4.

Мин Юнги казался человеком, выросшим без капли тепла. Суровость детского дома, где десятилетия дедовщины ковали выживших в ледяную сталь, стерла в нем все мягкое. Но первые шесть лет его жизни прошли иначе. Не в роскоши, а в бедности, но в семье – заботливой, любящей, славной. Именно эти годы, редкими осколками всплывающие в помутневшем рассудке по ночам, не дали ему стать чистым монстром. Они взрастили в окаменевшем сердце зернышко человечности. Иногда, в предрассветные часы, когда усталость снимала броню контроля, всплывало теплое: запах свежего хлеба, который пекла мать; звук неуклюжего отцовского смеха; ощущение шершавой, но бережной руки на голове. Эти обрывки прошлого были его проклятием и спасением. В моменты глубочайшего отчаяния его поэтической души, когда мир казался лишь грязной тюрьмой, это зернышко прорастало. Как хрупкая ромашка на каменистой почве, она раскрывала нежные, белые лепестки – спрятанные мечты о тихой пристани. Он видел их ясно: простой дом вдали от кровавых разборок и криминальных империй; чистый лист бумаги, ждущий стихов, а не отчетов о смерти; спокойный взгляд жены; смех своих, а не чужих детей. Этот мираж нормальной жизни, порожденный шестью годами давно утраченного тепла, был одновременно мучителен и сладок. Он напоминал, кем он мог бы стать, и обжигал тем, кем стал. И тогда, стиснув зубы, Мин Юнги давил хрупкий цветок воспоминаний, возвращаясь в свою реальность – реальность льда, стали и вечной готовности убить. Ромашка увядала, оставляя лишь горький привкус и щемящую пустоту там, где могло биться живое сердце. Автоматизм действий привел машину Юнги к промзоне, на самую окраину города. Среди полуразрушенных бывших заводов и заброшенных складов, словно забытый временем монолит, стоял нетронутый старостью ангар – его конечная точка. Выскользнув из машины, Мин тут же закурил, с горькой иронией отметив про себя, что его дорогой железный конь на фоне этого убогого пейзажа смотрится как минимум нелепо, а как максимум – как кадр из какого-нибудь депрессивного артхауса с Каннского фестиваля. Левая рука нащупала привычную, тяжелую рукоять пистолета под курткой, в то время как правая поднесла сигарету ко рту. Густой сизый дым, выдыхаемый в холодный воздух, лишь усиливал сюрреалистичность момента. Но долго предаваться размышлениям было некогда. Мин резко развернулся и твердым, целенаправленным шагом направился к массивной ржавой двери ангара. Внутри его уже ждали люди клана и один предатель, для которого встреча с Мином станет последней в жизни. — Здравствуйте, господин Мин, — почтительно, с глубоким, покорным поклоном поприветствовал его у входа молодой парень. Выглядел он на удивление тактично и собранно для такого места. — Вас уже ждут. — Хорошо, — коротко бросил Юнги, уже на ходу откладывая в голове мысль проверить этого юношу позже. Возможно, из него выйдет толк. Продвигаясь по длинному, слабо освещенному коридору, пропитанному запахами машинного масла, пыли и страха, мужчина на ходу скинул пиджак, сковывавший движения, и закатал рукава своей темно-синей рубашки. Элегантность элитной ткани теперь контрастировала с готовностью к грязной работе. Было бы неуважительно явиться на последующую деловую встречу в одежде, испачканной чужой кровью. В центре ангара, под ослепительно яркой лампой, привязанный к металлическому стулу, сидел когда-то верный человек клана. Теперь он был малоузнаваем: лицо превратилось в кровавое месиво, тело покрывали ссадины и гематомы. Нагота лишь увеличивала ничтожность человека, подсвечивая его слабость. Вид этого зрелища вызывал у Мина не жалость, а лишь глухое, подкатывающее к горлу отвращение. Отвращение к предательству, к слабости, к необходимости опускаться до этого свинства. – Чхве Хеныль, – голос Юнги прозвучал низко и почти задушевно, словно он обращался к старому другу. Он неспешно обошел кресло, его взгляд был холодным и аналитическим, будто изучал интересный экспонат. – А ведь когда-то ты клялся мне в верности. Глядя прямо в глаза. Я, знаешь ли, плохо забываю такие вещи. Пленник что-то пробормотал сквозь распухшие, окровавленные губы. Звук был бессвязным, полным боли и страха, напоминая Юнги о его власти и могуществе внутри клана и криминального мира. Темно-бордовая дорожка крови медленно сочится из разбитой губы мужчины, принося вероятно неимоверную боль и ощущение полной беспомощности. — Не слышу, — мягко произнес Мин, наклоняясь к нему так близко, что мог ощутить медный запах крови и кислый запах страха. — Говори четче. Кому ты продался? Кто дал тебе больше, чем твоя честь? Мин выпрямился и медленно начал натягивать черные кожаные перчатки. Контраст его белый узловатых пальцев и гладкой смоляной кожи вызывал к каждом находящемся в комнате страх и вожделение. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Привычные действия, изо дня в день. — Я… никому… — хрипло выдохнул Чхве Хеныль, и в его глазах мелькнул последний проблеск надежды на спасение. — Ох, как же я не люблю, когда мне лгут, — с легкой, почти театральной грустью вздохнул Юнги. Его рука молнией взметнулась и со всей силы врезалась в уже побитые и вероятно поврежденные ребра мужчины. Тот забился в конвульсиях, захлебываясь беззвучным криком. Юнги подождал, пока спазм пройдет, наблюдая с ледяным бесстрастием. – Видишь ли, у меня уже есть все данные. Все твои счета, все переговоры, все встречи. Мне нужен от тебя всего один ответ. Всего одно имя. Для подтверждения. Думаешь, я стал бы тратить на тебя свое время, если бы не был уверен? Это последний шанс сохранить хотя бы подобие достоинства. Он открыл строительный ящик для инструментов, но в специальных ячейках к строительству имел отношение только огромный и тяжелый гаечный ключ. Остальные места в чемоданчике были заняты вилкам, скальпелями, канцелярскими кнопками, пинцетами и другими странными вещами. Серебристый металл предметов переливался под искусственным светом лампы. — Я жду, Хеныль. Мое терпение не безгранично. — Не… не могу… — простонал предатель. – Они… убьют… мою семью… Мин Юнги покачал головой, и в его глазах впервые вспыхнул настоящий, неприкрытый гнев. Блять, невыносимый урод! — А я – нет? – его голос внезапно стал тихим и шелестящим, как лезвие ножа, разрезающего шелк. – Ты думал о семье, когда брал их деньги? Думал о семье, когда продавал наших людей? Нет. Ты думал только о себе. И сейчас ты будешь думать только о том, как бы остановить эту боль. И Мин начал работу. Методично, безжалостно, с пугающей точностью. Он не кричал, не злился внешне. Его движения были четкими и выверенными, как у хирурга, вскрывающего болезнь. Каждый удар, каждый щелчок ломающейся кости сопровождался тихими, спокойными вопросами. Он не просто причинял боль – он разрушал волю, стирал личность, превращал человека в сломанную куклу, способную лишь на рефлекторный ответ. И когда от предателя осталась одна сплошная, стонущая боль, он наконец выдохнул то самое имя. Слово, которое повисло в воздухе, наполненное ужасом и ненавистью. — Ли… Ли Тэджун… Наступила тишина. Мин Юнги замер. Казалось, даже воздух перестал вибрировать, ложась мертвыми слоями тишины. Он медленно выпрямился, отбросив окровавленный ключ с глухим лязгом. Он снял перчатки, испачканные в крови и в чем-то еще, и швырнул их в угол. Раздался оглушающий смех. Мин согнулся пополам. Окружающие глазами, полными шока и неверия, косятся на мужчину, стараясь не поймать ответный. И тогда по Мину прошлась видимая дрожь. Все его тело внезапно напряглось, как струна, готовая лопнуть. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, а на скулах запрыгали нервные тики. Глаза, которые до этого были просто холодными, теперь пылали абсолютной, немой яростью. В них не было ни капли человеческого – только чистая, неконтролируемая животная ярость. Не просто гнев на предателя. Это было нечто большее. Ли Тэджун. Это имя меняло всё. Он резко развернулся и с такой силой ударил кулаком по металлической стене ангара, что та с грохотом поддалась, оставив на ней вмятину. Дыхание его стало тяжелым и хриплым, как у загнанного зверя. Он стоял, отвернувшись от своего жалкого творения, плечи напряжены, вся фигура излучала такую мощную, разрушительную энергию, что даже его люди невольно отпрянули на шаг назад, испуганно переглянувшись. Видеть вечно холодного, отстраненного и строгого Мина таким – пугало. Ярость клокотала в нем, горячая и слепая. Ярость от того, что его предчувствия оправдались. Ярость от масштабов предательства. Ярость от того, что теперь ему предстояло делать. И сквозь всю эту ярость пробивалось леденящее душу осознание: игра только началась, и ставки в ней стали смертельно высокими.

