ᛈ Perþu

      Задувающий в щель окна зимний ветер колыхал огонёк свечи. Пламя металось, как загнанный в западню напуганный зверь, отбрасывало безумные тени, плевалось, шипело. Ян пытался не придавать значения и сосредоточенно вглядывался в выпавшие на стол руны в попытке прочитать уготованную ему судьбу. Но руны не складывались. В конце концов Ян не выдержал, вздохнул и требовательно посмотрел на свечу, будто она могла послушаться его строгого взгляда, как вдруг в голову закралась тревожная мысль: может, беспокойный огонь и есть знамение, предупреждение о грядущей тьме и предстоящих испытаниях?       «Это всего лишь сквозняк», — твёрдо убедился Ян в тот же миг и привстал, чтобы заткнуть чем-нибудь щель в оконном проёме.       Против воли взгляд упал на зловещую улицу вечернего Виндхельма. В такой час в округе никого не было и пейзаж за окном казался застывшим, неживым. Грозное небо низко нависало над городом, предвещая скорое рождение бури. Её первый вестник — северный ветер — уже скользил вдоль домов, разведывая, ощупывая стены ледяными руками, нагоняя страху скрипом перекошенных незапертых ставень и замогильным звоном цепей, на которых болтались погасшие фонари.       Усилием воли Ян прогнал наваждение и посмотрел вокруг в поисках того, что бы сошло за временную заплатку и сумело противостоять лютому ветру. На глаза попался свисающий с кровати кусок старой соломы, и Ян тут же пустил его в ход. Аккуратно заделав узкую брешь, он поднёс к окну огонёк свечи и удовлетворённо отметил, что тот больше не беснуется, а дышит ровно и горячо.       Вернув себе душевное спокойствие, Ян снова сел за стол и посмотрел на лишённые всякого смысла руны. Как бы он ни пытался, прозреть пророчество ему не удавалось, и в миг искушения он даже подумал разбудить бабку и попросить у неё помощи, но гордость вовремя взяла своё. Он не любил искать совета у старой Гунхильд: она непременно обзовёт его бестолочью, отвесит подзатыльник и будет ворчать до конца дня. Нажитой с годами мудростью она делилась неохотно, даже с родным внуком, и любила говаривать, что до всего надобно доходить своим умом. Вот Ян и думал.       Только он сосредоточился, как за окном поднялся невыносимый вой и в стекло застучали острые колючие льдинки. Буря поднялась во всю мощь. Ян снова поднял раздражённый взгляд, но злость тут же сменилась беспокойством. Сердце дрогнуло, ведь он вдруг подумал об Илле. Перед мысленным взором мгновенно предстал образ, как она бежит к колыбельке, чтобы успокоить плачущую малышку Ялнару, прижимает дитя к груди, гладит, утешает, а сама тоже тихо плачет от страха, горя и одиночества, и горячие слёзы бесшумно омывают её красивое усталое лицо.       Ян разом забыл про руны. Резко встал, едва не разбудив бабку шумом старого перекошенного стула, взял потёртый плащ и незаметно покинул дом, ведь в голове без конца гремело: быстрее, к ней, утешить, защитить, обнять.       Едва дверь за ним закрылась, Ян побежал сквозь пургу. Дороги было не разобрать за плотной завесой низвергнувшегося снега, но Ян умел добраться до её дома в любое время дня и ночи, в любую погоду, в любых условиях. Он доберётся до неё, даже если ему отрубят обе ноги и выколют глаза, даже если он забудет собственный дом. К Илле он придёт не смотря ни на что.       Она жила у реки. В хорошую погоду она выходила в порт с малышкой Ялнарой на руках, находила взглядом Яна, занятого работой на канатном дворе, и улыбалась ему. Ян тоже улыбался и каждый раз хотел помахать ей, но руки были заняты колючей конопляной куделью. И всё же вечером, освобождаясь от забот, он к ней заглядывал, принося в её маленький уютный дом запахи пота, дёгтя и конопли. Илла как раз готовила ужин, а он играл с её шестимесячной дочкой, поднимая малышку к самому потолку и кружа. Ялнара визжала от счастья, а когда он опускал её, без конца начинала лепетать его имя — «Ан, Ан, Ан» – требуя ещё. Занятая хозяйством, Илла поглядывала за ними и снова улыбалась. Ян тоже смотрел на неё, когда она не видела, но улыбаться не получалось, потому что в груди всё сжималось от безответных чувств.       