One more chance to fall asleep Inside this nightmare

Три часа спустя Шигараки выкатили из операционной в реанимацию. Состояние средней степени тяжести. Подключили аппарат искусственной вентиляции лёгких, установили дренажи и капельницы. Но он живой. Слишком живой, по мнению Тодороки. В реанимации он пробудет, пока не переведут в тюремное крыло больницы. В лучшем случае через пару дней. Шото стояла у раковины в предоперационной, содрогаясь от бессильной ярости. Вода лилась на руки, но она не прекращала тереть кожу щёткой. Красные полосы вздулись на запястьях и предплечьях, но Шото упорно не замечала. Горячая вода больно проходила по рукам, но она продолжала усердно тереть руки, словно пыталась содрать с себя кожу. Хотелось отмыть каждую частичку рук, что побывали внутри преступника. Да, он не виновен, пока не доказано обратное. Да, Тодороки не имеет никакого права судить человека, ведь она врач, а не судья. Да, она обязана по долгу лечить всех одинаково. “В кого ты превращаешься?” — спросил ехидный голос внутри, но ответа не нашлось. Горячая вода смешивалась с пеной, стекала в раковину розовыми разводами. Она смотрела на свои исцарапанные, покрасневшие руки. Нажала на ногтевую платину, та продавилась без усилий. От пара выступили капли пота на лбу. Более двух сотен операций за всё время работы, более тысячи пациентов, но почему именно Томура Шигараки пробуждал столь сильную ярость у неё? Она никогда не испытывала подобное. Ведь лично Тодороки он ничего не сделал. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Она вздрогнула и сжала щетку в мыльных пальцах. Айзава стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. В его руках была папка с именем на обложке, судя по всему только что из регистратуры. — При всем уважении, — Шото не подняла головы, — сомневаюсь, что знаете. — Наивно считаешь, что я никогда не спасал жизнь всяким ублюдкам? — спросил Айзава без тени иронии. Обычно в его голосе жила вселенская усталость, но сейчас прорезалось что-то жёсткое, закалённое годами. — Спешу в который раз вам напомнить, что я детский хирург, — Шото не ожидала, что её слова прозвучат столь язвительно. Она наконец подняла взгляд, и Айзава увидел в нём то, чего не видел никогда за пять лет работы: горячую, почти обжигающую ненависть. — А дети не бывают ублюдками, а вот их родители – ещё как. Айзава не торопился отвечать. Он подошёл ближе, положил папку на край раковины. Шото мельком глянула: “Шигараки Томура, 35 лет”. Его история болезни. — Я тебя не осуждаю, — сказал он наконец почти по-отечески. — Но ты оказала на него давление, это недопустимо. Это нарушение этики. Детектив Цукаучи уже написал рапорт. Больничный этический комитет соберётся через три дня. Шото выключила воду. Тишина в предоперационной стала вдруг оглушающей. — И что мне это грозит? — Зависит от того, как ты будешь себя вести. Если признаешь вину и покажешь раскаяние, возможно, условное отстранение. Если будешь оправдываться, будет хуже: потеряешь лицензию и работу. Шото сухо рассмеялась. Ничего смешного не было. Шото почувствовала, как земля уходит из-под ног, поэтому она уперлась руками в край раковины. — Он значит преступник. Убийца. А именно я получу по полной за то, что помогла найти тело парня, которого он замучил. Так еще и поплачусь за это карьерой. — И семья жертвы будет тебе благодарна, Тодороки. Она промолчала. Сжала губы так, что они побелели. — До конца недели у тебя больше нет операций, — Айзава вернулся к своему командному тону и развернулся к выходу. История болезни исчезла с края раковины. — Передам их Мидории или другим хирургам. Она резко подняла голову, в глазах стоял шок. Она не верила своим ушам. — Что?.. — беспомощно открыла рот она. Но не успела Тодороки возразить, как он продолжил: — Я отправляю тебя в приемное на три дня. Вернешься в понедельник. — Наказываете меня? — В приемном постоянно не хватает рук, и твои будут как раз кстати, — он повернулся вполоборота в дверях. — Ты ведь детский врач, так