…

Воздух в комнате сгущался, превращаясь в сизый, удушливый туман, сотканный из испарений пота, запаха кожи и тяжелого, животного душка секса. Этот смрадный нектар не притуплял чувства, но, казалось, распалял Юнги еще сильнее, будто подливая масла в и без того пылающий очаг его ярости. Каждый вдох обжигал легкие, каждый выдох выходил с хриплым усилием. Его тело, напряженное как тетива, обрушивалось на согнутую фигуру под ним с методичной, безжалостной силой. Ее тело отвечало на его натиск приглушенными вскриками, чем-то средним между хныканьем испуганного зверька и стоном от разрывающей внутренности боли. Но эти звуки лишь отдавались глухим эхом в его сознании, не трогая, не останавливая. Внутри него бушевало море, но не синее и свободное, а черное, как нефть, и вязкое, как расплавленный асфальт. Это была не просто страсть — это была первобытная ярость, клокочущая лава, которой требовался выход, цель, жертва. Мин впился пальцами в короткие, колючие черные волосы девушки, сжал их в кулак до хруста собственных суставов и резко рванул ее голову на себя. Шейные позвонки хрустнули, обнажив напряженную, влажную от пота шею. Ему нужно было видеть это — не ее лицо, нет, ему было плевать на ее залитые слезами глаза или перекошенный от боли рот. Его взгляд жадно скользил по выгнувшейся дугой спине, выискивая под тонкой, почти пергаментной кожей острые очертания лопаток, ребер, ключиц. Он хотел видеть каркас, архитектуру этого тела, хрупкую конструкцию, которую он мог сломать одним лишь неосторожным движением. В этом было его мнимое удовлетворение, его мрачная, ничтожная власть над тем, что он не мог контролировать в реальной жизни. Он вошел в нее сзади, как и планировал, намеренно лишая себя даже призрачной возможности встретиться с ней взглядом. Ему не нужно было лицо. Ему не нужна была личность, душа, имя. Он сознательно выбрал призрака — безликую тень, манекен для отработки своей ненависти. Девушка без лица была идеальным сосудом для его гнева, молчаливым свидетелем, который унесет все его демонов с собой в никуда. — Блять, только молчи, — рычал Мин, пытаясь сбросить липкое чувство внутри. — Только молчи, блять. Всего час назад администратор борделя, похожий на хищного паука в дорогом костюме, выстроил перед Юнги этот живой товар. Девушки в откровенном белье и на высоченных каблуках стояли безмолвными манекенами, а он, словно на автосалоне, расхваливал их «комплектации» и «характеристики», расхаживая взад-вперед с фальшивой улыбкой. И среди этого разложенного по полочкам разврата его взгляд зацепился за фигуру в глубине, в нише, погруженной в искусственный полумрак. Она стояла особняком, прислонившись к стене, закутанная в черное кружево, лишь подчеркивающее ее бледную, почти сияющую кожу. Темные, как смоль, волосы, остриженные в резкое каре с безупречной челкой. Огромные, подведенные стрелками глаза, полные не страха, а холодного, почти насмешливого вызова. Хищные, высокие скулы. Она была другой, но чертовски, до дрожи в руках и сжатия в груди, похожей на нее. На Лалису. Тот же тип холодной, хрупкой красоты, тот же ядовитый аромат власти и недосягаемости. — Ее, — голос Юнги прозвучал хрипло, сорвавшимся с самых глубин. Он даже не назвал имя, просто указал пальцем, как выбирают кусок мяса на рынке. В номере он был не просто груб. Он был жесток, с методичностью палача. Это не был секс. Это было наказание. Наказание этому телу, этому лицу, этому призраку, который преследовал его в каждом темном уголке его сознания. Он срывал с нее кружево, и звук рвущейся ткани смешивался с его собственным тяжелым дыханием. Его руки, привыкшие ломать кости и сжимать холодную сталь оружия, оставляли на ее белой, как полотно, коже синеватые отпечатки своих пальцев, следы своей невысказанной ярости. Он заглушал внутренний вой, этот нескончаемый