3.

— Мистер Мин, думаю, вам пора обновить корни. Словно между делом, бросила Манобан, проходя мимо гостиной. Здесь Мин Юнги ждал босса, механически пролистывая документы, ловя взглядом нужные цифры в отчетах своих людей. Пусть внешне Юнги казался расслабленным, почти спокойным, слова девушки подняли внутри настоящую бурю. Он знал, что давно пора в салон. Чонгук уже не раз норовил записать старшего самолично, но Мин отмахивался – «нет времени» – и растворялся в коридорах. Нужно спросить у Тэхена о хорошем парикмахере. — Спасибо за совет, — ровным, как лезвие, тоном откликнулся мужчина, даже не удостоив взглядом мельтешащую рядом фигуру. — Я до сих пор не понимаю, зачем вы вообще покрасились в этот… белесый. Язык не поворачивается назвать это блондом, — тонкие, изящные пальцы осторожно, почти не касаясь, приподняли прядь сухих, безжизненных волос. Рядом с Мином мягкая обивка дивана прогнулась под острыми коленками девушки, открывая мужчине откровенный вид на оголенную кожу. Лалиса была в коротких шортах, тонкой майке на бретелях и распахнутом шелково-кружевном халате. Бледная, упругая кожа манила взгляд, изгибы тела дышали соблазном и опасностью. Выразительные ключицы, острые, как лезвия, редко показывались из-под халата, когда майка прикрывала все. Ее тело было воплощением греховной гармонии – мягкие линии, плавно перетекающие в упругие формы. Теперь было понятно, почему ее выбрал Пак. Но для Юнги стиль ее общения, напускные манеры, само ее поведение – все это перевешивало красоту, подкатывая к горлу тошнотворный ком. Мин сидел недвижимо, словно изваяние, позволяя девушке делать с его волосами все, что угодно ее испорченной душе. Пусть даже отрежет. Ему было все равно. Юнги никогда не зацикливался на внешности, держался классики на работе, а на прически плевал с высокой колокольни. Волосы чистые, не лоснятся от жира и не лезут в глаза – для него это был максимум. В последнее время Чонгук и Тэхен, два назойливых выкормыша, при нем вовсю обсуждали его видение стиля и даже втянули в спор на новый цвет волос. Разумеется, в таком споре Юнги выиграть не мог, и через неделю его волосы были зверски обесцвечены. — Лалиса, я до сих пор не получал распоряжение не убивать тебя, — прозвучало тихо, но с ледяной четкостью. — Ты скучный, — выдохнула она, но в глазах мелькнул едва уловимый огонек – вызов или страх? Юнги знал: девушка играет в сложную игру, где он значил не больше пешки, пусть и чуть выше рядовой. Пусть Манобан карабкается по скользким ступеням преступного мира – если б не хотела, ее здесь давно бы не было. Юнги был уверен: к Паку она попала не случайно, хоть при первой встрече ее лицо и выдавало филигранный испуг. Лалиса – стратег, хладнокровно использующий любую возможность взобраться повыше. — В последнее время ваши отношения явно не благоухают свежестью, — бросил мимоходом появившийся на пороге хозяин дома. Он застегивал манжеты на своей безупречной рубашке из редкого хлопка, сшитой на заказ в эксклюзивном ателье. Пак Минсок. Лалиса моментально сорвалась с дивана и поплыла к нему грацией дикой кошки, готовой и ластиться, и выпустить когти. — Они и не должны, — ледяным тоном парировал Мин, будто напоминая боссу: работа – прежде всего. Все остальное – шелуха. — Мне так нравится, как на тебе смотрится этот галстук, — Лалиса прильнула к мужчине, обвивая его шею руками, ее губы почти касались его уха. Голос стал низким, медовым, нарочито громким, чтобы заглушить холодные слова Мина. — У меня даже ноги подкашиваются... Такой властительный... Такой недоступный... — Ее пальцы игриво поправили узел галстука – ее подарка, символа их связи. Она всем телом прижималась к нему, пытаясь раствориться, стать его тенью и одновременно его центром вселенной. Ее