иди и помоги детям. Шото осталась одна. Она долго смотрела на проем, где только что стоял Айзава. Сглотнула вязкую слюну и сильно прикусила нижнюю губу. Руки горели адским пламенем. *** — Доктор Тодороки, парамедики привезли девочку с травмой левой ноги, — сообщил голос позади. Она отложила карты, что писала на стойке регистратуры, схватила стетоскоп, накинула шею и побежала к двери, в которую через мгновение ворвалась каталка с двумя парамедиками и с плачущей девочкой. В кармане халата нащупала пару перчаток. — Сколько ей? — спросила Шото, поравнявшись с парамедиком. — Ей десять лет, — ответила та. — Говорит, что упала на улице, и нога застряла в прутьях решетки. Она пыталась выбраться самой, но во время подоспели взрослые с инструментами. Давление низкое восемьдесят на шестьдесять, пульс сто десять, катетер поставить не смогли. Девочка плакала, оглушительно громко кричала до хрипа. Отчаянно мотала головой, от чего крупные слезы залили всю простыню, попадали в рот, и она хрипела и кашляла. Она двигалась на каталке, рукой почти сняла манжету тонометра, но медсестры помешали. При первичном осмотре сложно определить, где раны, поскольку всё представляло собой сплошное кровавое месиво. Кровь пропитала простыни. Но по торчащей кости из мягких тканей сразу стало ясно, что это открытый перелом. — Введите три кубика кетамина и полкубика атропина, — первое, что сказала Тодороки, как только каталка приехала в кабинет. Команда неотложного отделения работала, как часы. Всё столь слажено, что комар носа не подточит. Хоть персонала вечно не хватало, а пациентов к годами меньше не становилось, работа в эффективности не уступала. Одна медсестра делала снимок грудной клетки и левой ноги, другая накладывала электроды для ЭКГ, третья уже подключала инфузор для переливания. Тодороки мало, что нужно было говорить медперсоналу, они выполняли свою часть работы отлично. Тодороки быстро оглядела девочку, примерно прикинула сколько она весит для своего возраста, чтобы рассчитать дозировку. — В ней примерно килограммов тридцать, поэтому полграмма Анцефа струйно. После введенных препаратов, крики девочки стихли, но всхлипывания остались. Её била мелкая дрожь на каталке, что было признаком кровопотери. Тодороки сняла стетоскоп с шеи и приложила к ноге, чтобы прослушать пульс. Левая ступня холодная на ощупь, нет пульса. Без сомнений повреждена бедренная артерия, поэтому притока крови нет. “Зажим наложить сложно, учитывая, что девочка в сознании и двигается, а мне нужен обзор. Что если придется расширить рану? Нет, лучше в операционной. Тогда что мне сделать сейчас? Вправить кость? Нет, только не приемном покое без обзора и контроля кровотечения”, — молниеносно размышляла Тодороки. — Общий анализ и на группу крови, — она решительно раздавала команды. — Совместите две единицы первой отрицательной, а потом еще три одногруппной. Введите сто двадцать кубиков физраствора с одним кубиком адреналина. Счёт шел на минуты. Если вовремя не восстановить кровоток, девочка потеряет ногу. Если вовремя не остановить кровопотерю, потеряет жизнь. — И ещё: кто дежурит в ортопедии сегодня? — Бакуго, — ответила медсестра. — Тогда соединените с отделением и передайте трубку мне, а вы пока, — она глядела медсестер у каталки, — продолжайте переливание и готовьте к перевозке наверх. Шото стянула кровавые перчатки и бросила их на пол, наклонилась к девочке. Та уже не кричала только всхлипывала, глядя на неё мутными от боли глазами. Только шумно вдыхала воздух пересохшими губами. — Всё будет хорошо, — мягко сказала Шото и взяла девочку за руку. Её маленькая рука исчезла в ладони Шото. — Тебя переведут наверх и сделают операцию, но ты ничего не почувствуешь, так как будешь спать. — Доктор Тодороки, Бакуго на линии, — медсестра протянула трубку. Она взяла телефон, отвернулась от девочки, чтобы ее не пугать страшными медицинскими терминами, и без приветствия затараторила: — В приемной девочка, десять лет, травма левой ноги. Открытый перелом