Больше года назад судно, на котором её муж был гребцом, потерпело крушение у берегов Солстхейма. Местные узнавали, говорили, никто не выжил. Но Илла верила. Каждый вечер, уложив дочь спать, она выходила к берегу и разговаривала — с морем ли, или с мужем, только она знала. А Ян брёл домой, оглядываясь на одинокий стройный силуэт у кромки воды и длинные рыжие волосы, которые так свободно развевались на ветру.       И в этот ненастный час, когда руны готовили его к чему-то недоброму, чего он так и не сумел постичь, когда маленький огонёк свечи тщетно пытался его о чём-то предупредить, когда неистовая буря так неожиданно разгневалась на Виндхельм, Ян бежал к Илле, зная, что она совсем одна и рядом нет никого, кто мог бы отвлечь её от этой страшной ночи разговором или какой-нибудь старой песней. Ян понимал, что его присутствие и поддержка не сумеют растопить её затонувшее у ледяных берегов Солстхейма сердце, но он хотел быть рядом не за этим. Он любил её. Это было важно.       Путь, на который спокойным шагом уходит почти полчаса, Ян преодолел за считанные минуты, несмотря на пургу и темень. Он взбежал по заметённым ступеням крыльца и даже сквозь стенания ветра услышал, как внутри плачет Ялнара. Она не была его дочерью, но Ян полюбил её как родную, и даже тот незначительный факт, что их имена в чём-то созвучны, грел ему душу. Он занёс кулачище и решительно постучал.       Илла открыта ему сразу, вид у неё был взволнованный, удивлённый, но ничуть не испуганный. Её худые плечи грела шерстяная накидка, волосы были убраны в небрежную косу, а выразительные глаза цвета ясного неба смотрели тепло и доверчиво.       — Ян! — воскликнула она, обозначив, что его поздний визит стал для неё неожиданностью, к которой она не была готова. — Что ты делаешь здесь?       — Пришёл вас проведать. — Ян ответил растерянно, робко. Перед Иллой голос всегда ему отказывал. — Такая ночь…       — Заходи скорее, не пускай холод!       Белые женские пальцы уцепились за край его плаща и потянули на себя. Ян уверенно перешагнул давно знакомый порог и замер. Илла поторопилась закрыть за ним.       У колыбели сидела тучная женщина и качала Ялнару на руках. Малышка боялась чужачки, плакала, тянулась к маме, но Илла явно доверяла этой незнакомке. На мгновение Ян подумал, что это её мать, но нет — ночной гостье было лишь слегка за тридцать и она ничем не была похожа на солнечноликую хозяйку этого дома.       — Ян, это Шекинх, — представила незнакомку Илла. — Моя подруга.       Из уст Иллы это жуткое имя прозвучало подобно тихому шипению змеи или ядовитому плевку и показалось Яну чем-то неправильным и инородным, что не должно встречаться на севере. Он попробовал повторить это имя, сначала мысленно, но запнулся на первом же слоге. Ему казалось, что эти звуки собираются в какое-то короткое едкое проклятие, и он решил никогда не произносить это вслух.       — Дай её мне, — вот и всё, что сумел сказать Ян этой неприятной женщине.       Он протянул руки, чтобы забрать плачущую Ялнару, но Шекинх не торопилась отдавать ребёнка. Она улыбнулась, и от этой улыбки у Яна побежал холодок по спине, потом коснулась маленького носика девочки толстым пальцем, и та закричала ещё сильнее.       — Дай её мне! — настойчиво повторил Ян, повысив голос.       Илла за его плечом вздрогнула.       — Ян…       Он не придал значения её обвинительному тону. Куда важнее было успокоить малышку.       Шекинх снова улыбнулась и протянула ребёнка Яну. Он тут же прижал любимую Ялнару к себе, ласково погладил большой мозолистой ладонью по головке, отошёл с ней подальше, приговаривая: «Всё хорошо, Ялнарушка, я тут, я с тобой», — и девочка, услышав знакомый голос, почувствовав знакомые запахи мужского пота, дёгтя и конопли, постепенно успокоилась и, похоже, заснула.       