взгляд скользнул поверх плеча Минсока, бросив Юнги быстрый, едва заметный триумфальный взгляд. Смотри, он мой. Юнги подавил презрительную усмешку. Он знал, чем опасна Манобан. За миловидной маской, детскими ужимками и огромными, невинными глазами скрывалось нечто иное. Он видел отчеты: из одного из их клубников месяц назад вынесли человека с ножом в предплечье. Авторство приписывали именно ей. Пусть играет в свои игры, пока это не касается его или босса напрямую. Его это не волновало. Сколько бы лицемерных светских разговоров он ни поддерживал, приязни к этой девушке не испытывал. У него была работа, дела, своя жизнь и свои люди, о которых он заботился. Лалиса в этот круг не входила. И слава Богу. Она была хамелеоном, мастерски мимикрирующим под окружение, сливающимся с толпой, но всегда – всегда – притягивающим взгляд. Как ядовитая змея в траве. — Детка, — Минсок слегка отвел ее, но его пальцы мягко провели по ее щеке, — твои бизнес-решения доставляют мне удовольствие не меньше, чем ты сама. — В его голосе звучало одобрение, но взгляд оставался аналитичным, оценивающим. Он знал цену и ее красоте, и ее уму. В гостиной повисло тяжелое, наэлектризованное молчание. Лалиса, как привязанная, смотрела на Минсока, ловя каждое его слово, каждую микро-эмоцию. Юнги опустил взгляд на документы, но цифры расплывались перед глазами. Он чувствовал ее торжество, ее наглую демонстрацию власти над боссом – и, косвенно, над ним самим. — Юнги, — голос Пака вернул его к реальности. Спокойный, деловой. — Отчет по северным складам. Он готов? И что там с этим... недоразумением с таможней? Мин собрался, отбросив ядовитое присутствие Лалисы. Это была его стихия. Четкие факты, конкретные действия. — Готов, босс. — Он протянул стопку бумаг. — Ситуация с таможней урегулирована. Инспектор оказался... сговорчив после небольшого разговора с мной. Убытки минимизированы. — Он опустил детали «разговора». Минсок их и так знал. Пак кивнул, бегло просматривая первую страницу. Лалиса, почувствовав смену фокуса, с легкой, едва слышной досадой отошла к барной стойке, наливая себе воды. Но ее уши были насторожены, тело все еще слегка развернуто в сторону мужчин. — Хорошо, — заключил Пак, закрывая отчет. — Завтра утром детализируем. — Он посмотрел на Юнги, его взгляд стал жестче. — А теперь насчет корней, Мин. Ты похож на облезлого полярного волка. Завтра же запишись. Или я попрошу Тэхена тебя... сопроводить. В голосе босса не было места для возражений. Это был приказ. Юнги почувствовал, как Лалиса за его спиной замерла, прислушиваясь. Ее тихое, довольное дыхание было слышно в тишине. — Понял, босс, — Мин кивнул, стиснув зубы. — Завтра же. — Отлично, — Минсок повернулся к Лалисе, его выражение смягчилось, приняв привычную маску легкой, почти скучающей нежности. — Пойдем, дорогая. Нас ждут. Она тут же прильнула к нему, как железо к магниту, бросив Мину последний взгляд – смесь насмешки и предупреждения. Я здесь главная. Помни об этом. Дверь гостиной закрылась за ними. Юнги остался один в тишине, только стук его собственного сердца, тяжелый и гулкий, отдавался в висках. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ненависть к этой женщине, к ее играм, к ее влиянию на Пака поднималась волной. Но сильнее был холодный расчет. Играй, змея, – подумал он, глядя на закрытую дверь. – Но твой яд рано или поздно обратится против тебя. И я буду там, чтобы увидеть это. Он медленно поднялся, ощущая тяжесть в каждом мускуле. Завтра – парикмахер. А сегодня... сегодня нужно было проверить один старый отчет. Тот, где упоминался инцидент с ножом. Надо убедиться, что все улики действительно похоронены. И что ее имя нигде не всплывет. Пока не время. Но время придет. Он в этом не сомневался.