и повреждена бедренная артерия. Ввели кетамин с атропином, полкубика Анцефа. Операционная нужна срочно. — Понял. Считай, уже готова. Короткие гудки. Шото вернула телефон медсестре и снова наклонилась к девочке и погладила ее по голове, убирая слипшиеся от пота и слёз платинового цвета пряди. — Меня зовут Шото, а тебя как? — Эри, — выдохнул ребёнок едва слышно. — Эри, я передам тебя в руки одного очень хорошего доктора. И он полечит твою ножку. Но ты должна быть смелой. Обещаешь? Эри закивала и сжала её пальцы. — А ты пойдёшь со мной? — серые глаза переполняла надежда. — Нет, я нужна здесь, но я приду к тебе, когда ты очнешься. — Хорошо, — коротко улыбнулась она. — Позвоните моему папе. — Обязательно. В этот момент Шото почувствовала то, что чувствовала всегда, когда рядом был пациент: желание сделать всё возможное, чтобы помочь. "Победить, чтобы спасти". Бакуго уже ждал у лифта, держал его двери, когда каталку выкатили из приёмного покоя. Он бросил быстрый взгляд на девочку, на пропитанные кровью бинты, на бледное лицо. — Ты идешь? — бросил он, вкатывая каталку вместе с остальным персоналам в лифт. — Хорош прохлаждаться здесь. Пора работать. — В приемном полно людей. Сам справишься, Великий Бакуго, — ответила она с натянутой улыбкой, и дверь лифта закрылась. Шото осталась в коридоре. Улыбка сползла с лица. Она посмотрела на руки, которые минуту назад были в крови десятилетней девочки. Она прикрыла глаза, чтобы перевести дух. В зоне ожидания действительно было много народу. К сожалению, пациентов прибавлялось быстрее, чем врачи и персонал успевал справляться. Таков поток Центральной больницы. Сюда привозили всех. И никто не спрашивал, а сама больница готова к такому потоку больных. — Доктор Тодороки, в первой смотровой вас ждут восемь детей с симптомами диспепсии. Элегантный медицинский способ сообщить, что у пациентов тошнота, рвота, диарея, вздутие и изжога. И возможно, всё сразу у одного. Тодороки усмехнулась и опустила голову. Двухцветный хвост ударил по уху. С детьми, у которых подобные симптомы, необходимо быть поосторожнее: есть риск, что тот поделится щедрой порцией рвоты на одежду врача. На часах только четыре часа утра. Смена в самом разгаре, и работать еще три часа. Долгих, шумных, пахнущих всем, чем только можно три часа. Когда Тодороки толкнула дверь ординаторской, на часах уже было семь утра. Заступала следующая смена. Всё тело ломило. Глаза щипало от недосыпа, суставы сводило от зевоты. Мечтала о горячем душе и мягкой постели. У кофеварки стоял высокий плотный мужчина с коротко остриженными зелёными волосами. В отглаженном белом халате, с кружкой дымящегося кофе в руке. Он обернулся на звук шагов и расплылся в лучезарной улыбке, от чего веснушки на щеках сбились в кучку. Шото только протяжно застонала с облегчением и широким шагом направилась к шкафчику. За смену в двенадцать часов она приняла тридцать четыре пациента. На нее дважды наблевали, несколько раз обматерили, а один особо настырный пьяница даже орал ей песни. Одна особо прилипчивая старушка слезно просила Шото подержать ее за руку. С ее хватит на сегодня. Она считала часы, когда вернется в операционную. По душе лучше пациенты под наркозом. — Тодороки, доброе утро! — Изуку Мидория приветственно приподнял кружку. — Как смена? — Он нахмурился и скривил губу, когда Шото сняла халат. — Что это на форме у тебя? Она машинально опустила голову, где на груди красовалась пятно с остатками пищи. — Это ужин одного из моих пациентов, — устало пояснила она. — Немного не переваренного риса и кусочки свиных котлет. Сдернула с себя вверх грязной хирургички, оставшись в майке, выбросила в контейнер в углу комнаты. — Мда уж, — он не знал, что еще сказать. Изуку отвернулся, поняв намек, что девушке надо без зрителей переодеться. Он всё-таки хороший парень. Джентльмен, как назвала его бывшая. Шото глубоко безразлично, разглядывал ее Мидория или нет. — Вожатая сказала, что три недели назад дети ходили в поход и пили воду из