Ступени святости

И каждый из его снов составлял кристаллическую соль и сладостную Саэту, воспетую алчущими и трепещущими святыми. Когда усталые мученики, хранящие в глотках веру и страх в Чудо, трубят в бронзовые горны, из пепла сожженных отроков и израненных паломников является Преображенный трон, основание которого выцеловывает последний из Сынов Чуда. Обласканный масляной болью, его кожа сталась твердой, что уподобилась ясеню, на ветвях которого вешают обожженные тела отступников и жаждущих прощения вины, и закиданные граненными серыми, подобно осадочной пыли, камнями-кристаллами. Его кожа уподобилась красному вину и глубоким рубинам, инкрустированным в его корону. Его Святейшество Эскрибар часто говорил с ним, лил скорбь свою над его, Скрученным, древесным изваянием, царапающим длани одаренного Чудом и болью, и колыбелью, что принесло оно. И Первый, отмеченный любовию Высшей Воли, шептал по ту сторону сна, в котором вечно идет процессия поклонения и Слову, и Изначальному проявлению Великой Боли. И шепот его обращался златом, стекающим по древу прямо к его корням, прямо к опечаленному предательством отравленному лику. А Чудо шептало вместе с ним, накрывая его прекрасные, изуродованные ветвями длани, своими поцелуями прощения и собачьей привязанностью изредка выло за Саэтой. Скрученный лил слезы из злата реже с каждым днем, и на губах, измученных Тремя словами, распоротых покаянием, ощущался привкус белой соли. Отец покаянных и виновных по ту сторону наблюдает за всей алчущей Кастодией, пахнущей кислотой из отравленных цистерн, кровью ошибающихся паломников, слезами непорочных детей и потом их же порочных грехом родичей. Они возносят ему почести, виноградные лозы и холодные оливы с плачущих гор, в его честь слагают литургические песнопения и льют вину свою в златые чаши, и поливают ею Узел Трех Слов, охраняемый Матерью всех Матерей. Чудо улыбалось, и он мог видеть это своими ослепшими очами, Чудо смеялось и плакало, и мог он слышать это своими оторванными ушами. Чудо касалось его, словно они стались любовниками и тел, и мыслей, и боли. Касалось, словно Бог сына своего, словно Грааля святого, оплакиваемого красными, бескожими ликами с их сладкой болью. Чудо велит в его честь поднимать в багрово-золотые небеса горны из бронзы и меди, из которых певцы кричат свою Саэту. Прескорбная боль всей Кастодии и Высшая воля возводит из костной пыли ступени, посыпанные пеплом от обожженных восходящим солнцем. Его ступень святости была выстроена волею Прескорбного Чуда, и по его милости взобрался он по ней над всеми душами, став святым для каждого, кто мог дышать и рвать солью и ранами своими. И на той стороне, среди бледных песков и маленькими кристаллами мертвой соли, корни его ног оплели ядро мира сего и всякая боль стала его собственной. И рваные раны открывались на теле, на ветвях крученного дерева сочилось грязное злато, а венец из олив и сгнившего кипариса грудой камней лег на плечи, на шею, оплел каждый несгибаемый палец. Чудо было всюду, чудо и скорбь были рядом с ним, прямо в пробоинах заместо оторванных ушей, прямо в разуме, исполненном тяжелой вины, прямо в его гласе – скрипучем, тонком, великом и отчаявшемся. И в слепоте своей видел он очертания причины всех болей, скорбей, покаяния и радостей, всего злата, сребра и кровавых лучей с перерезанными пуповинами. Тьмы не зрел он, ибо Чудо воплощало собой благо мироздания, святыню всех святых, матерь всех отцов, слово всех богов. И Чудо было каждой болью, каждой раной и каждой мыслью: оно было зеленым стеклом, подобным изумруду, опечаленным младенцем, рожденным из чрева быка, оно было гноем минувшего и настоящего, ошибкой и уроком, вечно бледно-розовой полосой на желтой кожице. Чудо являлось тяжестью и костью, мудростью и отчаянием, покаянием и любовию, что была дарована первому чудесному сыну. Скрученный давился этой обильной любовью, и оттого святые ступени хотел стереть в пыль, и заставить диких кошек слизывать ее до крошки. Но стыд накрыл его мысли полотном, и несколько слез упали на его собственные ветви. Он наблюдал лебединые взлеты и падения горной страны во грехе под отзвуки Саэты. Он наблюдал вехи безумий, молитв до ночи на содранных коленях и полного воцарения Чуда и воли его над сгноенными каменными породами. Он наблюдал вечное ничто и абсолютную истину, вскрытую архиепископами из глубин, наполненных червями. И зрел он легионы одичалых, армии опустошенных, но наполненных крупицами болей, дружины обмазанных маслами и обмотанных алыми бинтами, коим были дарованы крылья и благословение одного из