…

Чонгук для Мина навсегда останется ребенком. Каким бы высоким и взрослым ни вырос этот парень, Мин никогда не изгонит из памяти тот первый миг: испуганные, не по-детски огромные глаза, застывшие в полумраке чужой квартиры. Глаза маленького существа, внезапно осиротевшего в жестоком мире. Тогда Мин сам был тенью. Он слишком ярко высветился на радарах не тех людей и вынужден был затаиться. Его убежищем стала дыра на окраине – квартира на имя покойника, двадцать квадратных метров тоски и пыли. Спартанское существование, почти аскетическое: минимум контактов, никаких связей, только четыре стены и гулкая тишина. Для Юнги это был редчайший, вынужденный "отпуск" – передышка в бесконечной гонке за выживание и исполнением приказов. Он знал, что за стеной – женщина с сыном. Они были его единственными соседями, призрачными голосами в пустоте его изоляции. Поначалу их шум раздражал: топот маленьких ног, сдержанные разговоры, детский смех, пробивавшийся сквозь тонкие перегородки. Но постепенно этот фон обыденной жизни стал странным утешением. Он напоминал, что за пределами его клетки существует что-то иное, не окрашенное кровью и страхом. Он ловил себя на мысли, что ждет этих звуков, что их отсутствие настораживает куда сильнее. И вот настал тот день, когда тишина повисла тяжким саваном. Ни шагов, ни смеха, ни приглушенного голоса матери. Только гнетущая пустота, длившаяся весь день. А ночью – тихие, отчаянные всхлипы, доносящиеся из-за стены. Не рыдания, а звук загнанного зверька, потерявшего все. Этот звук впился в него когтями. Не рассудком, а каким-то древним инстинктом, глубже страха и осторожности. Его отпуск, его убежище – все перестало иметь значение перед лицом этой детской беды. Дверь в соседнюю квартиру была приоткрыта. Легкий толчок – и он вошел в тесный мирок, где спальня, кухня и детский уголок слились воедино под низким потолком. — Можно войти? — хрипло выдавил он из пересохшего горла,звук непривычный после дней молчания. Мальчик вздрогнул всем телом, резко обернувшись. Огромные, как у лесного оленя, глаза, красные от слез, но сухие сейчас, уставились на незнакомца с немым вопросом и глухой тоской. Лицо было бледным, почти спокойным, если бы не следы недавнего горя вокруг век. — Мама слишком долго спит, — тихо сказал ребенок, его голосок дрожал, но был лишен истерики. Просто констатация непонятного, страшного факта. За его спиной, на узкой койке, неестественно раскинувшись, лежало холодное тело женщины. Ее неподвижная фигура стала мрачным, трагическим фоном, на котором произошла судьбоносная встреча Мин Юнги и маленького Чонгука. Тихое самоубийство, побег от безысходности, обрекший сына на одиночество. В тот вечер Мин, человек, привыкший забирать жизни, сделал нечто немыслимое. Он взял за руку дрожащего мальчишку, подхватил его потрепанного плюшевого зайца и увел из квартиры смерти в свою мрачную берлогу. Решение пришло не сразу. Но, глядя в эти огромные, доверчивые глаза, Юнги ощутил щемящую пустоту собственного сиротства. Он решил дать этому ребенку то, чего был лишен сам: защиту, опору, шанс. Пусть даже в его извращенном мире. — ...и теперь эта Дженни Ким буквально живет у меня в кабинете. Не представляю, что с ней делать дальше, — голос Тэхена, окрашенный раздражением и растерянностью, резко выдернул Юнги из глубин памяти. Они сидели в полумраке VIP-ложи клуба. — Разве ты не пристроил ее к делам? — уточнил Мин, отхлебывая виски, пытаясь вернуть нить недавнего разговора друга. — Пристроил. И она, черт возьми, справляется на удивление хорошо. Но это... она как навязчивая тень! Я даже закурить не могу спокойно, чувствую ее осуждающий взгляд сквозь стену. — Неужто великий Ким Тэхен, повелитель ночи, дрогнет перед юной заложницей? — легкая, почти незримая усмешка тронула губы Юнги. Его