ручья, — начала в спину Мидории она и стянула штаны, что полетели в контейнер следом. — Она предположила, что воду там бобры заразили. — Бобры? В Японии? — Мидория заинтересованно смотрел в окно, делая вид, что его совершенно не волнует происходящее за спиной. Он слышал шорох штанов, хруст кроссовок. У него в кармане халата завибрировал телефон. Незамедлительно двинулся к выходу. — Ага, специально сбежали из зоопарка, чтобы заразить ручей, — хлопнула дверца шкафчика. — Я всё. Счастливо оставаться. Но Мидория исчез из ординаторской, не сказав ни слова, и Тодороки почувствовала себя идиоткой, разговаривая сама с собой. Она поправила лямку сумки на плече, вытащила из кармана кейс с наушниками и уже собиралась вставить один из них в ухе и отключиться от мира больницы, как ее окликнул голос: — Тодороки. Низкий, хриплый после ночного дежурства. Бакуго ворвался в ординаторскую с перекошенным лицом и всклокоченными волосами. Под глазами залегли тени, но в целом он выглядел бодрее, чем она себя чувствовала. Впрочем, щетина выдавала, что он провел в больнице не больше времени, чем сама Шото. — Девчонка твоя, — сказал он без предисловий. — Эри. Операция прошла успешно. Первая мысль: какая именно девчонка? Вторая мысль: сам Великий Бакуго Кацуки спустился с небес хирургии к плебеям в приемном, чтобы самостоятельно сообщить о своем триумфе? Шото замерла. Палец завис над экраном телефона. Пришло осознание, когда Бакуго продолжил: — Приток крови восстановили. Перелом зафиксировали, — он говорил буднично, как профессионал скальпеля, каким он и являлся. — Сейчас она в реанимации, под наблюдением. Ещё не очнулась, но в ближайшие часы придёт в себя. — Точно, Эри. Я совсем забыла. — Прошептала себе под нос Шото. У неё за смену было столько девочек, что Эри просто-напросто затерялась среди них. Она бы вспомнила по дороге домой, уже в вагоне метро или возле входной двери своей квартиры. Шото кивнула, почувствовав, как с плеч свалился тяжёлый груз. Она обещала Эри, что придёт. Но девочка ещё в реанимации и ещё не пришла в сознание. Навестить её сейчас как будто не имеет смысла. Да и сама Эри не узнает. Да и злить Айзаву не особо хотелось, ведь ее отстранили от операций, а значит и в реанимации ей быть не положено. Она придёт потом, во время обхода. — Спасибо, — нехотя поблагодарила она и убрала телефон в карман. — Что сообщил. Бакуго скользнул взглядом по её штанам, свитеру, сумке на плече. По ее распущенным волосам. Она всегда распускала волосы после смены. Он это помнил. — Ты сегодня на машине? — спросил он. — Нет, и ты знаешь, что после ночных дежурств я всегда еду на метро. — Хочешь, я тебя подвезу? — голос Бакуго звучал непривычно тихо. Без обычной грубости, что ли. — Всё равно по пути. Шото невесело усмехнулась. — Бакуго, нам уже давно не по пути. — Слушай, Шото, — он шагнул вперед и протянул ей руку, намереваясь прикоснуться. — Я тут подумал, может мы… Он не договорил, как ворвалась медсестра, чуть не сорвав дверь с петель. Это была низенькая округлая девушка в персиково-розовой форме. — Доктор Тодороки, хорошо, что вы еще здесь. В первой смотровой семилетний мальчик с признаками простуды. — Ну уж нет, нет и нет, — Шото отрицательно мотала головой и для убедительности подняла руки. — Я и так отработала больше двенадцати часов. Отдайте мальчика Мидории. Ему так раз заняться нечем, ходил тут кофе распивал. Бакуго так и стоял истуканом на месте с поднятой рукой, когда Тодороки уже двинулась в сторону выхода на свободу. — Но он разбирается с ребенком, который упал с велосипеда, — медсестра уже протягивала карту, намекая, что выбора у Шото не было. — К тому же мальчик поступил еще в вашу смену. Ох, если бы Тодороки умела испепелять взглядом. — Точно, карты же заводятся раньше, — проворчала Шото под нос, но так чтобы все услышали. — Тогда, Урарака, пойдешь со мной. Ты быстро записываешь. — Но мне нужно к доктору Мидории... — Да, да, да, нам всем нужно к доктору Мидории. Ведь у него такая волшебная улыбка. *** — Когда