рев бессилия и ненависти, физическим усилием, чужой болью, которую причинял с почти клинической точностью. А она... она принимала все это с тем же ледяным, пугающим спокойствием, что и ее двойник в реальном мире. Лишь изредка, в отражении в зеркале, он ловил в ее огромных, темных глазах мгновенную искорку животного страха, которую она тут же гасила, словно захлопывая стальную заслонку. Она знала его. Он бывал у нее и раньше, всегда в такие ночи, когда демоны внутри него вырывались на свободу и требовали кровавой жертвы. И это ее знание, это молчаливое понимание его самой грязной, самой жалкой слабости, обжигало его сильнее, чем любая физическая боль. Когда все кончилось, он отстранился, чувствуя не облегчение, а лишь леденящую пустоту. Он рухнул на спину, глядя в потолок, его тело было тяжелым и чужим. Девушка молча поднялась и, не оглядываясь, ушла в душ. Звук льющейся воды казался ему похожим на далекие аплодисменты, издевательские и беспощадные. И тогда отвращение подкатило к горлу новой, едкой волной — отвращение к себе, к этой жалкой, театральной попытке самоутверждения, к этому порочному кругу, из которого, казалось, не было выхода. Он лежал в роскошной комнате, пахнущей грехом и деньгами, и чувствовал себя более опустошенным, грязным и потерянным, чем когда-либо. Он пришел сюда, чтобы убить призрак, а лишь вогнал его еще глубже в свою душу, приковал к себе цепью стыда и саморазрушения. Ярость уступила место холодному, безразличному отчаянию, и это было куда страшнее.

…

После такого тяжелого дня ехать в логово Манобан приравнивается к самоповешению. Изощреннейший вид самоубийства придуманный человечеством. Мин бы с радостью отказался от такой приятной встречи, но обязанности перед боссом заставляют его ехать. Юнги лучше бы провел две недели подряд с Тэхеном и Чонгуком вместе, хоть это и адовая смесь, она лучше чем вечером в компании босса, его сумасшедшей подружки и кучки ничего непонимающих болванов после тяжкого дня. За последние сутки Мин почти ни секунды не чувствовал обычное для него спокойствие, холод и отсутствие. Чертовы эмоции преследовали его на каждом шагу. Обычно именно в такие дни Юнги думал, закинуться парочкой таблеток и попросить у Тэхена его лекарства от всего. Но черт! Он не может. Возможно почувствовав отвратительное состояние друг, Ким присылает короткое сообщение с простым смыслом: он будет в клубе Манобан через 10 минут и выпил бы с Юнги по стаканчику. Еще больше Мину везет, когда Лалиса не встречает его у входа, улыбаясь своей искусственной улыбкой и сияя идеально накрашенными губами. Видимо слишком занята, делает простой вывод мужчина. Золотое кольцо с каждым его визитом становится лишь прекрасней, но признавать, а там более говорить это Лалисе он не собирается. Поднимаясь на пару пролетов выше, Юнги занимает приватный столик, который благодаря его высокому статусу предоставляется ему моментально. Новая девушка администратор идет спереди от мужчины провожая его столу. Волосы цвета малины? Необычно. — Прошу вас, мистер Мин, — вежливо улыбается девушка, опуская голову в легком поклоне. — При возникновении любых вопросов обращайтесь. Хорошего отдыха! Только сейчас Юнги обращает внимание на ее одежду. Прямые брюки цвета слоновой кости и каблуки того же цвета делают ее ноги бесконечными, а верх открывает прекрасный вид на острые ключицы. Мужчина нигде не может найти ее бейджик. — Прошу прощение. Как к вам обращаться? — пытается звучать не слишком злобно Мин. Уже уходящая девушка разворачивается на каблуках и с легкой непринужденной улыбкой произносит: — Чеен. Пак Чеен, мистер Мин. Мужчина делает пометку в голове и бурчит хорошо, спасибо куда-то себе под нос. Тэхен появляется буквально через 5 минут, вносясь словно ураган. Его состояние Мин не может понять сам: Ким вроде эмоционален