взгляд, однако, оставался отстраненным, все еще наполовину в прошлом. Подход администратора прервал их. Мужчина в безупречном костюме склонился в почтительном поклоне, не обращая внимания на гостей босса. — Простите за беспокойство, мистер Ким, — тихо, но четко произнес он. — Мисс Ким обнаружила существенные несоответствия в контрактах на поставку. Настоятельно просит вашего немедленного внимания. — Mierda, — Тэхен с глухим стуком поставил бокал и резко поднялся, выражение лица смесь ярости и бессилия. — Видишь?! Вот о чем я! Каждые полчаса! Бросив на Юнги взгляд, полный немого отчаяния, Тэхен стремительно удалился с администратором. Мин остался один в глубоком, как пропасть, кожаном кресле. Его пальцы бессознательно сжали холодный стакан. Переливающиеся блики разноцветных огней клуба играли на черной коже рядом с ним. Они манили взгляд вниз, в гущу танцпола, где среди мельтешащих тел он мгновенно нашел его. Чонгук. Его мальчик. Смеющийся, беззаботный, живой. Рядом – тот самый друг, Чимин. Контраст был оглушительным. Шумный, яркий клуб – и тихая комната смерти давних лет. Взрослый парень – и тот испуганный кролик. В этой суматохе, под прикрытием музыки и темноты, Мин Юнги позволил себе на мгновение просто смотреть. Смотреть и помнить.

…

Чонгук чувствовал себя с Тэхеном поразительно свободно. Их отношения, некогда натянутые из-за разницы в возрасте и неумения принимать чужие границы, давно переплавились во что-то теплое и надежное. Оба были по натуре игривыми, строптивыми, заряженными на действие, и это создавало незримую связь. Теперь Чон видел в Киме не просто старшего – а друга, брата, соратника по духу. Именно через Тэхена парень и выбил для компании завидный столик в самый разгар пятничного вечера – место, о котором без связей с владельцем или кланом Пака можно было только мечтать. В телефоне Чонгука владелец клуба значился как «Тэ-хен», а правая рука Пака – как «Брать всегда! Юнги лучший хен в мире». Чонгук тщательно оберегал свою привилегированность от друзей. Он настоял, чтобы им не делали скидок, умолял Тэхена не подходить к их столику в образе хозяина заведения, и выторговал у Юнги обещание наблюдать за ними только с балкона, не спускаясь со своей смертоносной аурой вниз. Мин сдержал слово. Пару раз Чонгук ловил на себе тяжелый, изучающий взгляд, шедший сверху, из полутьмы VIP-ложи – словно луч радара, скользящий по знакомой цели. Он чувствовал это даже сквозь толпу. Тэхен же подходил пару раз незаметно, как тень. Не представляясь, он присаживался на краешек, выпивал с Чонгуком стопку принесенного с собой элитного виски, шутил дерзко и метко. Его шутки неизменно взрывали хохотом всю их компанию. Чимин списал его на еще одного колоритного хёна Чонгука. Пока не увидел, как Тэхен деловито скрылся за служебной дверью в сопровождении администраторов и двух безликих теней в черных костюмах – типичная свита власти. — У тебя… интересные хёны, Чонгук, — проронил Чимин скорее для себя, но друг уловил слова даже сквозь какофонию музыки и пьяных криков. — Тэ-хен? Он крутой! — Чонгук сиял. — Мы почти ровесники, понимаем друг друга с полуслова. С Юнги-хёном… по-другому. Он старше. Холоднее. Весь в работе по уши. Тэхен всегда выкроит минуту, сорвется на авантюру. С Юнги надо договариваться за месяц, сверяться с его адским расписанием. Он… очень занятой, — тепло, с ноткой гордости пояснил Чон. — А как ты с ними познакомился? В одной школе учились? — Чимин наклонился ближе, перекрывая грохот басов. Слышать от вечного шутника и балагура Чонгука такие искренние, почти нежные слова о ком-то было редкостью. Это цепляло. — Пошли курить! — резко сменил тему Чонгук и двинулся в сторону, нырнув в неприметный коридор, о существовании которого, казалось, знали лишь избранные. Они пробивались сквозь людское месиво