Всё это время Илла и Шекинх о чём-то переговаривались, но Ян не слушал. Когда же детский плач стих, чужачка грубо рассмеялась:       — Впервые вижу мужика, который как наседка с цыплёнком носится с чужим ребёнком!       Ян ничего не сказал. Он посмотрел на Шекинх с открытой ненавистью, как на заклятого врага, явившегося разрушить его покой, как на истинное зло, способное пожрать весь мир. Шекинх издевательски улыбалась.       Илла не выдержала напряжения и попыталась робко объяснить:       — Ялнара его любит. Ян часто приходит к нам, помогает, играет с ней.       Будто в знак благодарности, говоря эти слова, Илла дотронулась ладонью до плеча Яна. Внешне он остался спокоен, но телом мгновенно завладела приятная дрожь. Как бы он хотел, чтобы она делала так чаще.       Издав хриплый смех, похожий на карканье воронья, Шекинх хлопнула тяжёлыми ладонями по толстым юбкам и поднялась со скамьи у колыбели. Её въедливый тёмный взгляд пренебрежительно скользнул по Яну, насмешливо — по Илле и остановился на малышке.       — Да вы прямо как молодое семейство. Девку-то от мужа родила или от этого “помощника”?       Илла издала краткий вздох и заплакала от обиды. У Яна в груди вспыхнул неукротимый огонь. Он был готов в тот же час вышвырнуть эту ведьму за порог и протянул спящую Ялнару маме, но не успел ничего сделать. Илла взяла ребёнка и тихо, слезливо спросила:       — Зачем ты так, Шекинх? Я впустила тебя в свой дом, обогрела, накормила, была добра к тебе. Зачем ты говоришь мне такие ужасные вещи?       Злая гостья вовсе не замечала, сколь глубоко её слова ранили бедную Иллу. Шекинх развела руками, словно не понимала, из-за чего такой шум, и ответила:       — Да шучу я, дура! Ты тут совсем одичала, что ли, от одиночества? Ладно, вижу, не очень-то мне тут рады. Пойду.       И она направилась к выходу, наверняка ожидая, что Илла её остановит. Илла действительно порвалась сделать это. Она ступила за ней:       — Шекинх…       Но Ян удержал её за плечо и покачал головой.       Когда дверь за чужестранкой закрылась, предупреждающе хлопнув о чём-то недобром, Илла вздохнула ещё тяжелее и понесла Ялнару в кроватку. Ян стоял истуканом в центре комнаты.       — Ты прости меня за всё это, — растерянно извинилась она перед ним. — Сама не знаю, как так вышло.       Ян приблизился, накрыл девочку тёплым одеялом и посмотрел на Иллу. Их лица были совсем близко в нежном ночном сумраке.       — За что? — спросил он шёпотом. — Ты не виновата в чужом невежестве. И не кори себя, будто выгнала её в такую ночь. Эта женщина… ей не место здесь, Илла. Не место в твоём наполненном любовью доме и не место рядом с Ялнарой.       Илла отвернулась, потому что не хотела, чтобы Ян видел её слёзы. Он потянулся к ней, но так и опустил руку, не решившись дотронуться.       Молчание стояло долго. Илла села на край кровати, устало сложив руки на коленях, а Ян смотрел на малышку в колыбельке, не зная, что ему ещё делать. Наконец, он набрался храбрости и заговорил, не поворачивая лица:       — Кто она такая?       — Мы жили в Винтерхолде по соседству. Дружили с детства, а потом муж увёз меня сюда. Поэтому я так обрадовалась, когда она пришла ко мне, ведь здесь друзей у меня нет.       — А я?       Ян взглянул на неё исподлобья. Илла вымученно улыбнулась.       — Только ты, Ян. Без тебя мы с Ялнарой совсем бы пропали. — Она спрятала взгляд и призналась: — Иногда я задумываюсь, для чего ты вообще тратишь на нас столько сил?..       Душа Яна едва не вырвалась из груди. Он хотел подойти к Илле, припасть пред нею, взять за руки и горячо просить, чтобы она больше никогда, никогда не смела сомневаться в его искренней, собачьей преданности, ведь он любит её, любит её дочку, прекрасно зная, что они обе никогда не будут его. Даже если Илла вдруг возненавидит его и велит впредь никогда не приближаться к её дому, он не перестанет любить их обеих. Неужто она даже не догадывается, сколь жарко пылает в его сердце эта любовь?       