появились признаки простуды? Пока Тодороки возилась с стетоскопом, мальчик по имени Кота кажется заснул. Он не проявлял никакой активности, что присуща маленьким: не рассматривал ее волосы, не пытался до нее дотронуться, не спрашивал про ее глаза. Он был заторможен. — Неделю назад, — ответила мама мальчика. Она стояла позади врача и плотно куталась в свой кардиган. То ли от холода, то ли от неловкости. — В этом году Кота вообще часто болеет. Учителя говорят, что он засыпает стоя у доски. Шото взяла ручку-фонарик и посветила в рот мальчику. Несколько разрушенных зубов, эмаль будто подпилили, бледная слизистая, на языке налет. Кожа лица столь бледная, что видны проступающие вены. На ощупь кожа холодная. — Когда в последний раз Кота был у стоматолога? Мама ответила не сразу. Она надавила на переносицу, что-то обдумывая и вспоминая. — В прошлом году, кажется. Тодороки поднялась с места, помогла мальчику сползти с кушетки. Он встал и пошатнулся месте, сразу начав одеваться, так как его морозило. — Так, — начала Шото, — у Коты анемия. Вероятно, он не получает достаточно железа. — Вы назначите ему витамины? — У детей всё проще: ему нужен другой рацион питания. Больше овощей, каши, молока, мяса. — Я стараюсь покупать мясо каждую неделю. — Увы, этого недостаточно. Сколько у вас детей? — Пятеро, — ее нижняя губа затряслась и она прикусила ноготь большого пальца, чтобы скрыть. — А зимой остается еще меньше денег. Тодороки забрала у Урараки, которая помогала мальчику одеваться, пачку цветных бланков на планшете и размашистым почерком наскоро написала направление и передала матери. — Вы должны обеспечить ваших детей нормальным питанием. Это направление в социальную службу на четвертом этаже восточного крыла этой больницы. Там вы получите адреса приютов. Мать сложила руки на груди, отказываясь брать у Тодороки бланк. — Я не пойду в приют, — повысила голос она. — И не надо. Вы возьмете у них еду. — Я могу прокормить детей. У Тодороки слишком болела голова, чтобы проявлять привычное терпение, поэтому она закончила одним предложением: — Я вас не осуждаю, а говорю то, что вижу. А вижу, что у вашего сына гниют зубы и он сильно отстает в росте. Поэтому вам нужно достать еду во что бы то ни стало. *** Она не поднималась в детскую реанимацию уже два дня, как и приказал Айзава. Шото толкнула дверь, на ходу натягивая хирургический халат. Маска закрыла половину лица, шапочка спрятала растрёпанные волосы. Никто не задал вопросов. Постовая медсестра только приветственно кивнула. — Эри, десять лет, — тихо сказала Шото, перехватив её взгляд. — Поступила сегодня ночью с открытым переломом. Можно историю болезни. — Вторая палата, — ответила медсестра и протянула большую папку. — Операция прошла успешно. Бакуго работал. — Ага. Решив избежать дальнейших расспросов, Шото раскрыла её на ходу и вчиталась в каждое слово. Его крупным неразборчивым почерком записаны показатели давления и сатурации, а также назначения. Он не диктовал сестрам, а всегда писал сам. Время операции, объём кровопотери, наложенные швы, использованные материалы, прогноз. После операции все показатели в норме. Артерию восстановили, перелом зафиксировали гипсом, перелили еще два пакета крови. Бакуго сделал всё, как по учебнику. Шото вздохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Она не сомневалась в нём. Ни секунды. Бакуго Кацуки был блестящим хирургом. Да, он был грубым, нетерпимым к чужой глупости, взрывным, но чёртовски талантливым. Его руки умели то, что не умели руки больше никого. Она доверяла ему своих пациентов. Отныне только своих пациентов. Под одеялом Эри казалась совсем маленькой, почти незаметной среди проводов и трубок. Левая нога загипсована, приподнята на подушке. Капельница капала медленно, по одной капле. Лицо спокойное, наркоз ещё не отошёл, и, наверное, это было к лучшему. Пусть поспит. Пусть не чувствует боли. Шото подошла к койке, на цыпочках, чтобы не разбудить и других детей в палате. — Всё хорошо, — тихо