и энергичен, но при этом его сознание притуплено, как обычно бывает после товара, которое он продает. — Юнги, — глаза парня расширяются, толи от удивления, толи от испытываемого шока. — Город не затыкается. — Так, и? — флегматично уточняет Мин. — Голосов много, говорят разное. Я чувствую пиздец, — буквально падает в соседнее кресло, видимо переставая чувствовать собственное тело. Юнги знает, что у Тэхена такое бывает. Когда он курит, он улетучивается, для этого собственно этим и занимается. Чтобы чувствовать легкость и туман в голове, чтобы не думать и не слушать. — Хорошо, Тэхен. Приму к сведению, — Мину везет и девушка официантка именно в этот момент заходит с их заказом, отвлекая парня и смещая внимание на себя. Юнги считает, это спасением. Ким не отрывает глаза от молодой особы с шоколадными волосами, от ее отточенных движений, вежливой улыбки и тела. Лицо Дженни автоматически появляется на месте чужих светлых глаз и высоких скул. Это помешательство? Официантка под его взглядом покрывается мурашками. Мужчина становится похожим на хищника, на тигра во время охоты. Нахмуренные брови и острый взгляд из-под них настораживает, заставляет коленки дрожать, а девушка старается выполнить свои обязанности быстрей. Чужие глаза провожают ее до выхода, держат ее на крючке, пока она не теряется из чужого поля зрения.  — Дженни, избавляет меня от головной боли, — продолжая смотреть на выход, тихо проговаривает Ким, будто не до конца осознавая, что его мысли сформировались в осмысленное предложение, а губы выдали его, как на духу. Мин еле дергается от чужих слов, переводит взгляд на друга, пытаясь на чужом лице прочитать эмоции. Но там кроме растерянности и легкого испуга нет ничего. Просто ни-че-го. Бровь Юнги поднимается в заинтересованности автоматически, без его согласия. Холодная сдержанность мужчины сегодня весь день рушится, осыпаясь разбитым стеклом под ногами. — Тэхен, — предостерегающе говорит Мин, отставляя свой стакан. — Ты не понимаешь… Она слишком воодушевлена этой работой. Пришла ко мне с новой системой отмывания денег, — парень хмыкает, приподнимая в кривой улыбке уголок губ. — Она буквально видит их, она так фантастически креативно к этому относится. Я шокирован, Юнги… Смятение читается в каждом слове парня. Мин такого Тэхена не видел ни разу. И пахнет это пиздецом, вероятно не хуже, чем кричат голоса города. — Осторожнее, — тихо сказал Мин, отчего Тэхён наконец посмотрел на него. — Держи дистанцию. То, что я слышу, пахнет не работой, а стокгольмским синдромом. С обеих сторон. Тэхён замер, его взгляд прочистился на секунду, в нем мелькнуло понимание, почти страх. Но тут же его глаза снова затуманились. Он ничего не ответил, просто поднес свой бокал к губам. — Но она сидела и рассказывала, а в моей голове был штиль, — бурчит он в красивый стакан. — Тэхен, как твой друг, я должен сказать, что это очень странно и заводить какие-либо отношение с по факту заложницей опасно, но, как правая рука босса, мне кристаллически похуй, пока это не влияет на дела, — он вздыхает, берет паузу, чтобы приложить губы к стакану, отвлечься и решиться на следующее предложение. — А если начнет, то я не смогу перечить приказу Пака. — Юнги… — слабо подает голос Тэхен, когда мужчина уже поднимается со всего места, отправляясь на выход. Ким остается сидеть неподвижно, слова друга пытаются пробудить в нем здравый смысл и логику, но чертово тело орет о другом. Продолжает требовать спокойствия и тишину в голове. Его руки самостоятельно в карманы лезут. А через секунду зажигалка испускает огонь и поджигает самокрутку, которая раньше дарила спокойствие и чувство легкости. Но сейчас после двух затяжек лишь подкидывает угля в топку злости и раздражения. Тэхен понимает одно, теперь удовлетворение для него роскошь, за которую придется бороться.

