голос становился всё громче, пока не вывел её из оцепенения. — Твою мать, Тодороки! Она встряхнулась, как от пощёчины, быстро перехватила электроды. — Разряд! — команда сорвалась с губ раньше, чем она успела подумать. Монитор пискнул, перестроил линию, и через секунду выдал нормальный синусовый ритм. Но Тодороки совсем не обрадовалась. Шото медленно подняла голову к Бакуго. В её глазах не было облегчения. Только пустота и безмолвный, ледяной вопрос: “Зачем я это сделала?”. Она снова посмотрела на лицо Шигараки. Бледное, беззащитное в наркозе, почти невинное. Благодаря Тодороки сердце убийцы билось снова. Трижды “Чёрт”.