Но он не подошёл к ней и ничего этого не сказал. Он лишь пожал плечами, глядя в пол.       — Разве можно добрых людей в беде бросать?..       Илла горько выдохнула, ведь он напомнил ей о её безутешной боли. Ян покачал колыбельку.       — Послушай, Илла, — начал он совсем тихо. Говорить об этом не хотелось, но и держать страх в себе он не мог. — Если тебе будет нужна какая-то помощь или просто что угодно, ты ведь всегда можешь обратиться ко мне. Я имею в виду… не открывай двери чужакам.       Она тихо хмыкнула, но без протеста. Возможно, она понимала опасения Яна и сама чувствовала, что с её сегодняшней гостьей неспроста пришла такая страшная буря.       — Чужакам — не буду, — наконец сказала Илла. — Ступай домой, Ян, тебе незачем сидеть здесь со мной.       Ян был готов просидеть с ней здесь до самого рассвета, пока в уголке рядом с колыбелькой горит свеча, а за окном бушуют волны. Но смущать Иллу своим длительным навязчивым присутствием он не смел.       На всякий случай он уточнил:       — Справишься тут одна?       Илла напомнила:       — Нам обоим давно пора спать.       — Тогда пойду. Только… — он сбился, и девушка поторопила.       — Что, Ян?       — Не ходи сегодня к воде. Не надо. Гляди, что там творится…       На улице стояла тьма, и в крошечное оконце совсем ничего не было видно, но смотреть и не требовалось. Было прекрасно слышно, как за стенами свищет вьюга и хлещут волны.       Илла не стала отвечать, и Ян с ужасом подумал, что её упрямство и преданность мужу до того ослепили её, что она готова не замечать опасности, лишь бы ни на день не прерывать своего ритуала. Будто могло статься, что если она хоть раз не выйдет на берег с фонарём, то моряков уже точно можно не ждать назад. И с этой её верой Ян ничего не мог поделать.       Они коротко попрощались, он оставил её, вышел и побрёл к себе, прикрывая лицо рукавом. Буря ни на миг не ослабляла натиск.       Обратная дорога заняла у Яна куда больше времени. Он не спешил, размышлял на ходу, но мысли упрямо вертелись вокруг чего-то недоброго. Подойдя к дому, он тихо открыл дверь и дальше шёл на ощупь — зажигать огонь не хотелось, чтобы не будить бабку. Но когда Ян свернул к своей кровати и наткнулся на старую солому, напротив сверкнули чьи-то маленькие проницательные глаза.       — Опять к рыжей своей ходил? — осуждающе прохрипела Гунхильд. Ян вздрогнул и не успел ничего ответить, как старуха продолжила: — Ночью к молодой вдове ходишь! Что люди подумают, олух?       Он набрался храбрости:       — Всё не так, как ты думаешь.       — Я знаю, о чём мне думать! — тут же вставила она. — А ты и себя, и её перед Богами позоришь. Что, не видишь, о чём руны предостерегают?       В темноте сухой скрюченный палец указал на стол у окна. Ян невольно проследил взглядом и вновь промолчал. Пока Гунхильд говорила, перебивать её не стоило.       — Проклята она, рыжая твоя эта. В храм не ходит, а дитя зачала от морских призраков. Муженёк-то сгинул, а она тут как тут и понесла! Зло ты ворошишь, Янушко, одумайся…       Тут уж он не стерпел:       — Да что ты городишь? Базарных баб наслушалась? Они тебе ещё и не такого наплетут! Как Илла в храм с полугодовалой дочкой через весь город зимой пойдёт? А сотворили они её с мужем как раз перед его отплытием. Не неси ерунды!       Отрезвить её не получилось. Старуха ещё больше взъелась и даже привстала.       — Ерунды?! Ты предков мудрость ерундой называешь? Этакая ты бестолочь, дурь бы из тебя выбить!       Её рука зашарила рядом с кроватью в поисках клюки. Вскоре сухая деревяшка упала Яну на плечи, но не сильно, а так, в воспитательных целях. Да и он телосложением был крепок, что ему какая-то палка.       — Я все эти судачества про Иллу ерундой называю, а не руны, — спокойно объяснил он, когда бабка успокоилась, а потом потупил взгляд и негромко попросил: — Растолкуй для меня знаки, матушка.       На минуту в доме воцарилась тишина, и лишь было слышно, как скулит ветер в подворотне. Потом Гунхильд тихо, хрипло рассмеялась.       — Ой бестолочь ты, Янушко. Знаки сказали тебе, что вместе с большими волнами придёт большая беда, и предостерегли, чтобы держался подальше от воды-то. Тьма грядёт для тебя.       Сердце встрепенулось. Гунхильд нечасто бывала так щедра, значит, считала происходящее очень серьёзным. Может, и ругалась она лишь потому, что беспокоилась, увидев выпавшую внуку долю.       Ян взглянул на стол. Глаза давно привыкли к слабому свету из оконца, и теперь, после толкования бабки, он сам всё увидел. Мощная водная стихия, несущая разрушение или потери. И гаснущее солнце. Ян резко встал.       Илла!       — Куда опять подорвался? — сразу же осадила бабка. — Не пущу!       Ян остался стоять, терзаемый сомнениями. Сердце кричало о беде. Руны на столе и мудрость Гунхильд предупреждали его о грядущем зле. Тёмная гостья Иллы, явившаяся вместе с пургой, тоже была плохим предзнаменованием. Всё рушилось на глазах, но Ян никак не мог решить, что должен делать.       — Дай совет, — попросил он в отчаяньи. — Как поступить?       Старуха поджала сухие губы.       — Ох, Янушко, беда мне с тобой. Как кровинушке своей сказала бы, чтоб дома сидел и Богам молился. Как мужчине скажу, что надобно хранить в сердце доблесть и поступать по совести.       — Спасибо, матушка, — почтительно сказал Ян и быстро направился обратно к двери, на ходу хватая плащ.       Но не успел он и шага ступить, как раздался стук. Сначала робкий, потом всё громче и безумнее. Он услышал, как плачущий женский голос зовёт его.       — Ян! Ян, умоляю!..       Как обезумевший, Ян подскочил к двери, открыл и увидел на пороге Иллу. Её лицо было залито слезами, она вся тряслась от холода или страха.       — Боги, что случилось?       Илла упала ему на грудь. Ян крепко обнял хрупкий девичий стан и никак не мог разобрать несвязных захлёбывающихся слов.       — Ялнара… — наконец вымолвила Илла. — Её нет. Нигде нет! Моя малышка!.. Её похитили, Ян! Ты ведь говорил мне, чтобы не ходила к морю, а я не послушала!       Дальнейших её слов он не понимал. Он приказал ей оставаться, а сам сломя голову побежал уже знакомым маршрутом туда, где в маленькой колыбельке должна спать шестимесячная смешливая девочка с рыжими кудряшками. Он забыл накинуть плащ и бежал без разбору, сворачивая привычными улицами и взлетая по скользким занесённым снегом ступеням. Дверь хижины у моря была раскрыта. Внутрь уже намело. Ян в мгновение ока оказался у кроватки, но малышки в ней не было.       — Ялнара! — хрипло заорал он. — Ялнара!       Он бегло обыскал дом, заранее зная, что это ничего не даст. Потом выбежал на улицу, уставился в белый покров, на котором оставались его следы и исчезали следы Иллы. Если кто-то проходил здесь ещё раньше — следов уже было не отыскать.       Он разбудил соседей. Позвал стражников ярла. Поднял на уши всю округу. Пусть Иллу в Виндхельме не жаловали, но кто-то похитил маленькую девочку, которая ни в чём не была виновата, и люди не могли закрыть на это глаза.       В течение последующих часов на улице мелькали факелы и фонари, громко разговаривали мужчины, плакали женщины, шумели встревоженные собаки и домашние птицы. Но девочку так и не нашли.       Не нашли и Шекинх.       Ближе к рассвету люди выдохлись, стали расходиться, улицы пустели. Только Ян, Илла и ещё несколько местных ещё пытались что-то сделать, но с каждой минутой их силы таяли. В конце концов и Ян понял, что так им ничего не добиться. Они найдут Ялнару. Но для начала нужно понять, кто такая Шекинх и откуда она пришла.       Когда ледяное солнце стало освещать небо на востоке, Ян повёл ничего не видящую и едва стоящую на ногах Иллу домой. Она не разбирала дороги, рыдала, крепко вцепившись в его руку и всё звала дочку, но её голос так ослаб, что даже Ян почти не слышал.       