танцпола, где тела, опьяненные свободой и алкоголем, сливались в единый пульсирующий организм. Коридор ветвился, как лабиринт. Чонгук уверенно сворачивал, миновал каменное лицо охранника у глухой двери – тот едва заметно кивнул ему, знакомое лицо. Последние сомнения Чимина рассеялись: Чонгук здесь свой, а Тэхен – куда больше, чем просто администратор. Чонгук с силой толкнул тяжелую железную дверь, и та отворилась с глухим, неохотным скрипом, открывая взгляду безлюдную ночную парковку для персонала. Резкий порыв холодного, уже осеннего ветра немедленно ворвался в душное помещение, заставляя обоих молодых людей непроизвольно вздрогнуть. Чон достал сигарету, долго и пристально вглядываясь в дрожащее, капризное пламя зажигалки, будто пытаясь прочесть в нем ответ на невысказанный вопрос, прежде чем наконец поднести огонь к кончику сигареты. Оглушающая тишина, наступившая после клубного ада, давила на уши, и только отдаленный гул басов напоминал о бушующем всего в нескольких метрах отсюда урагане жизни. — Мама… когда она умерла, — голос Чонгука прозвучал непривычно тихо, приглушенно и плоско, лишенный привычных красок, — Юнги… он был единственным, кто остался. Единственным, кому я… не побоялся довериться. — Он сделал глубокую, почти жадную затяжку, выпуская густую, тягучую струю дыма в сжимающую их со всех сторон темноту, будто пытался выпустить вместе с ней и часть тяжести, годами давившей на грудь. — А потом… все его люди стали по умолчанию и моими людьми. Его друзья – моими хёнами. Чимин молчал, прислонившись спиной к холодной, шершавой бетонной дверной раме, чувствуя, как леденящий холод проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Он не курил, лишь внимательно, почти болезненно сосредоточенно следил, как сизый дым из легких друга клубится и медленно растворяется в черноте ночи, а само лицо Чонгука застыло в непроницаемой, нечитаемой маске, скрывающей бурю, бушующую внутри. Ветер зло рвал пряди его темных волос, но тот, казалось, не замечал этого. — Мне… черт, мне очень жаль, Чонгук, — проговорил Чимин наконец, и его слова прозвучали неуклюже, но искренне, идущими от самого сердца, в котором клокотала странная смесь жалости, уважения и какой-то щемящей нежности. — Да уж… — Чонгук резко качнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя налипшую, липкую тяжесть прошлого. — Можно сказать, он меня усыновил. Я почти не знал его тогда. Совсем. Но он… у него уже все было. Деньги. Статус. Власть. И… он был каким-то нереально взрослым. Слишком взрослым. — Быстрый, испытующий, почти виноватый взгляд Чонгука скользнул по замершему Чимину, пытаясь оценить его реакцию. — Как будто само его детство у него кто-то украл. Или он сам его похоронил где-то очень глубоко. Перед его внутренним взором всплыла, проявилась, как фотография, картинка той самой первой квартиры хёна. Ледяная, стерильная, бездушная эстетика: только черный, белый, серый. Полное, тотальное отсутствие жизни, тепла, каких-либо намеков на личность. Ни безделушек, ни следов хобби, ни старой, зачитанной книги на подлокотнике кресла. Одна-единственная тарелка. Одна-единственная пара палочек. Одинокая ложка. Одинокий, сиротливо стоящий стакан. Забитая до самого отказа дешевым раменом полка – вот единственное слабое свидетельство обитаемости этого места. И эта давящая, кристальная, почти болезненная, хирургическая чистота. Но больше всего тогдашнего, маленького Чонгука ошеломил даже не аскетизм, а сам размер. Он попросту не знал, что в квартирах можно бегать! Что там может быть так много пустого, молчаливого, неиспользуемого пространства! Зачем хёну все эти комнаты, в которые он, казалось, даже никогда не заглядывал? Позже он случайно узнал, что Юнги и своей собственной спальней не пользовался. Приползал под утро, едва держась на