чудесных сынов. И зрел он вечно кающихся, принадлежащих Чуду, как и все в этом мире. С иной стороны видел он их цель, их глаза, и то, что звали они Mea Culpa, пламень агонизирующего нутра, и тогда Скрученный улыбался – так горестно, как мог. Подвластные Чуду, они гибли под канделябрами стражей, образуя курган, и над телами павших в гнилостном братстве вились мухи, высасывая их нечестивую кровь. И он, любимый Чудом Прескорбным, желал исполнить Саэту, и схоронить ту святость, дарованную силой древней и необузданной. И раны, что останутся вечным напоминанием, не удастся срезать как сорняк, и спрятать под вуалями рваных одежд, сшитых в конуре соседских псов. И он, отче вещих снов, и кающийся, чье сердце пребывает в печали, отмечены святой, великой дланью, и боль всех болей стала сокрыта в них, и молитвы перестали шептать иссохшие губы. Желаем был лишь лай Саэты, и раздираемая спина от кнута палача, и семя истинной вины в грубых руках стало давать свои ростки. Скрученный наблюдал, и велел солнцу ласкать шипастый шлем несущего покаяние, и ждал его по ту сторону сна, во владениях Высшей Воли, обреченный на вечное поклонение, любовь Чуда и вечную вину, и боль ярче всего злата Его Святейшества, последнего из сынов. И мысли его стали мрачнее путей агнцев, утопленных в ртути под хлопки крыльев славных детей, вырезанных из молочного чрева. Скрученный ждал его, подобно богу, ждущему слова утешения и прощения. Ждал и ощущал поцелуи Чуда на своих руках, и новые раны, стекающие на песок и соль. И боль всех болей становилась святой ступенью к Трону. Первый из Сынов Чуда зрел Высшую Волю и сразу стал слеп: истина вырвала ему глаза безжалостно, с корнями и прожилками. Он принадлежал им, как и Чуду, как и каждой мысли, и любая чуждая боль стала его собственной, ибо так желало его плачущее ртутью сердце – и Чудо вместе с ним. Первый стал воплощением агонии и спокойствия, покаяния и смирения, боли и гнева, расплющенных олив и опавших венков, пылающей голгофы. Спокойно выдыхал кровью, отвечал Чуду взаимным теплом, когда кающийся восходил в своей цели, под лучи закатного солнца, под вой Саэты, под звон Mea Culpa о сталь доспехов Эскрибара. Грешник рождался святым с каждым шагом по соляным ступеням, и Скрученный лил пылающее золото в час пришествия в иное, по ту сторону сна. И Высшие Воли ополчились гневом на незваного гостя, и вечные процессии дрогнули под знамениями чужой вины. И Чудо затрепетало, когда Скрученный шептал с вырванным языком, и боль его стала едина с виной кающегося. Он воззвал к нему в мыслях, и был услышан, ибо Отец их снов был с каждым из них, в разряженном воздухе, в сердце каждого, в ране каждого, в молитве каждого. — Сын мой, несущий и бережно хранящий в своем сердце печаль. Путь твой был тернист и долог, из грязного и опущенного страшным грехом ты стал свят, и с виной своей ты вошел по Ступеням в вечный сон. И здесь ты совершишь истинное богохульство, и Слово станет ничем, разорвется под натиском Mea Culpa. И Высшая Воля прокляла его, и Чудо обняло его, оставив черные ожоги на коже, на древе, на злате. И меч его разил святыню, но Саэта не звучала здесь, как и не лилась ртуть. — Язык мой – враг мой, и Слово ему не подвластно. Глаза мои – черные вспышки, мертвая истина упокоилась в них. Уши мои – увядшая тишина, то, что однажды говорила мне Воля, что дарило Чудо и что ползало и плодилось в них из этих песков. И Чудо стало кусать его рот, корни, изувеченные руки и ноги, и то было подобно преданию огню. Оно вскричало и рассыпалось на осколки, в пыль, на воспоминание и яд с муравьиных жвал, на оборвавшуюся песнь и неудачную молитву. А Скрученный рассыпался вместе с ним, потому что они едины. И оплел своими руками кающегося, как бог сына своего. — Ты свершил истинное богохульство. Пусть печаль отпустит сердце твое, и Mea Culpa станет покрывалом в могиле твоей. Ибо оба они принадлежат лишь Прескорбному Чуду, и будут неисповедимы вечно его пути. Скрученный оцарапал шипастый шлем и позволил пролиться драгоценному золоту. И во сне зазвучала Саэта: торжественно и звонко, знаменуя новый рассвет и новое покаяние. Исполненные вины глядели в сердца, и соляные столпы взметнулись вверх, и воля Чуда разбивала всякую надежду. И тогда Скрученный сгнил, рассыпался словно песком, словно пеплом всех храмов и церквей, словно стал каждым сожженным древом и расплавленной медью. В бельму глаза блеснул океан, и Чудо забрало его с собой, в вечный сон и в совершенное ничто. И тогда Скрученный растворился среди кающихся и каждой несчастной души. И взошел на последнюю свою ступень.