Они зашли в промёрзший за ночь домишко. Ян увидел первым.       С колыбельки Ялнары ручьём стекала вода. Пахло рыбной заводью, солью и холодом. На полу валялись ошмётки водорослей. Илла подняла голову, но ничего не сказала. Ян заглянул внутрь.       На промокшей насквозь простынке лежала тёмная тряпичная кукла, наполовину сгнившая от влаги. Илла отшатнулась.       — Это он забрал её, — проронила она будто не живая. — Забрал к себе.       Ян не мог выдавить из себя ни слова. В горле встал тошнотворный ком. Его начинало потряхивать.       Илла продолжала монотонно повторять, словно зачарованная:       — Теперь она с отцом. Он пришёл за ней. Осталась только я.       И она вдруг вырвалась из руки Яна, развернулась и выбежала из дома к пирсу. Ян не сразу опомнился. Оцепенение, овладевшее им от жуткого зрелища превращённой в куклу малышки, оказалось нелегко сбросить. Он заторможенно обернулся, и тут его слуха достиг громкий всплеск.       — Илла…       Он бросился за ней, щуря глаза от ветра и тусклого солнца, играющего на бликах тонкого льда и открытой воды. Волны вздыбились, пошли кругами. Ян увидел, как на тёмной поверхности реки колышутся мокрые пряди рыжих волос.       — ИЛЛА!       Ян прыгнул за ней прямо в одежде, сапогах, и капкан ледяной воды тут же сомкнул на нём острые кованные клыки, настойчиво потянул вниз. Ян сопротивлялся. Он перевернул Иллу лицом вверх, и на мгновение ужас сковал его — она была безмятежна и неподвижна. Но он не сдавался, барахтался в ледяной воде, пытаясь вытащить её на берег.       На шум прибежали люди. Кто-то вырвал Иллу из его рук. Кто-то схватил его самого под мышки. Ян без конца кашлял и плевался дерущей горло водой.       Их выволокли из реки, одежда тут же стала в несколько раз тяжелее, но Ян настойчиво пополз к Илле. Он звал её и не слышал собственного голоса. И он почти коснулся её, протянул к ней руку, как вдруг кто-то сжал его ладонь. Ян поднял затуманенный взгляд и увидел над собой мужчину, который печально качал головой, давая знать, что всё кончено. Ян закрыл глаза и больше ничего не помнил.       «Это колдовство, — думал он. — Тёмная магия. Я бросился за ней почти сразу, я почти спас её, она пробыла в воде совсем недолго. Она не могла умереть. Не могла».       Ян пролежал в бреду и горячке почти два дня. Только к следующему вечеру голова стала постепенно проясняться, но вместе с ясным умом пришло и осознание случившегося, а за этим — страх и нестерпимая боль.       У его кровати сидела старуха Гунхильд, ворчала для виду, но сама очень беспокоилась. Ян не хотел с ней говорить и на надоедливые вопросы отвечал односложно. Смотреть на неё он тоже не хотел: стыдился собственной слабости и глупости.       — Её к мужу отправили, — вдруг рассказала бабка, когда тяжёлое молчание и натянутые разговоры надоели им обоим. — Он-то в море сгинул, вот и её на ладье ему навстречу пустили. Мальчишка, который у тебя подмастерьем, сам стрелу пустил.       Ян представил себе, как Иллу провожали в последний путь. Не на ладье, конечно, это Гунхильд для него приукрасила, а на старой разбитой рыбацкой лодчонке. Могилу для неё никто копать не хотел, да и страшились, что прóклятая утопленница будет с их предками рядом лежать, вот и дали морю её погрести. Не из уважения, а из страха и презрения. И на берег вышло всего человека четыре, включая парнишку, что на канатном дворе Яну помогал, и Гунхильд — эти двое не ради Иллы вызвались обряд провести, а ради Яна, которого любили.       — А девочка? Ялнара?       Гунхильд покачала головой, мол, нет, не нашли. Тогда Ян попросил:       — Матушка, спроси совета у рун.       Бабка вздохнула, но перечить не стала. Устало поднялась, подошла к столу и принялась раскладывать руны и читать сокрытое в них. Ян ждал в покорном безмолвии. Наконец, Гунхильд сказала:       — Живая она. Но тёмные нити её опутывают. Вижу, как много дорог ей уготовано, а уж по какой пойдёт — на путь зла ли ступит или добра — то время покажет.       Ян хотел спросить, где ему отыскать её, но вместо этого только поблагодарил Гунхильд и снова закрыл глаза. Он знал, где искать ребёнка. Чтобы вернуть Ялнару, он должен разыскать эту ведьму Шекинх. И в ту ночь Ян поклялся сделать это, даже если придётся потратить на поиски всю жизнь, и последующие двадцать лет не забывал о своей клятве.