ногах от усталости, и просто рухался на диван в прихожей – и мертвецки засыпал прямо в уличной одежде, в пыли и въевшемся запахе чужих улиц, табака и чего-то еще, сладковатого и металлического. Без ужина. Без душа. Без малейшего движения в сторону кровати. Просто живой труп на черной коже. — У вас… тут нет вторых палочек, — констатировал тогда маленький Чонгук, глядя широко распахнутыми, полными недоумения глазами, как высокий, замкнутый мужчина ставит перед ним парящую ароматную миску рамена и стакан чистой, словно слеза, воды. Предложить ребенку кофе или, боже упаси, виски – казалось тогда немыслимой, дикой дерзостью даже для такого, как Мин. — Да, — голос Юнги прозвучал таким же пустым, безжизненным и холодным, как и его квартира, просто механически отзеркаливая детское удивление, не внося в него никаких своих эмоций. — Ешь. Чон и начал, осторожно посматривая на неподвижно сидящего напротив мужчину, чувствуя странный, давящий груз вины, будто он ворует этот рамен, это тепло, это внимание. Говорить хоть что-то, задавать вопросы – не хотелось, не решался, ведь темные, пустые глаза напротив внимательно, неотрывно и безжалостно следили за каждым его движением, за каждым вздохом. Мин тогда, в тот вечер, и правда не понимал своих же собственных действий, не мог найти логичного объяснения, зачем он, мать его, забрал этого чужого, испуганного ребенка, притащил в свою берлогу, в свое единственное убежище. И уж тем более не мог понять, почему этот ребенок от него не сбежал, не закричал, а сидел сейчас тут, тихий и послушный, словно птенец. — Я думаю, что Юнги-хен… он на своем веку уже многое повидал, — осторожно, взвешивая каждое слово, делает вывод Чимин после долгого, тягучего, многословного молчания, повисшего между ними тяжелым покрывалом. Этот разговор явно не из простых, и тишина здесь – такой же полноправный, понимающий участник. — Слишком многое для одного человека. — Это чистая правда, — коротко, почти сжато резюмирует Чонгук, снова затягиваясь, но сигарета уже почти догорела, обжигая пальцы. — На самом деле… Я уже некоторое время встречаюсь с одной девушкой, — внезапно, набравшись смелости, решается выдохнуть Чимин, словно скидывая с плеч тяжелый мешок. — И кажется, что все это… ну, очень серьезно. По-настоящему. Чонгук резко, почти молниеносно поворачивает голову в сторону друга, врезаясь широко распахнутыми глазами в его смущенную, но светящуюся изнутри легкую, почти робкую улыбку. Эта новость слегка, но эффектно шокирует Чона. Его глаза непроизвольно становятся еще шире, а мягкие губы сами собой раскрываются в немом, изумленном звуке «о», который тут же уносится ветром. — Воу! Это… Неожиданно, — вырывается у него наконец, и в его голосе проскальзывает неподдельное, живое любопытство, моментально смывая с него маску отрешенности. — Для меня, если честно, тоже, — мягко, с легким, счастливым смущением хихикает Пак, глядя куда-то в сторону тускло горящих фонарей. — Я сам не думал, не рассчитывал, что из всего этого может выйти что-то большее, настоящее. Но, видимо, может. — А… а познакомишь? Нас? — Чон, кажется, даже забыл про сигарету, но вот она уже почти догорела, и он на автомате, движением, полным какого-то внезапного, братского доверия, протягивает другу чуть ли не последний, тлеющий окурок. Где-то на самом глубоком, ментальном уровне Чонгук прекрасно понимал, что Чимину было невероятно тяжело, страшно и волнительно сказать это вслух, поделиться таким сокровенным, обнажить душу. — Конечно, — Пак без раздумий принимает протянутый окурок, его пальцы на мгновение касаются пальцев Чона, и он делает короткую, символическую затяжку, принимая и этот дар, и это доверие. Горячий дым смешался с холодным воздухом, и в этом был какой-то странный, но пронзительный момент полного, безмолвного понимания.