сказала Шото. — Ты справилась. Она постояла ещё минуту, слушая писк аппарата и своё сердце, которое наконец перестало колотиться где-то у горла. Потом нашла на тумбочке листок бумаги и ручку. Написав короткое сообщение, сложила лист пополам и оставила под подушкой. Только в метро, когда поезд мерно покачивался на стыках рельсов, а в наушниках играла танцевальная музыка, Шото вдруг вспомнила, как Бакуго что-то говорил. Прямо перед тем, как ворвалась Урарака. Он стоял слишком близко, смотрел как-то странно, протянул руку. И сказал что-то вроде: “Слушай, Шото, я тут подумал, может мы…” Мы – что? Шото вслух выругалась и потрепала волосы, отгоняя противные мысли. Поезд подъезжал к её станции, голос сверху объявил остановку. Поезд остановился, двери открылись. На платформу хлынул поток людей. Мужчины в костюмах с кейсами наперевес, женщины на каблуках, которые умудрялись бежать так, что им любой спортсмен позавидует. Студенты с рюкзаками, сонные, с чашками кофе в руках. Кто-то зевал, кто-то читал записи в тетради, кто-то красился, кто-то просто смотрел в одну точку, экономя силы перед рабочим днём. Кто-то нечаянно задел её плечом, буркнул извинения и побежал дальше. Кто-то обогнал слева, даже не заметив. Десять утра. Час пик. Шото шагнула в этот поток, но только в обратном направлении. И в этом было странное, почти запретное удовольствие. Она заканчивала работу, когда другие только начинали. Она шла домой спать, когда другие спешили на совещания, переговоры, сплетни у кулера. Как бы издеваясь над спешащими она шла медленно. Увы, ее бледное лицо, с темными кругами под глазами и зевота через каждые два шага, выдавали в ней такую же рабочую пчелку, как и они сами. Такова жизнь большого города, которая никогда не останавливается. Кто-то заканчивает работу, но обязательно кто-то ее продолжает. И в этом хаосе, в этом вечном движении, почти чувствовалась свобода. *** Непрекращающийся, отвратительный звук разбудил Шото. Телефон, что она по глупой оплошности забыла поставить на беззвучный режим, разрывался от вызова. Казалось, еще раз – и бедняга взлетит в потолок. В темноте комнаты она села в постели. Окна были плотно зашторены, чтобы не видеть этот ненавистный дневной свет после ночных смен. Всё же сквозь щели пробивался солнечный свет. Значит еще был день. Сколько же она проспала? Она даже не посмотрела на часы, когда рухнула в кровать. Помнила только, как голова коснулась подушки — и бездна. Чёрная бездна без сновидений. — Алло? — голос вышел хриплым. Она прочистила горло и повторила: — Алло? Звонок прекратился, но в ушах всё ещё стоял этот противный, навязчивый звук. — Доктор Тодороки, простите за беспокойство, — вранье, вам не капельки не жаль. — Но это вынужденная мера. — Что такое? — Шото потерла глаза ладонью. — Шигараки, — невнятно проговорила медсестра, от чего Шото приходилось прислушиваться. — Он… как бы сказать… он мешает нам работать. — А я здесь причём? Она запустила пальцы в волосы, как всегда делала при телефонных разговорах, и почесала голову. Кончики волос до сих пор влажные после утрееннего горячего душа. — Он просит вас и только вас. Говорит, что не даст себя колоть и оперировать, пока вы не придете к нему. И она проснулась окончательно. — Айзава знает? Сердце пропустило удар, потом заколотилось болезенно быстрее. В груди разлилась отвратительная смесь гнева и тошноты. — Да, но он сейчас на конференции, — голос медсестры стал почти жалобным. — Доктор Тодороки, пожалуйста, приедьте, а то он нам ни обходы не дает делать, ни осматривать пациентов. Так он еще и донимает других, мешает отдыхать. А у нас пациенты тяжелые… — Ладно, ладно, я поняла. Хорошо, приеду. Шото сбросила звонок и оглядела комнату. В углу разбросанные штаны, два носка с противоположных концах, на кресле свитер с бельем. И всё надо надевать обратно. И ради чего? Ради убийцы, который как каризный ребенок требует ее внимания. Наверное, еще и ножкой топал. — Прекрасно, — прошептала она в пустоту. — Просто прекрасно.