* * *

             Среди всех сестёр ковена Ялнара была единственной, кто больше любила травничество и песни. Алхимия, обряды, жертвы Даэдра были обязанностями других, а она, так уж вышло, закрепила за собой репутацию беспечной и ветреной девчонки, которая ни к чему не относится серьёзно. Иные прощали ей это, ведь она была самой младшей из сестёр. А вот строгая мать Шекинх часто ругала её. Ялнара правда старалась прилежно учиться, она много практиковалась в заклинаниях, усердствовала над чистописанием, прочла все имеющиеся в ковене книги и непременно помогала старшим, но пока она всё это делала, в голове так и крутились разные стихи, сюжеты, герои. Она ничего не могла с собой поделать, фантазии так часто овладевали ею, будто кто-то извне нашёптывал ей все эти куплеты и сказки!       Потому Ялнара любила травы. Уходя в степь или поле, чтобы пополнить запасы, она оставалась одна и могла полностью погрузиться в мечты. Она взрослела и мечты взрослели вместе с ней. Теперь Ялнара мечтала о том, как встретит красивого мужчину, который полюбит её и заберёт в свой дом. Об этой мечте она никому не говорила. Сёстры ковена не терпят мужчин и не выходят замуж. Ялнара не раз спрашивала мать Шекинх, откуда тогда она сама взялась и кто её настоящие родители, но наставницу такие вопросы выводили из себя, что грозило наказанием и последующим неподъёмным трудом, так что со временем Ялнара научилась держать рот на замке. Одни сёстры говорили ей, что девочек берут из сирот, другие — что родители сами подбрасывают им неугодных детей: это мальчиков ценят, а кому нужна девочка в хозяйстве? только лишний рот кормить. Вот Ялнара и привыкла считать, что она одна из таких подкидышей.       Сегодня она снова ушла в поле, чтобы собрать целительных трав. Это было то, что она сказала сёстрам. На самом же деле Ялнара ходила в поле, потому что за полем начинался небольшой лес, а за лесом в свою очередь лежало людское поселение. К местным Ялнара никогда не выходила, но порой тайком наблюдала. Некоторых она даже знала по именам из случайно донесённых ветром разговоров. Сварливого дедушку, который души не чаял в непоседливой внучке, что кормила кур; строго мужчину и его доброго мечтательного сына; их лукавого соседа, у которого жена ходила в мехах, потому как он был охотником, да и многих других.       Но в этот раз всё было по-другому. Ялнара не дошла до деревни, потому что на краю леса вдруг возник человек. Она растерялась, не успела отвести от себя его взгляд, и мужчина уставился на неё.       Ялнара была молодой ведьмой, и распознать её ремесло не составляло труда. Она не заплетала волосы, лишь украшала их тонкими косичками с бусинами. Она носила тёмные свободные одежды, красные зачарованные бусы, кольца из железа и дерева. Её лицо было украшено синими линиями, сплетающимися в магические знаки. При себе у Ялнары были посох и серп.       Она стояла в растерянности, не зная, что ей делать. Одним из главных правил ковена была скрытность, никто из обывателей не должен был знать о ведьмах Истмаркских топей. Мать Шекинх и другие сёстры наверняка бы заставили незнакомца замолчать, они говорили, что не раз так делали. Но Ялнара не могла. Она крепче сжала посох, но не сумела воззвать к стихии. Мужчина не выглядел опасным, хотя и был вооружён старым топором. Он стоял напротив и всматривался плохо видящими глазами в молодую ведьму.       