…

Юнги раздражен. Он чертовски раздражен, блять. Идти по коридору и слушать отдаленные звуки музыки абсолютно не помогает напряженному мозгу. Это лишь больше вывод его из себя. Каким образом Тэхен умудрился упасть в эту девчонку? Сука! Никаких слов. Видимо вот первый этап пиздеца, о котором говорит город. Город не спал. Он никогда не спал. Он был огромным, пульсирующим организмом, залитым неоновыми ядами и опутанным стальными артериями скоростных шоссе. Днем он притворялся цивилизованным мегаполисом — сверкающим, вежливым, устремленным в будущее. Его стеклянные небоскребы были отполированными панцирями, за которыми прятались миллионы обезличенных жизней, тихих и предсказуемых, как биение метронома. Но с наступлением ночи город сбрасывал маску. Его истинное лицо, изъеденное пороками и шрамами прошлого, проступало сквозь тонкий слой лоска, как сквозь плохо зажившую рану. Неоновые вывески борделей и баров были не просто огнями — это были ядовитые железы, сочившиеся сладким наркотическим ядом, который заставлял забыться. Рев моторов на узких улочках Итэвона — его тяжелое, хриплое дыхание. А редкие, доносящиеся из-за запертых дверей крики — его сдавленный, больной кашель. Он был хищником. Величественным и старым, как сама история этой земли. Он впитывал в себя все: надежды и разочарования, слезы и пот, кровь, пролитую в темных переулках, и деньги, отсчитанные в тишине кабинетов с видом на бесконечное море огней. Он пожирал наивных и слабых, перемалывая их в пыль своими бездушными механизмами. Сильных же он испытывал, подставляя им под ноги то скользкий карьерный взлет, то обрывающуюся в пропасть ступень предательства. Его сердцебиение можно было услышать в грохоте поездов метро, несущихся в подземных чревах, — ровный, навязчивый ритм, под который жили миллионы. А его нервная система была сплетена из миллионов светящихся проводов и кабелей, по которым текли не только данные, но и шепоты заговоров, приказы о ликвидации, цифры на секретных счетах и крики о помощи, тонущие в информационном шуме. Одни районы были его начищенными до блеска когтями — безупречные аппарели «Ганнама», где в кафе с панорамными окнами за столиками из ценных пород дерева решались судьбы целых корпораций. Другие — старыми, плохо зажившими шрамами: лабиринты заброшенных заводов на окраинах, где воздух был густ от запаха ржавчины и отчаяния, а земля пропиталась кровью и страхом так глубоко, что уже не могла родить ничего, кроме сорной травы и новой порции насилия. Город знал все их тайны. Он был немым свидетелем и молчаливым соучастником. Он давал им власть, деньги, иллюзию контроля. Но требовал взамен душу. По кусочку. Каждый день. И они платили. Потому что в этом городе-хищнике, в этом организме, живущем по своим, древним как мир, законам, другого выбора просто не было. Можно было быть его господином, стоя на вершине одного из его стальных клыков. Или же — его жертвой, растоптанной на его безжалостном, холодном асфальтовом языке. Третьего не дано. Ярость все еще кипела в его жилах, когда Мин Юнги направлялся встречать Пак Минсока. Тяжелые, отмеренные шаги оглашали пустынный коридор, каждый звук эхом отражаясь от полированных стен. Он шел, сжимая кулаки, чувствуя, как адреналин от недавней пытки все еще свистит в ушах, смешиваясь с глухим рёвом ярости после разговора с Тэхеном. Он был готов к встрече с боссом — к сухим цифрам, холодной логике, чему-то, что он мог контролировать. Но Вселенная, казалось, решила поиграться на его нервах в этот день. Тень отделилась от стены в самом узком месте коридора, там, где свет был особенно скупым. И прежде чем он успел среагировать, она уже стояла перед ним, перекрывая путь. Лалиса. Словно материализовавшаяся из самого мрака его мыслей. Он замер, все его тело мгновенно напряглось, превратившись в одну сплошную готовую к атаке мышцу. Она не улыбалась. Ее лицо было серьезным, почти отрешенным, но в огромных глазах плясали чертики холодного торжества. — Мистер Мин, — ее голос был тихим, шелестящим, как лезвие, проведенное по шелку. — Какая своевременная встреча. Он не ответил, лишь смерил ее взглядом, полным немой угрозы. Но она не отступила. Вместо этого она сделала шаг вперед, нарушая его личное пространство, и стремительно, почти по-кошачьи, приподнялась на цыпочки. Ее пальцы впились в его предплечье, не давая отступить. Ее губы почти коснулись его уха, а шепот был таким тихим и четким, что каждое слово впивалось в сознание, как отравленная игла: — Я всё знаю, Мин. Знаю каждую куклу, каждую их слезу. Знаю, в какие ночи ты идешь к ним, чтобы выжить все из их тела. Она отстранилась, встретившись с его взглядом. В ее глазах не было страха. Была лишь леденящая душу уверенность и обещание чего-то неизбежного.