На нём были простые поношенные одежды, не раз залатанные сапоги, за спиной — дорожная котомка. На вид ему было за сорок, но телосложением незнакомец был крепок, будто привык к тяжёлому труду. А вот лицо осунулось, покрылось морщинами, светлые волосы местами побелели. В противоположность жизнерадостной беззаботной Ялнаре он казался несчастным, пережившим много разных горестей на своём веку. А ещё от него сильно пахло чем-то терпким, мужским.       Они стояли и рассматривали друг друга на расстоянии нескольких шагов. Мужчина ожил первым. В его глубоком взгляде вдруг зародилось что-то сильное, отчаянно полное обречённой надежды — единственного, что у него осталось. Он шагнул и протянул руку. Ладонь у него была большая, грубая и мозолистая. Порыв ветра снова донёс его запах, от мужчины пахло потом, дёгтем и коноплёй. Многие бы отшатнулись от такого зловония, но для Ялнары его дух показался чем-то тёплым и успокаивающем. Ей было безумно страшно, сердце колотилось как бешеное, но по какой-то неизвестной причине этот мужчина казался ей добрым.       И вдруг он произнёс очень тихим, но глубоким голосом:       — Ялнарушка?..       Наваждение спало. Ялнара испугалась так, что бросила собранные по пути травы, обернулась тенью и побежала, незримая для его глаз. Мысли в голове путались, и она придумывала сотни объяснений тому, откуда он знает её имя, но ни одно из них не казалось ей достоверным. Лишь единожды она оглянулась, чтобы посмотреть, не преследует ли он её, и замерла, увидев, что мужчина безвольно опустился на колени прямо на том месте, где стоял, и беззвучно плакал, только его крепкие плечи подрагивали.       Сама не ведая отчего, Ялнара тоже заплакала.       Она никому не рассказывала об этом случае, но не проходило и дня, чтобы не вспоминала о нём. Первое время боялась снова ходить через поле, к окраине леса, к людям. Потом сёстры начали интересоваться, почему она больше не собирает трав, растущих только в том урочище? Ялнара отмахивалась, но через пару месяцев её вновь потянуло в тот зачарованный край. Она преодолела страхи и вернулась.       Больше подобного не возникало и мужчину этого она больше не видела, потому со временем вовсе перестала бояться и даже с осторожностью вернулась к своему любимому развлечению — стала наблюдать за обывателями.       Жизнь их не менялась. Те же проблемы, те же ссоры, те же детские капризы и ворчания стариков. Но в один из дней, сидя на крепкой ветке старого дерева и созерцая пейзажи деревни, Ялнара услышала сплетни женщин, стирающих бельё на реке. Разговоры по воде разносились далеко, а потому Ялнара отчётливо слышала каждое слово.       — Помнишь, вчера вороны над болотами раскаркались? — сказала одна. — Были там наши сегодня. Всамделе труп нашли.       — Аркей помилуй! — взмолилась вторая. — Так кто же?       — По весне у нас проходимец останавливался, припоминаешь? Тот, который дочь искал, что ведьма похитила? Вот он-то. Забрёл в багульник и сгинул.       — Да как же он так…       — А я тебе скажу. Прав он был, вестимо, насчёт ведьмы-то. Муж мой сказал, что багульник в том месте цвёл необычно пышно, будто заколдованный. Наверняка его туда тёмным колдовством и заманило. Ведьму-то эту он сколько выслеживал, сколько кругами тут ходил? Вот она прознала и погубила его.       — Ой, жалко-то как! А ведьма-то, ведьма! Неужто где-то в наших краях обитает?       Но Ялнара уже не слушала. Она вцепилась в сук с такой силой, что не отодрать. Иначе упала бы, сражённая потрясением. Искал дочь, похищенную ведьмой.       Ялнарушка?..       Ялнара взвыла, с кроны вспорхнули перепуганные птицы. Женщины на реке заозирались и стали молиться Богам. В деревне залаяли собаки.       Тем вечером ведьма Шекинх не дождалась свою любимую воспитанницу в ковен. Они с сёстрами обыскали все окрестности, применяли магию, но Ялнара исчезла без следа, будто никогда её и не было.